Рецепция и экстраполяция как средства формирования и трансформации государственно-правовых систем

РОМАШОВ Роман Анатольевич Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов, Санкт-Петербург, Россия, ,

Актуальность проблемы, предопределившей выбор темы статьи, заключается как в теоретической дискуссионности, так и в практической значимости вопросов, связанных с пониманием таких базовых юридических категорий, как государство, право, преступление. Предлагается отойти от традиционной дифференциации названных явлений, изучаемых в качестве самодостаточных (автаркич-ных) теоретических моделей, абстрагированных от социально-культурной реальности, и в дальнейшем использовать метод синтеза, предполагающий внедрение в понятийный аппарат как теоретико-исторической, так и отраслевой и прикладной юриспруденции терминологической конструкции «государственно-правовая система», в рамках которой государство, право, преступление представляют структурно-функциональные элементы единого синтезированного целого [1].

В соответствии с предлагаемым подходом государство – это общественная организация и вместе с тем механизм публичной власти, порядок формирования и функционирования которых закреплен в позитивном публичном (государственном) праве. В свою очередь, право – это совокупность общезначимых и общеобязательных правил (стандартов) должного, недопустимого, возможного поведения, облеченных государством в нормативную форму и обеспеченных в своей реализации государственными гарантиями и санкциями. Получается, что преступление – это деяние, признанное (квалифицированное) таковым государством путем нормативного закрепления в уголовном законе.

Представляя собой интегрированную модель социально-политической организации, государственно-правовая система на определенных исторических этапах формируется (приобретает завершенное формальное структурирование) и видоизменяется (трансформируется) [2]. При этом сохранение формальных характеристик свойственно традиционным государственно-правовым системам, неизменным применительно к базовым формам (государственного правления, государственного устройства, системе юридических форм права, юридической технике правотворческой и правоприменительной деятельности) для трех и более поколений граждан (подданных) [3].

Трансформационные процессы имеют место в государственно-правовых системах переходного типа, характеризующихся изменяемостью вышеперечисленных форм и с равной вероятностью способных выступать в качестве предпосылок как эволюционных, так и революционных преобразований [4; 5]. В последнем случае революция представляет собой инструмент конфликтной межсистемной коммуникации, когда условием формирования государственно-правовой системы «нового исторического типа» является разрушение «старой», что автоматически влечет «пресечение» государственно-правового уклада, воспринимавшегося ранее как традиционный.

Рассмотрение процессов формирования и трансформации государственно-правовых систем как этапов жизнедеятельности «государственно-правового тела» предполагает, что, как и все «живое», это «тело», будучи когда-то сформированным («рожденным»), неизбежно трансформируется (либо «переродится», либо

«умрет»). В качестве средств формирования и трансформации государственно-правовых систем предлагается рассматривать экстраполяцию и рецепцию, по сути своей являющиеся инструментами заимствования и внедрения в национальную политико-правовую практику «иномирных» фрагментов.

Государственно-правовая система как теоретическая модель и «живое тело»

Ранее уже было отмечено, что представление о государстве, праве, преступлении как структурно-функциональных элементах синтезированной конструкции – государственно-правовой системы – актуализирует проблематику, связанную с представлениями о ее (системы) формировании и трансформации.

Применительно к государственно-правовым системам, относящимся к «западному» культурно-цивилизационному «кластеру», следует в качестве обособленных исторических типов выделять системы: древнегреческих полисов, древнеримской республики (империи), средневековых городов-государств и государств-королевств (kingdom). Начиная с XV в. западными мыслителями вводится в оборот термин state в значении «публичный порядок организации общества и осуществления публичной власти».

В отечественной политико-правовой истории на всех ее этапах имели место именно государственные – точнее, «государЬственные» – формы организации общества и публичной власти, применительно к англоязычной традиции являвшие собой вышеупомянутые kingdom, предполагавшие выстраивание централизованной бюрократической иерархии, на вершине которой находился персонифицированный юридически безответственный правитель, чья власть была фактически неограниченной, а должностное наименование (князь, царь, император, генеральный секретарь и т. п.) не имело практического значения, поскольку не меняло сущности институтов ни самой государственной власти, ни главы государства.

Будучи фактически тождественными по природе политической организации публичной власти и общества, российские государственно-правовые системы на различных исторических этапах качественно отличались друг от друга по формам внешнего выражения и по содержанию государственно-правовой традиции, положенной в основу национальной политико-правовой культуры.

С учетом отмеченного различия представляется целесообразным выделять в линейной «тысячелетней истории Российской Федерации» (ст. 67.1 Конституции РФ) три относительно самостоятельных цикла, два из которых (Российская монархия/империя, РСФСР/ СССР) являются завершенными, а третий (Россия – президентская республика) – длящимся. Каждый из выделенных циклов характеризуется качественно отличающейся от других моделью государственно-правового устройства. При этом различия носят как формальный, так и содержательный характер. С учетом выделенной в названии раздела метафоры – «живое тело» государственно-правовой системы – следует говорить о формальных аспектах ее понимания как о способах материального (телесного) воплощения. Соответственно, содержание «телесной оболочки», наполняющее ее «жизненной» (юридической) силой, определяется национальной культурой, в основу которой положены закрепленные на государственноидеологическом уровне ценностные приоритеты, которые могут носить как традиционный, так и дискретный (модернистский) характер.

Как уже отмечалось ранее, формальными характеристиками государства являются формы государственного правления и государственного устройства. Применительно к праву следует разграничивать материальные (формальные источники национального права) и процессуальные (юридическая техника правотворческой/законодательной и правоприменительной деятельности) формы.

«Жизнеспособность» юридических форм государства и права непосредственно зависит от фактического достижения целей, задающих векторальную направленность «приложения» их юридической силы. В предложенной нами теоретической концепции «реалистического позитивизма» отмечается, что все государственно-правовые формы подразделяются на действительные и действующие [6].

Действительные формы государства (государственные органы и учреждения) и права (легализуемые государством формальные источники национального права), существуя в реальном времени, могут либо вообще не оказывать регулятивно-охранительного воздействия на общественные отношения, либо действовать с низкой степенью эффективности. В качестве примера подобной малоэф-фективности применительно к государству можно привести действия государственных структур, отвечающих за организацию пассажирских авиаперевозок, в условиях масштабной хакерской атаки на столичные аэропорты в июле 2025 г.1 Говоря о бездеятельности (в плане обладания формальной юридической силой) источников права, представляется возможным, в частности, указать на ст. 353 УК РФ «Планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны». Очевидно, что война как разновидность конфликтного взаимодействия не тождественна преступлениям, совершаемым конкретными физическими лицами в условиях «военного времени». С учетом того, что основополагающим принципом уголовной ответственности является рассмотрение в качестве субъектов преступления, а значит и «адресатов» уголовных наказаний, исключительно физических лиц, не вызывает сомнений то, что применить на практике данную статью не представляется возможным, о чем свидетельствует «нулевая» практика ее применения в процессе судопроизводства.

Функциональные (действующие) государственно-правовые институты представляют собой инструменты, применение которых в процессах правового регулирования и охраны влечет наступление реальных юридически значимых последствий в отношении непосредственно заинтересованных в этих последствиях субъектов (физических и юридических лиц). Функциональная действенность государства и права определяется мотивацией как индивидуального, так и коллективного поведения. При этом в упрощенном виде все поведенческие мотивы могут быть условно сведены к двум психологическим факторам: субъективной пользе от правомерного поведения и субъективной опасности, возникающей вследствие совершения правонарушений.

Рецепция и интерполяция в системе методов обеспечения «жизнедеятельности» государственно-правовой системы России

Принимая за основу дальнейших рассуждений теоретическую концепцию циклического полито- и правогенеза, следует выделить в качестве инструментов формирования и трансформации государственно-правовых систем методы рецепции и интерполяции, широко применяемые как в традиционных (стабильных), так и в переходных (дискретных) политико-правовых образованиях [7; 8; 9].

Понимание рецепции права в большинстве случаев происходит в контексте рецепции римского права в европейское. При этом исследователи отмечают, что посредством рецепции на европейскую почву переносились не только и не столько наименования и формы римских правовых институтов, сколько традиции и ценности, сложившиеся в исторической правовой традиции Великого Рима, возврат к культурному наследию которого был главенствующей целью эпохи европейского Возрождения [10; 11; 12].

Представление о рецепции права как о коммуникативном процессе, в ходе которого происходит заимствование государством-«реципиентом» той или иной юридической формы у государства-«донора» с последующим ее внедрением в национальную правовую систему, актуализирует проблему «совместимости» стран с различными культурно-правовыми «кодами» [13]. Если для западноевропейских стран, бывших в свое время колониальными владениями Римской империи и в подобном качестве являвшихся элементами римской имперской культуры, заимствование ее правового наследия было логичным и оказывало позитивное влияние на формирование национальных государственно-правовых систем буржуазного типа [11], впоследствии вошедших в семью романо-германского права, то для государственно-правовых систем, сложившихся под воздействием внешних и внутренних факторов и с римской цивилизацией не связанных, заимствование формальных институтов римского права либо не приносило ожидаемого положительного эффекта, либо, напротив, обусловливало деструктивные последствия.

Национальное централизованное русское государство Московское царство всея Русь в качестве точки отсчета использовало хроники Великого княжения, впоследствии – царствования Ивана III (1440–1505) [14]. Именно с ним было связано преобразование княжеской формы правления в царскую. При этом, что особенно важно, на смену удельному княжению (первоначально Иван III именовался великим князем Московским и Владимирским) приходит всероссийское царствование (Иван – Божией милостию государь всеа Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Югорский, и Пръмскы, и Болъгарский и иных) [15, с. 119].

Получив единый государственный суверенитет, а вместе с ним и формальный государственно-правовой статус царства всея Руси, государственно-правовая система России начала активно перенимать иностранный опыт, уделяя первоочередное внимание привлечению на службу русскому царю зарубежных военных специалистов и заимствованию военных технологий. При этом, в отличие от рецепции , предполагавшей заимствование институтов и организационно-управленческих принципов, ранее доказавших свою функциональную эффективность в условиях культурно совместимых государственно-правовых систем, «вышедших» из Римской цивилизации, «молодая» Россия, с одной стороны, пыталась противопоставить европейской христианской традиции собственную русскую православную концепцию государственного мироустройства («Москва – третий Рим»), с другой стороны, осознавала собственное культурное «отставание» практически во всех областях общественно-политической жизни, пытаясь «догнать и перегнать» европейский Запад за счет экстраполяции технических, административно-политических, культурных «брендов», «механически» копируемых с иностранных носителей и столь же «механически» внедряемых в практику российской политико-правовой и культурно-технологической жизни [16]. Массовое включение в деловой русский язык иностранных терминов, использование разговорного французского в качестве языка

«элитарного» общения, создание научных и образовательных учреждений по образцу и подобию западноевропейских аналогов – эти и другие примеры, характеризующие процесс становления и развития российской монархической (имперской) государственно-правовой системы, достаточно наглядно свидетельствуют о ее стремлении к европеизации. При этом в качестве основного средства выступала экстраполяция западных политико-правовых форм, наполняемых отличным от аутентичного национальным смысловым содержанием.

Формирование в России государственно-правовой системы нового исторического типа (РСФСР/СССР) основывалось на экстраполяции научных взглядов, сформировавшихся в рамках марксистской научной школы, объединившей «три источника» (В.И. Ленин): немецкую классическую философию, классическую английскую политическую экономику и французский утопический социализм. Отцы-основатели советской государственно-правовой системы, провозгласив марксизм «не догмой, а руководством к действию» (В.И. Ленин), использовали научное учение в качестве практического инструмента социально-политического преобразования, фактически уподобившись в своем стремлении к построению «земного коммунистического рая» иезуитам, воплотившим мечту Т. Кампанеллы о «Городе Солнца» в расположенном на территории современного Парагвая государ-стве2, что интересно, просуществовавшем более 100 лет, то есть больше, чем равнодушная к пропагандистским сентенциям история отвела «союзу нерушимому республик свободных, сплоченных навеки Великой Русью».

Формирование Российской Федерации как государственно-правовой системы постсоветского типа было связано, с одной стороны, с экстраполяцией и конституционным закреплением ряда западных государственно-правовых институтов (система разделения властей с выделением в качестве самостоятельной ветви президентской власти; определение человека, его прав и свобод в качестве высшей ценности; признание прав человека естественными (возникающими у индивида с рождения и не зависящими в своей реализации от государства и непосредственно-действующими) и др.), а с другой – с провозглашением и опять-таки закреплением на конституционном уровне правопреемства с СССР (ст. 67.1 Конституции РФ). Последнее обстоятельство, по логике, предполагало бы использование рецепции советского права с последующим его внедрением в формирующуюся правовую систему современной России, однако политико-правовая практика наглядно свидетельствует об обратном.

Если понимать рецепцию в предлагаемом нами контексте, то следует рассматривать в качестве государства-«донора» не СССР, а Российскую империю. Причем культурное сходство между этой государственно-правовой системой и той, которая сложилась в современной России, носит в достаточной степени наглядный характер.

Сравнивая формы правления, сложившиеся в Российской империи и Российской Федерации, с точки зрения функций главы государства, нетрудно заметить, что исключительные правомочия («империо» – у императора, прерогативы – у президента) российского императора и российского президента во многом совпадают [17]. Существенным отличием является наследственный характер транзита императорской власти, означающий, что «императорской дееспособностью» может обладать только представитель царствующей династии. «Президентской дееспособностью» в современной России обладает любой гражданин , соответствующий формальным требованиям, определенным в ч. 2 ст. 81 Конституции РФ. Безусловно, данное обстоятельство свидетельствует о формальном гражданском равноправии в сфере организации народного представительства в высших эшелонах государственной власти. Однако принимая во внимание «молодость» и, как следствие, недостаточную степень «гражданской зрелости» российской демократии наряду с высокими коррупционными рисками, сопровождающими процессы формирования и функционирования государственных органов, нельзя исключать возможности занятия высшего положения в вертикали власти случайным либо, что еще более нежелательно, недобросовестным гражданином, руководствующимся в своей деятельности не общегосударственными, а узкоэгоистическими интересами.

Сравнительный анализ форм государственного устройства в рассматриваемых государственно-правовых системах так же позволяет говорить об их сущностном сходстве. И в Российской империи, и в Российской Федерации имели место совмещенные в едином и неделимом общероссийском пространстве государственной юрисдикции национальные (в Российской империи – «национальные края»: Великое княжество Финляндское, Царство Польское и др., в Российской Федерации – национальные республики, автономные округа, автономная область) и политико-территориальные образования (в Российской империи – губернии, области, в Российской Федерации – края, области, города федерального значения). Осуществленная в 1918 г. конституционная экстраполяция модели федеративного государственного устройства применительно к РСФСР носила сугубо формальный характер. В реальности Россия никогда не была «федерацией национальных республик», несмотря на то что именно такая ее характеристика закреплена в Конституциях РСФСР 1918 и 1925 гг. Если же проводить сравнительный анализ конституционных положений российских конституций 1978 и 1993 гг., то можно обнаружить, что в Советской России автономные области и автономные округа не обладали статусом субъектов (в ст. 71 Конституции РСФСР 1978 г. определялось, что автономные области входят в состав краев, а автономные округа – в состав краев и областей), что не помешало им впоследствии (в результате печально известного «парада суверенитетов») не только обрести самостоятельный статус субъектов Федерации, но и занять среди них приоритетное положение путем самопровозглашенного изменения статуса «автономная область» на «республика-государство» (за исключением Еврейской автономной области). Получается, что заимствованный из западного (США) конституционализма принцип федерализма в условиях «единой и неделимой России» на всех исторических этапах рассматривался исключительно в теоретическом плане, не имея практического значения для иерархической модели административно-территориального устройства страны, в рамках которой регионы безусловно подчинялись центральной (имперской, федеративной) вла- сти, не обладая сколько-нибудь значительной степенью автономии.

Переходя к анализу использования методов рецепции и экстраполяции в процессах правотворческой и правоприменительной деятельности, вновь обратим внимание на сходство имперской и постсоветской государственно-правовых систем.

Применение метода рецепции можно продемонстрировать на примере рассмотрения юридической техники законотворческой деятельности.

И в Российской империи, и в Российской Федерации законы принимались и в настоящее время принимаются Государственной Думой и вступают в юридическую силу только после их подписания главой государства. Конечно, есть и отличия. В частности, в имперской государственно-правовой системе принятые Думой законы одобрялись Государственным советом, а в современной России – Советом Федерации. Однако это отличие носит в большей степени формальный, нежели концептуальный характер. Важнее другое: и российский император, и российский президент выступал и выступает не только в качестве «элемента» законотворческого механизма3, но и в качестве субъекта законотворческой деятельности, наделен исключительными правомочиями, связанными с изданием указов по предметам законодательного регулирования. В Основных государственных законах закреплялось положение: «Государь Император издает непосредственно указы и повеления как в отношении имуществ, личную Его собственность составляющих, так равно в отношении имуществ, именуемых Государевыми, кои, всегда принадлежа Царствующему Императору, не могут быть завещаемы, поступать в раздел и подлежать иным видам отчуждения» (ст. 9). В отношении Президента России его право на восполнение пробелов в законодательстве подтвердил Конституционный Суд РФ, определивший, что «по вопросам, касающимся си- стемы федеральных органов исполнительной власти, не урегулированным законодателем, Президент Российской Федерации может издавать указы, которые не должны противоречить Конституции Российской Федерации и федеральным законам»4.

Метод экстраполяции был использован в ходе трансформации правоприменительной системы постсоветской России и связан с «возрождением» институтов мировых судей и судов с участием присяжных заседателей. Причем внедрение в федеральную судебную систему регионального института мировой юстиции носило сугубо прагматический характер и имело своей основной целью «разгрузить» городские (районные) суды, возложив на плечи мировых судей рассмотрение «малозначимых» дел. Что же касается судов присяжных, то и в Российской империи, и в Российской Федерации их организация была следствием временной либерализации государственно-правовой системы. Соответственно, по мере «умирания либеральной идеи» их практическое значение в качестве системы, «конкурирующей» с обвинительным профессиональным уголовным правосудием, неуклонно снижалось.

Выводы

• 1.    Государственно-правовая система – это синтетическая теоретическая конструкция, созданная путем интегрирования институциональных понятий «государство», «право», «преступление». Применительно к государственно-правовой системе не имеет смысла дискутировать о первичности либо приоритетности государства и права. Столь же бессмысленно говорить о реальной возможности «окончательной победы» государства над преступностью, поскольку последняя является объективной составляющей права, в своей криминальной сущности и юридической форме определяемой государством.

• 2.    В своем генезисе государственно-правовая система минует этапы формирования и трансформации, объединенные в традици-

• онные и дискретные циклы. Традиционные циклы характеризуются неизменностью формальных критериев и ценностных приоритетов, сложившихся и сохраняющихся в трех и более последовательно сменяющихся поколениях граждан (подданных). Дискретные циклы связаны с «разрывом» сложившейся традиции и возникновением государственно-правовых систем переходного типа. В условиях государственно-правового «перехода» возрастает значение методов рецепции и экстраполяции, предполагающих заимствование у систем-«доноров», с последующим внедрением в системы-«реципиенты» иных по отношению к ним юридических форм и содержательных сущностей.

• 3.    Рецепция государственно-правовых институтов предполагает коммуникацию культурно «совместимых» систем «доноров» и «реципиентов». Для государственно-правовых систем коллективного Запада такими системами являются Римская цивилизация, Западная Европа эпохи Возрождения и протестантско-буржуазной революции. В отечественном полито- и правогенезе целесообразно говорить о рецепции государственно-правовых институтов Российской империи в систему постсоветской России.

• 4.    Экстраполяция, в отличие от рецепции, связана в большей степени с «переносом» в правовую систему государства, осуществляющего заимствование, юридических форм, наполняемых затем отличным от аутентичного смысловым содержанием. Задействование экстраполяции имеет целью декларирование стремления системы-«реципиента» к восприятию накопленного и апробированного «донором» опыта. При этом нередко на практике складывается ситуация, когда экстраполированные и аутентичные формы качественно отличаются.

• 5.    Современная российская государственно-правовая система продолжает находиться в переходном «постсоветском» состоянии [4], осложняемом неопределенностью стратегических перспектив развития, что в первую очередь связано с «персоноцентристской» моделью государственно-правового устройства. В складывающейся ситуации целеполагания предметные сферы применения методов рецепции и интерполяции являются перманентно изменяющимися, что негативно влияет на их эффективность как средств эволюционной трансформации государственно-правовой системы Российской Федерации.