Роль Китая в формировании нового баланса сил в Центральной Азии
Журнал: Общество: политика, экономика, право @society-pel
Рубрика: Политика
Статья в выпуске: 9, 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье исследуется роль Китая в изменении баланса сил в Центральной Азии. В отличие от ученых, сводящих позицию конкретного государства к военной мощи или к простой сумме торговых показателей, автор предлагает операциональную модель характеристики стран, состоящую из пяти групп индикаторов, в числе которых: экономическая зависимость, инфраструктурная связанность, институциональная плотность, безопасность и дипломатическая субъектность государств региона. На основе сравнительного анализа Китая, России, ЕС и США, а также кейсов Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана показано, что Китай формирует наиболее устойчивый экономико-инфраструктурный полюс влияния, но не превращает регион в монолитную сферу контроля. Центральноазиатские государства используют китайский фактор для диверсификации маршрутов, торговли и внешнеполитических связей, однако степень их маневра различается: Казахстан и Узбекистан обладают более широкой переговорной автономией, тогда как Кыргызстан и Таджикистан сильнее чувствительны к долговым и инфраструктурным ограничениям.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152235
IDS: 149152235 | УДК: 327:339.9(510:5-191.2) | DOI: 10.24158/pep.2026.9.3
The Role of China in the Formation of a New Balance of Power in Central Asia
The article examines China’s role in reshaping the balance of power in Central Asia. Unlike the researchers that reduce the proper state’s attitude to military capabilities or to a simple sum of trade indexes, the author proposes an operational model of the countries’ features consisting of the following five groups of indicators: economic dependence, infrastructural connectivity, institutional density, security, and the diplomatic agency of the region’s states. Based on a comparative analysis of China, Russia, the EU, and the United States as well as case studies of Kazakhstan, Uzbekistan, Kyrgyzstan, and Tajikistan, the article shows that China is forming the most stable economic and infrastructural pole of influence, but it is not turning this region into a monolithic sphere of control. Central Asian states use the China factor to diversify routes, trade, and external relations, however, their range for maneuver is distinct: Kazakhstan and Uzbekistan possess broader negotiating autonomy, whereas Kyrgyzstan and Tajikistan are more sensitive to debt and infrastructure limits.
Текст научной статьи Роль Китая в формировании нового баланса сил в Центральной Азии
Введение . Центральная Азия стала одним из тех регионов, где изменения мировой политики после 2022 г. проявились особенно наглядно. Ослабление уверенности в российских транспортных и финансовых каналах, рост конкуренции государств за критические минералы, активизация ЕС и США по укреплению своего влияния, а также институциональное оформление формата «Китай – Центральная Азия» сделали регион самостоятельным узлом евразийской политики, а не периферией постсоветского пространства.
Китай выступает не просто крупным торговым партнером государств Центральной Азии: его влияние проявляется в сферах торговли, инвестиций, инфраструктуры, кредитования, безопасности и повестки развития. К. Сыроежкин (2007) показал, что переход от торговых связей к стратегическому партнерству начался уже в 2000-е гг. Однако употребление тезиса о «новом
балансе сил» требует осторожности: количественное расширение контактов легко принять за качественное изменение регионального порядка.
Статья призвана определить, какие признаки действительно свидетельствуют об изменении баланса сил, а какие – являются лишь свидетельством роста активности одного из внешних игроков.
Целью статьи стало выявление роли Китая в формировании нового баланса сил в Центральной Азии через систему проверяемых индикаторов и страновых кейсов. Для ее достижения были выполнены следующие задачи: операционализировать понятие «баланс сил»; сопоставить Китай с Россией, ЕС и США в контексте их позиции в Центральной Азии; проанализировать структуру экономического влияния Китая на страны региона; рассмотреть кейс железной дороги Китай – Кыргызстан – Узбекистан; оценить долговые и безопасностные ограничения взаимодействия стран региона; показать различия субъектности государств Центральной Азии.
Эмпирическая база исследования включала официальные документы Китая и многосторонних форматов взаимодействия1, статистические показатели торговли и внешнего долга государств Центральной Азии2, аналитические отчеты международных центров3, материалы региональных средств массовой информации (СМИ)4, научную литературу по внешней политике Китая и Центральной Азии (Казанцев, Гусев, 2015; Сыроежкин, 2007; Cooley, 2012; Joniak-Lüthi, 2020; Laruelle, 2021; Peyrouse, 2022; Pritchin, 2024; Rippa, 2020a,b; Woodworth, Joniak-Lüthi, 2020; Zhang, 2022; Yermekov et al., 2024).
Баланс сил понимается нами при этом как конфигурация возможностей внешних и региональных акторов влиять на правила, маршруты, институты и стратегические решения государств Центральной Азии (ЦА).
Сравнительный анализ проводился по четырем внешним акторам: Китай, Россия, ЕС и США. Следует отметить, что Россия сохраняет позиции в сферах безопасности, миграции и языка, все активнее опираясь на инструменты «мягкой силы» через евразийскую интеграцию (Казанцев, Гусев, 2015), хотя ее модель связанности в Азии в целом сместилась от кооперативной к более принудительной (Silvan, Kaczmarski, 2023); Китай усиливает торгово-инфраструктурную и кредитную связанность государств региона; ЕС развивает транспортные и нормативные инициативы; США концентрируются на формате взаимодействия C5+1 и проблеме добычи критических минералов.
Баланс сил считался изменяющимся, если сдвиги происходят одновременно как минимум в трех из пяти групп индикаторов: экономике, инфраструктуре, институтах, безопасности и дипломатической субъектности (таблица 1).
Таблица 1 . Операционализация понятия «баланс сил»1
Table 1 . Operationalization of the Concept of “Balance of Power“
|
Группа индикаторов |
Что измеряется |
Признак изменения баланса |
|
Экономика |
Доля актора в торговле, инвестициях, кредитах |
Актор становится главным или системно растущим партнером |
|
Инфраструктура |
Контроль или финансирование маршрутов и узлов |
Новые маршруты меняют переговорные возможности региона |
|
Институты |
Регулярность саммитов и рабочих механизмов |
Переход от отдельных сделок к постоянному формату |
|
Безопасность |
Учения, подготовка кадров, охрана объектов |
Экономическое влияние требует защиты и координации |
|
Субъектность |
Способность стран ЦА диверсифицировать связи |
Государства получают альтернативы и торгуются за условия |
Результаты исследования . Преимущество Китая сосредоточено в экономике, инфраструктуре и институционализации формата с пятью странами региона: саммиты «Китай – Центральная Азия» закреплены Сианьской декларацией 2023 г.2 и связаны с инициативой «Пояс и путь»3. Россия сохраняет роль в безопасности и части торговых потоков; ЕС в 2025 г. повысил статус отношений со странами ЦА до стратегического партнерства4 и развивает транспортные соединения5; США активизировали сотрудничество со странами региона в формате C5+1 в контексте разработки месторождений критических минералов (Critical Minerals Dialogue6). Сравнение характеристик деятельности внешних акторов в Центральной Азии приведено в таблице 2.
Таблица 2 . Сравнение внешних акторов в Центральной Азии
Table 2 . Comparison of External Actors in Central Asia
|
Актор |
Главные каналы влияния |
Ограничения |
|
Китай |
Торговля, инфраструктура, кредиты, формат «Китай – ЦА», Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) |
Недоверие обществ, долговые риски, разные интересы республик |
|
Россия |
Безопасность, миграция, язык, Евразийский экономический союз (ЕАЭС) / Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) |
Санкции, конфликт на Украине, снижение привлекательности маршрутов |
|
ЕС |
Торговля, нормы, Транскаспийский маршрут, Global Gateway |
Медленность проектов, конкуренция с китайской скоростью |
|
США |
C5+1, критические минералы, точечные сделки |
Ограниченный торговый масштаб и дистанционность |
По данным Главного таможенного управления Китайской Народной Республики (ГТУ КНР), торговля Китая с пятью странами ЦА выросла с 312,04 млрд юаней в 2013 г. до 674,15 млрд в 2024 г., а за первые пять месяцев 2025 г. достигла 286,42 млрд юаней7. Однако структура этого взаимодействия асимметрична: Китай экспортирует промышленную продукцию и технику, а импортирует сырье и энергоносители, что поддерживает сырьевую зависимость региона. Статистика расходится по источникам: Казахстан оценивает товарооборот с Китаем в 2024 г. в 30,1 млрд долл. против 43,8 млрд по данным китайской таможни8 – это указывает на реэкспорт и переориентацию маршрутов после санкций против России.
В Узбекистане Китай в 2024 г. занимал 18,9 % внешней торговли против 17,6 % – в России1, здесь имеет место лидерство без монополии. В Казахстане доля Китая в импорте выросла с 24 % в 2018 г. до 31,2 % – в 2023 г., России – после снижения частично восстановилась до 30,5 % в 2024 г.2: налицо не односторонний переход к Китаю, а сложное перераспределение сфер влияния.
Железная дорога Китай – Кыргызстан – Узбекистан (ККУ) показательна тем, что в ее эксплуатации объединены одновременно китайские интересы, субъектность региона и ограничения инфраструктурной политики. Э. Риппа (Rippa, 2020a,b) и Э. Джоняк-Лютий (Joniak-Lüthi, 2020), изучая приграничную инфраструктуру западного Китая, показывают, что транспортные коридоры «Пояса и пути» систематически демонстрируют логистические проблемы, проявляющиеся, в частности, в разрыве между декларируемой скоростью доставки товаров и фактической растянутостью реализации перевозок во времени.
В 2024 г. соглашение относительно ККУ между Китаем, Кыргызстаном и Узбекистаном было ратифицировано; маршрут сможет обслуживать до 15 млн тонн грузов в год и сократить сроки доставки примерно на 7 дней3. Для Китая это выход к Южной Азии и Ближнему Востоку; для Узбекистана – снижение зависимости от северных маршрутов; для Кыргызстана – шанс стать транзитным звеном ценой долговых и экологических рисков. Страны региона не просто принимают проект, а вписывают его в собственные стратегии – здесь можно говорить о подтверждении тезиса Э. Кули (Cooley, 2012), трактующего центральноазиатские государства как активных участников, устанавливающих «локальные правила» для внешних держав. М.Д. Вудворт и Э. Джоняк-Лютий (Woodworth, Joniak-Lüthi, 2020) добавляют: инфраструктурные изменения от «Пояса и пути» никогда не сводятся к одностороннему проецированию воли центра.
Тезис о «долговой ловушке» нельзя механически переносить на всю Центральную Азию: уязвимость сильно различается между Казахстаном и Узбекистаном, с одной стороны, и Кыргызстаном и Таджикистаном – с другой. Крупнейшим внешним кредитором Кыргызстана к середине 2024 г. оставался Эксимбанк Китая – около 1,66 млрд долл. при внешнем госдолге чуть более 4,5 млрд долл. Всемирный банк фиксирует общий внешний долг Кыргызстана в 11,69 млрд долл. и Таджикистана в 6,977 млрд долл. в 2024 г.4
Н. Муратальева справедливо отмечает, что китайские кредиты в регионе не образуют единой модели, Китай адаптируется к разным заемщикам, а восприятие долга в Казахстане и Узбекистане отличается от восприятия в Кыргызстане и Таджикистане. Финансовая асимметрия становится политически значимой там, где у государства мало альтернативных источников капитала5.
Китай не заменил Россию как главного военного гаранта региона, но постепенно расширил свое функциональное присутствие за счет координации, подготовки кадров, охраны инфраструктуры. А.А. Перминова (2024) показывает, что по мере усиления экономического присутствия КНР в Центральной Азии акцент китайской политики безопасности сместился от защиты собственных границ к обеспечению защищенности транспортных, энергетических и инфраструктурных проектов, а форматы взаимодействия со странами региона постепенно расширились. Э. Ермеков, С. Кондапалли и Л. Деловарова (Yermekov et al., 2024) описывают этот процесс как последовательную эволюцию институционального строительства, а не единовременный сдвиг. Астанин-ская декларация ШОС 2024 г. называет Центральную Азию ядром организации6, однако реальное влияние Китая в регионе чаще проявляется через прикладные двусторонние механизмы, а не в рамках деятельности в крупных международных объединениях.
О. Гафаров фиксирует рост китайских частных охранных компаний, защищающих интересы китайских проектов и персонала7. Безопасность здесь – продолжение экономической связанности, а не самостоятельная сфера доминирования: Россия сохраняет военные и институциональные позиции.
Китайское влияние по-разному обнаруживается в пяти странах – для него характерна неоднородность, которую М. Ларюэль (Laruelle, 2021) связывает с общей закономерностью: периферийные государства строят субъектность через избирательное взаимодействие с несколькими внешними полюсами одновременно, а не через подчинение одному. Казахстан обладает наиболее широкой автономией, сочетая связи с Китаем, Россией и ЕС; китайский фактор для Астаны – один из инструментов многовекторности, что соответствует модели, которую С. Притчин (Pritchin, 2024)
называет ключевой для внешней политики региона в целом. Узбекистан использует китайское направление для индустриализации, но его отрыв от России в торговле не абсолютен1.
Кыргызстан и Таджикистан находятся в более уязвимом положении: Китай важен для них как кредитор и партнер безопасности, но именно здесь выше долговые риски. Туркменистан отличается газовой специализацией и политикой нейтралитета, а закрытость его официальных статистических данных затрудняет сравнение с другими государствами региона (таблица 3).
Таблица 3 . Страновые различия в контексте китайского влияния
Table 3 . Country Differences in the Context of China’s Influence
|
Страна |
Основной канал влияния |
Уровень маневра |
|
Казахстан |
Торговля, инвестиции, транзит, энергетика |
Высокий: сильная экономика, альтернативные векторы |
|
Узбекистан |
Торговля, промышленность, железная дорога ККУ |
Средне-высокий: активная диверсификация |
|
Кыргызстан |
Кредиты, импорт, транзитный потенциал |
Средне-низкий: высокие долговые ограничения |
|
Таджикистан |
Кредиты, дороги, безопасность границы |
Низко-средний: зависимость от кредитов |
|
Туркменистан |
Газовый экспорт |
Особый случай: нейтралитет и закрытость данных |
Обсуждение. Китай оказывает заметное влияние на трансформацию регионального баланса сил, но это не одностороннее установление контроля: значение КНР для стран Центральной Азии проявляется в усилении торгово-экономического, инфраструктурного и институционального каналов влияния при более ограниченном уровне проявления безопасностного воздействия. Критика его влияния на региональную ситуацию через категорию «долговой ловушки» требует осторожности: для Казахстана и Узбекистана китайские кредиты – инструмент маневра, для Кыргызстана и Таджикистана – самостоятельное политическое ограничение, что С. Чжан (Zhang, 2022) связывает с более широким кругом вызовов, с которыми сталкивается и сам Китай, а не только принимающие стороны.
Тезис о китайском «навязывании повестки» тоже требует уточнения: центральноазиатские элиты сами заинтересованы в новых маршрутах и снижении зависимости от российского направления внешней политики, поэтому влияние КНР здесь точнее описывать как асимметричный переговорный процесс. Часть общественного недоверия к китайскому присутствию, которое отмечает С. Пейруз (Peyrouse, 2022) применительно к демократии и правам человека в регионе, связана именно с этой асимметрией, а не только с экономическими издержками. Сопоставление Китая с Россией, ЕС и США показывает, что баланс сил в регионе имеет многослойный, а не линейный характер, а субъектность Центральной Азии растет неравномерно между республиками.
Заключение. Китай играет одну из ключевых ролей в формировании нового баланса сил в Центральной Азии: он стал главным или одним из главных торговых партнеров ведущих стран региона, участвует в формировании новых транспортных маршрутов, институционализировал формат «Китай – Центральная Азия» и расширяет участие в обеспечении безопасности региона через ШОС и защиту проектов. Вместе с тем проведенный нами анализ не подтверждает тезис о полном доминировании Поднебесной в Центральной Азии: влияние Китая в регионе ограничено долговыми рисками, общественным недоверием, различиями между пятью республиками, участвующими во взаимодействии, сохранением устойчивости российских позиций и альтернативными инициативами ЕС и США.
Главное качественное изменение баланса сил в регионе состоит в том, что страны ЦА получают больше возможностей за счет расширения круга маршрутов и числа экономических партнеров, однако при этом они сталкиваются с новыми зависимостями: Казахстан и Узбекистан используют китайское направление как элемент многовекторности; Кыргызстан и Таджикистан приобретают экономические возможности ценой роста уязвимости перед долговыми ограничениями; Туркменистан сохраняет особую энергетическую модель развития.
Таким образом, новый баланс сил в Центральной Азии следует описывать не как переход региона под контроль Китая, а как усложнение внутреннего экономического порядка, в котором КНР стала ключевым, но не единственным архитектором.