Ритуальные комплексы восточного ареала пахомовской культуры на памятнике Тартас-1 (Обь-Иртышская лесостепь)

Всё, что непонятно, то культовое.

Г. Чайлд

С момента открытия памятника Тартас-1 прошло 10 лет [Молодин и др., 2003, с. 441-446]. За эти годы здесь было исследовано 518 разновременных и разнокультурных захоронений, включающих памятники усть-тартасской, одиновской, кротовской, позднекротовской, андроновской, ирменской, пахомовской культур эпохи бронзы, а также на завершающей стадии гунно-сарматского, древнетюркского времени и кыштовской культуры позднего средневековья.

За прошедший полевой сезон было вскрыто 26 захоронений. Особый интерес представляют собой два ритуальных комплекса эпохи поздней бронзы (восточный ареал пахомовской культуры), исследованных в этом году на памятнике.

Один из них приурочен к ЮВ краю мыса коренной террасы правого берега р. Тартас, на котором расположен памятник.

Второй расположен примерно в 30 м к северу от первого, в глубине террасы. Важно отметить, что керамика пахомовского типа встречается в культурном слое в пространстве между ними. Не исключено поэтому, что наше деление на два комплекса может быть условным.

Первый объект представлял собой скопление фрагментов керамики, обожженных костей и зубов лошади и коровы, залегающих компактным скоплением. Особое место занимает найденный здесь же бронзовый наконечник копья с прорезанным пером. Наиболее близкой аналогией по организации сакрального пространства можно считать жертвенное место сузгунской культуры Хутор Бор-1 [Труфанов, 1983, с. 63–66, рис. 2].

От второго комплекса до нас дошло значительно больше информации, позволяющей предложить реконструкцию объекта и, в первом чтении, представить его семантическую нагрузку.

Данное сооружение представляет собой прямостенную наземную конструкцию подпрямоугольной формы площадью приблизительно 10 x 15 м, около 150 кв. м. Об этом свидетельствует прекрасно прослеживаемая система столбовых ям, расположенных по периметру конструкции (рис. 1). Менее отчетливо читаются два ряда столбовых ям в центральной части конструкции. Тем не менее, наличие опорных столбов внутри помещения не вызывает каких-либо сомнений. В центральной части сооружения выявлены три прокала овальной формы, вероятно остатки костров.

Внутри помещения, а также за его пределами, вероятно, вплотную примыкая к стене, располагалась серия ям, связанная с обрядовой или хозяйственной деятельностью человека, поскольку содержит культурные остатки. Все эти ямы имеют, как правило, аморфную форму. Кроме того, они различны по глубине, часто с достаточно сложной конфигурацией дна. В ямах обнаружены остатки мясной и рыбной пищи, фрагменты раздавленных сосудов и некоторые находки, о которых следует сказать особо. Выполненные определения костей и зубов животных показывают, что доминирующая их доля принадлежит лошади и корове*. Чрезвычайно важно, что вместе со скоплением костей коровы, в непосредственной близости от ям № 532–535, обнаружены фрагменты тазовых костей человека. Данные находки человеческих костей в пределах комплекса являются не единственными, что позволяет интерпретировать их как остатки жертвоприношений. Мы имеем в виду, вероятно, относящуюся к комплексу и маркированную нами как захоронение № 517 небольшую, овальной формы, яму, в заполнении которой вместе с фрагментами пахомовской керамики обнаружена пяточная кость взрослого человека. Кроме этого, найдена чешуя рыб, принадлежащая, по-видимому, щуке (не исключено, что первоначально это были чучела рыб, включающие головы и шкурки, поскольку кости скелетов отсутствуют).

Культурно диагностирующей и наиболее массовой находкой являются фрагменты керамики пахомовского типа. Это не раздавленные сосуды, но зачастую крупные их фрагменты, позволяющие реконструировать всё изделие (рис. 2, 4, 5 ). Без учета полной обработки керамического комплекса можно констатировать, что сосуды отчетливо делятся на две группы. Первая, доминирующая, представлена плоскодонной гребенчато-ямочной посудой горшковидной формы, весьма напоминающая сузгунскую. Вторая – андроноидная, приближающаяся к андроновской (федоровской) и близкая к ней по «нарядной», меандровидной орнаментации. Встречаются и фрагменты синкретичные по форме (имеющие уже устойчивую позднебронзовую форму) и орнаменту, где имеет место сочетание на одном сосуде (на разных его участках) обеих традиций.

Все вышесказанное позволяет видеть абсолютные аналогии полученной керамике с посудой пахомовской культуры, с той лишь, пожалуй, разницей, что на пахомовских поселенческих памятниках, по данным

керамики □ фрагмент литейной формы • фрагмент тигля (глина) ♦ отщеп (камень) А КОСТИ животных г зуб животного (лошадь?) — скребок (камень) ♦ скопление костей рыбы » наконечник копья (бронза) • кости человека д орудие (кость)

Рис. 1. Могильник Тартас-1. Ритуальный комплекс № 2.

О.Н. Корочковой, доминирует «нарядная», т.е. андроноидная керамика [2010, с. 56–60].

В правобережном Прииртышье ближайшие аналогии данному керамическому комплексу мы находим на недавно открытом и исследованном В.В. Бобровым поселении Ложка-6 [Бобров, Моор, 2011, с. 139–141, рис. 1], а также на могильнике восточного варианта пахомовоской культуры Старый Сад [Молодин, Нескоров, 1992, с. 93–97].

Специфической деталью выявленных комплексов является наличие в обоих случаях бронзовых наконечников копий (или дротиков) (рис. 2, 1, 2 ). Оба наконечника - втульчатые. Они имеют короткую резко расширяющуюся к основанию втулку и двухлопастное перо, в первом случае прорезное, во втором – сплошное. Весьма вероятно, что помещение наконечников в сооружение имеет определенную семантическую нагрузку. Аналогичные наконечники характерны для западносибирских культур, для памятников конца бронзового века [Матющенко, 1974, рис. 25].

Рис. 2. Находки из ритуальных комплексов могильника Тартас-1.

1 – бронзовый наконечник копья из ритуального комплекса № 2;

2 – бронзовый наконечник копья из ритуального комплекса № 1;

3 – костяной предмет; 4, 5 – керамика из ям ритуального комплекса № 2.

Выраженной особенностью второго комплекса являются обломки трех литейных тиглей и фрагменты глиняной литейной формы, вероятно, для отливки копья с прорезным пером, что позволяет видеть семантическую связь иррациональных ритуалов с бронзолитейной деятельностью. Устойчивые связи культовых комплексов и следов металлообработки прослежены в синхронных и более ранних памятниках Прииртышья и Зауралья [Сальников, 1949, с. 94-95; Эдинг, 1940, с. 14; Труфанов, 1983, с. 66]. Причем, в некоторых случаях отмечается практически такой же набор инвентаря, включая копья ананьинского типа [Сальников, 1949, с. 95].

Из других находок обращает на себя внимание костяной предмет, представляющий собой кость ноги животного с аккуратно отпиленными эпифизами, возможно, предназначенный для каких-то сакральных действий (рис. 2, 3 ).

Таким образом, перед нами, скорее всего, ритуальный комплекс пахо-мовской культуры, несомненно, представляющий собой уникальное явление не только для данной культуры, но и для эпохи поздней бронзы Западно-Сибирского региона в целом.

Уместно предположить, что к святилищу могут иметь непосредственное отношение примыкающий к сооружению с севера выраженный ряд вторичных захоронений своеобразных по своей погребальной практике и инвентарю.

Несмотря на то, что надежные выделения критериев древних святилищ остаются не определенными [Савинов, 2007, с. 88], рассматриваемые комплексы резко отличаются по ряду параметров от поселенческих. Вместе с тем они имеют несомненную специфику по сравнению с западносибирскими памятниками подобного рода, выделяемыми исследователями для Западно-Сибирского региона, в том числе для эпохи финальной бронзы [Потемкина, 2007, С. 197–222]. Данное обстоятельство лишний раз демонстрирует, по-видимому, значительную вариативность подобных центров, чрезвычайно малую источниковую базу, позволяющую служить некими эталонами для надежного и обоснованного выделения подобных объектов.

Тем не менее, специфика исследованных на памятнике Тартас-1 ритуальных комплексов (или комплекса?), с нашей точки зрения, очевидна для того, чтобы интерпретировать их как поселенческие. Первостепенной задачей на сегодняшний день является детальная обработка всех полученных данных и их осмысление с попыткой интерпретации и семантической реконструкции.