Русская народная лексика, характеризующая человека по склонности к общению: общение через призму речевого поведения

Мотивационный анализ лексики русских народных говоров с опорой на данные словарей показывает, что общительность предстает в языке как умение быть частью коллектива (арх. дрýжный ‘общительный, компанейский’ [28, вып. 8, с. 218]), как признак принадлежности к группе, к «своим» (арх. свой-чáтый ‘обходительный, общительный, разговорчивый’ [там же, вып. 36, с. 319]), как благожелательность (пск., твер. любúмый ‘общительный, умеющий ладить с людьми’ [там же, вып. 17, с. 235]), как способность найти подход к человеку, установить контакт (ряз. лазýшный ‘ласковый, общительный, располагающий к себе’ [28, вып. 16, с. 247]) и др. Необщительность же репрезентирована как ис-ключенность из коллектива людей (том. чу-жевáтый ‘не очень общительный, несколько замкнутый’ [25, т. 5, с. 305]), как домоседство (арх. доможúриха ‘необщительная, угрюмая женщина’ [19, т. 3, с. 250]), как затворничество (конýрник, канýрник, канýрница ‘кто прячется, сидит в кануре, дома; нелюдим, домосед’ [6, т. II, с. 86]), как свойство характера или образ жизни, сближающие человека с домовой нечистью (простореч. бýка ‘угрюмый человек, нелюдим’ [31, т. 1, с. 675]) и т. д.

Кроме того, носитель народной культуры закономерно «диагностирует» общительность либо замкнутость человека по его речевому поведению, поскольку общение в значительной мере строится на использовании вербальных средств. Задача данной статьи – представить результаты ономасиологического анализа тех диалектных и общенародных обозначений общительного и необщительного человека, которые фиксируют очевидную для номинатора связь между речью и общением.

Общительность репрезентируется в лексическом материале как словоохотливость и вербально выраженная благожелательность. Слова, в значениях которых сочетаются семы ‘разговорчивый’ и ‘приветливый’, представляют собой не только речевую, но и социальноличностную характеристику человека, в то время как во внутренней форме зафиксирована лишь активность речевых проявлений: оренб. бáйчивый ‘словоохотливый, разговорчивый, приветливый’ [28, вып. 2, с. 57] (от баять), костром., яросл. бахóрливый ‘разговорчивый или приветливый’ [там же, вып. 28, с. 156] (от бахорить ‘говорить’ [там же]). Производящие глаголы *bajati, *baxoriti являются расширениями основы *ba- [35, т. 1, с. 135, 138].

В понятии «приветливость» находит отражение сочетание вербальной основы взаимодействия с эмоциональной отзывчивостью. Корень вет- ( вит- ) ² ‘говорить, изрекать’, в словах литературного языка сочетающийся с приставками и образующий единицы лексикосемантической группы «Говорение» ( завещать, завет, завещание, привет, привечать, навет, навещать ), в русских народных говорах обнаруживается в бесприставочных дериватах: пск., смол., калуж., калин. вéтлый и брян. вéтный ‘приветливый, ласковый; милый; общительный’, орл., курск., ворон., тамб., пенз. вéтливый ‘учтивый, приветливый’, перм., тобол. ветл Я ный ‘общительный, жизнерадостный’ [28, вып. 4, с. 194–197]. Префикс со значением совместности действия присутствует в волог. совéтный ‘незамкнутый, общительный’, яросл. совéтливый и со-ветл я ный ‘приветливый, обходительный’ и ‘разговорчивый, общительный’ [там же, вып. 39, с. 184–186]. Отметим различия в значениях, которые приобрело сочетание этой приставки и корня в русском литературном языке, где оно служит обозначением наставления, обмена мнениями, совместного обсуждения какого-либо вопроса, и в диалектах, где оно называет черту характера – готовность к контактированию с окружающими.

В сочетании с приставкой со- рассматриваемый корень дает также лексему, характеризующую человека, необщительного вследствие застенчивости, но не составляющую антонимической пары обозначениям общительного человека, поскольку противоположное значение появляется у него при отсутствии отрицательной частицы: яросл. совет-ляный ‘скромный, застенчивый’ [там же, с. 185]. Это объясняется, вероятно, наличием у данной основы значения ‘соглашаться, ладить’, ср. диал. совéтный ‘дружный, согласный’ (Лавочник у нас смирный, советный), совéтность ‘согласие, дружба, лад’ [там же] и литер. устар. совет ‘дружные, согласные отношения между кем-либо’ (Совет да любовь; Только бы в совете жить) [29, т. IV, с. 175]. В этом случае советляный следует понимать как «сговорчивый, согласный». Немногословность, нежелание поддерживать разговор запечатлены и в диал. (без указ. места) безотвéтливый ‘нелюдимый, неразговорчивый’ [28, вып. 2, с. 196].

При формировании лексики, характеризующей человека как необщительного, донорскую функцию закономерно выполняют глаголы говорения с отрицанием: свердл., арх., карел. неразговóрный ‘необщительный, молчаливый’ [там же, вып. 21, с. 139], костром. небáянный ‘неразговорчивый, необщительный человек’ и пенз. небаслúвый ‘неразговорчивый, молчаливый; необщительный, угрюмый’ [там же, вып. 20, с. 315]. Необщительность связывается носителем языка со скупостью речевых проявлений либо молчанием: волгоград. жить молчакóм ‘быть нелюдимым, ни с кем не общаться’ [20, вып. 2, с. 157], забайкал. смолчóк ‘тихий, замкнутый, вызывающий недоверие человек’ [28, вып. 39, с. 32]. Этот смысл передается и образно, если считать знаком молчания сомкнутые губы: новг. пригýбина ‘скрытный, замкнутый человек’ [там же, вып. 31, с. 180].

Совмещение прямого и переносного значений, общность семантической структуры, происхождения обнаруживают такие единицы диалектной речи, как свердл. нéмка ‘нелюдимый, замкнутый человек’ и ср.-урал. немотá , немтá ‘молчаливый, замкнутый человек’ [28, вып. 21, с. 81, 85, 87], волгоград. немт ы рь ‘неразговорчивый, молчаливый, замкнутый человек’ [20, вып. 3, с. 484], волог. куúм ‘о нелюдимом, очень застенчивом человеке’ [28, вып. 16, с. 29] (ср. диал. куúм ‘глухонемой человек’, ‘косноязычный человек’, ‘заика’, ‘молчаливый человек’ [там же]). Являясь синонимами, они имеют один и тот же корень. Праслав. * kujьmъ , образованное сложением местоименной экспрессивной приставки ku- (с пейоративным оттенком) и корня глагола * jьm O , jęti , интерпретируется как ‘невнятный, плохопонятный’ [35, вып. 13, с. 86]. В свою очередь * n e mъ , по версии Микколы, представляет собой результат преобразования сочетания * ne + -emъ/-jьmъ [там же].

Сходство с рассмотренными словами имеет волог. бутаúм, бутоúм, бутуúм ‘нелюдимый, угрюмый человек’ (Кто сердится друг на дружку и не заговорит, тот и бу-таим; Сидит как бутоим, ничё не говорит, чё видит, не скажет, чё думат, не скажет, бутоим и есть; Ой ты, скажем, бутоим невоспитанной) [19, т. 1, с. 230–233]. Применительно к отражению в языке речевых характеристик нелюдимого человека отметим, что слово бутоим бытует в севернорусских говорах прежде всего как обозначение человека, не способного говорить: волог. бутаúм, бутоúм ‘немой’ [там же]. Слово неясное, требующее специального рассмотрения, оценки возможности его интерпретации в вариантах бут-а-им (контаминация двух корней) и бу-та-им (сложение архаичного префикса бу-, инфикса та-/то-/ту- и корня -им-).

В первом случае предполагается контаминация широко распространенной в русских говорах лексемы бутуз ( бутус, бутыс, бу-тыш, бутас ) и диалектного слова куим , которые имеют значение ‘необщительный человек’, ср. перекрестные ссылки на эти лексемы в речи информанта: Бутоим-от, как куим, разговаривать умеет, а ничего не разговаривает . Бутыс такой сердитый, ничего не говорит, бутоим [19, т. 1, с. 231].

Вторая интерпретация связана с сочетанием архаичной приставки бу- (слова с такими префиксами обычно имеют экспрессивный характер с пейоративным оттенком [14, с. 37]), инфикса та-/то-/ту- (полно представлено варьирование вставных элементов) и корня -им- . Такая структура в словообразовательном отношении близка другим приставочным образованиям с корнем -им- , ср. бутаим, куим, немой . На наш взгляд, здесь сомнительна возможность исключения инфикса без потери смысла (нет фиксации * буим ‘немой’), в то время как в подобных случаях принято опираться на сосуществование слов с инфиксом и без него, ср. диал. втутолмить и втол-мить ‘научить’; затаиливать ‘заносить илом’ и заилеть ‘покрыться илом, обмелеть из-за заноса ила’; растомаха ‘неряшливый, неаккуратный человек’ и размахоля ‘небрежный, нерадивый в делах человек, разгильдяй; небрежно и неряшливо одетый или непричесанный, лохматый человек’ [15, с. 33–35]. Однако в случаях, когда такого соответствия не наблюдается, нередко у слова обнаруживаются эквиваленты без инфикса с другими приставками; так, орл. растагарить ‘разжечь’ сравнивают с болг. диал. нъгаръм ‘нагревать, накалять’ и арх. (перен.) угарить

‘вздорить, бестолково браниться, ссориться’ [15, с. 33–35]. Таким образом, можно говорить о словообразовательной модели, реализованной в словах немой, куим, бутаим.

Сложность обоснования изложенных версий ³ обусловлена узким ареалом слов бута-им, бутоим, бутуим (Верховажский район Вологодской области), что может указывать на маргинальность либо архаичность этих языковых фактов. Вне зависимости от истории происхождения рассматриваемых слов их значения, отраженные в словаре (‘немой’ и ‘нелюдимый человек’), свидетельствуют в пользу сходства данных лексических единиц со словами немой и куим , общим для которых является семантический перенос ‘не говорящий, косноязычный’ → ‘необщительный’.

Представления номинатора о немногословности замкнутых людей делают закономерным его обращение к звукоподражательным основам, передающим невнятную речь либо ворчание. Так, свердл. к ы ра и к ы рга ‘нелюдимый, угрюмый и скупой человек’ [26, т. 2, с. 81] следует отнести к ономатопеям, продолжающим праслав. * kъrkn Q ti , производное от * kъrkati [35, вып. 13, с. 215], ср. перм. кы-рить ‘ворчать’ [28, вып. 16, с. 202], сибир. к ы ркать ‘кричать, бранить’ [7, с. 97], олон. к ы рнуть ‘каркнуть, издать звук, вставить в общий разговор замечание’ [9, с. 47], свердл. к ы ркать ‘кашлять’ [26, т. 2, с. 81], коми-перм. к ы рскать ‘хрустеть’ [24, с. 134], читин. бáбуш-ка к ы ра ‘ворчливая, сварливая’ ( В ичишках пляшешь: шир-шир, никакого стуку не слышно, а эта бабушка Кыра все ворчит. Чё скажешь, глядишь: опять натутурилась, заест, ну чисто бабушка Кыра ) [13, c. 9].

В обозначениях нелюдимого человека активны звукокомплексы с повтором [р] и [м]. К ним следует отнести слова с корнем мымр-/мумр- 4, обозначающие нелюдима, поскольку праслав. *mymra считается производным от имитатива *mymrěti/*mymriti/*mymrati [35, вып. 21, с. 42] (ср. синонимичные им *mumrati /*mumriti [там же, с. 43] с вариантным вокализмом): ставроп. мумыря ‘неразговорчивый, нелюдимый человек’ [28, вып. 18, с. 345], диал. [без указ. места] мýмра и мымра ‘домосед’ [6, т. II, с. 366], твер. мýмра ‘домосед’ [7, с. 119], новг. мымрик ‘молчун, застенчивый человек’ (У него сын был настоящий мым- рик) [10, т. 5, с. 115], ср. пск., твер. зам-ымриться ‘сделаться угрюмым, домоседом, нелюдимым’ [28, вып. 10, с. 270]. Сема ‘необщительный’ импликативно присутствует в обозначениях угрюмого, мрачного, невеселого человека, несмотря на то, что нелюдимость как черта характера остается не названной в словарной дефиниции: простореч. бран. мымра ‘об угрюмой, неразговорчивой, скучной женщине’ [18, вып. 2, с. 317], мымра (обл., презрит.) ‘угрюмый, скучный человек’ [33, т. II, с. 288], орл. мымря ‘об угрюмом, неразговорчивом человеке’ (Он такой мымря, ни ръзгъварисси с ним) [22, вып. 6, с. 160], рост. мымря ‘угрюмый человек’ (Такая мымря всю жызнь ходить ни улыбаица) [3, с. 292], калин. мымра ‘угрюмый, скучный человек’ [12, с. 131], орл. мумыра, мумыря ‘о молчаливом, угрюмом человеке’ (Я ни мумыря какая стаяла, и спеть, и сплисать луччи всех магла) [22, вып. 6, с. 156], пск., твер., калин. мымра ‘угрюмый, скучный человек’ [28, вып. 19, с. 57], пск. мымра ‘угрюмый, скучный человек’ (Сидит, як мымра) [16, вып. 19, с. 129], твер. мýмра ‘о невеселом, грустном человеке’ (Ну что ходишь как мумра, невеселый, голову повесивши) [18, вып. 3, с. 311], коми-перм. мýмра ‘невеселый, портящий всем настроение человек’ (Сидит – мумра, смотреть вовсе на его неохота) [24, с. 152], пск., твер. мымра ‘человек угрюмого вида, невеселый’ [7, с. 120], новосиб. мымрить ‘хныкать’ [25, т. 2, с. 307], смол. замымриться ‘надуться, закапризничать’ [30, вып. 4, с. 93].

К этому же этимологическому гнезду принадлежит, вероятно, смол. мурмýль ‘угрюмый, малообщительный человек’ (Ен мур-муль: ни табе пъшутить, ни табе пъсми-яцца) [там же, вып. 11, с. 257], в котором представлен вариант корня, более близкий к исходному общеслав. *mъrmati / *mъrmiti, появившемуся от экспрессивного редуплицированного глагола *mъr-m(r)ati (предполагается, что в результате корневого удлинения и диссимиляции он мог измениться в *my(r)mrati, mymrati) [35, вып. 21, с. 42]. Первоначальный вариант корня – *mъrm- – представлен в обозначениях замкнутых людей единичными фактами, ср. белорус. мурмéль (экспр.) ‘молчаливый, неразговорчивый человек’ [37, т. 3, с. 85]. Преимущество в эксплуатации этого варианта корня закреплено за значениями, связанными с недовольным или невнятным говорением: пск., твер. мормотéнь ‘о том, кто говорит неясно, неразборчиво’ [28, вып. 18, с. 268], белорус. мормылъ ‘воркунъ, брюзга’ [11, т. 1, с. 290], белорус. мормылёкъ ‘говорится о капризном ребенке; упрямчик’ [там же], болг. мърмóрко ‘ворчун’ [2, с. 399], с.-хорв. диал. м pма ‘молчун, неразговорчивый человек’, слвц. mrmaj ‘ворчливый, угрюмый человек’, словин. mërmot ‘неразговорчивый человек, ворчун’ [35, вып. 20, с. 250– 251] и др. Опосредованно они также связаны с образом необщительного человека и его речевыми характеристиками.

Образованиями звукоизобразительного характера являются также слова с повторяющимся звуком [м]. Так, карел. мóмот ‘нелюдимый, угрюмый, неприветливый человек’ соотносимо, вероятно, со звукоподражательным глаголом * mоmоtati , ср. словен. mоmоtáti и mиmоtаti , чеш. mоmtаti , н.-луж. mоmоtaś , ст.-польск. mоmоtać , польск. диал. mоmоtać и mаmоtać , укр. момотáти ‘неясно произносить, бормотать’ [35, вып. 19, с. 208], ср. также укр. мóмот ‘заика, бормотун’ [5, т. 2, с. 443]. Укажем, однако, на карельские лексемы, также имеющие звукоподражательный характер: mömmötteä ‘ворчать, рычать (о медведе)’, ‘лепетать (о ребенке)’, ‘бормотать, ворчать’ [36, т. III, с. 434], mömmötys ‘мычание (о быке)’ [там же]. Ср. также в языке коми – мöмöт ‘глуповатый, придурковатый, ограниченный, недалекий человек; болван, остолоп, глупец’ и ‘мямля’ [1, с. 398]. Возможно, звукоподражательное сочетание с повтором губно-губного имеет типологический характер. Ср. тот же звук в нижегор. мúмика ‘о молчаливом, нелюдимом человеке’ [28, вып. 18, с. 165], твер., пск. мамóня ‘угрюмый, малообщительный человек’ [там же, вып. 17, с. 352] (ср. иван.-вознес. мамóнить ‘болтать; ворчать’ [там же], орл. мам ы ка ‘человек с дефектом речи’ [там же, с. 354]).

Наконец, обратим внимание на обозначения домовых, которые нередко становятся обозначениями необщительных людей, ср. вят. кикúморка ‘по суеверным представлениям – мифическое существо – кикимора’ и ‘нелюдим, домосед’ [там же, вып. 13, с. 205], арх. бóмка ‘мифическое существо, которым пугают детей; бука, страшилище’, ‘домовой’ и ‘угрюмый, нелюдимый человек’ [19, т. 1, с. 147], карел. жúровик и жировúк ‘в суеверных представлениях: злой дух, обитающий в жилище человека, бане, хлеву, домовой’ и ‘домосед, нелюдимый человек’ [23, вып. 2, с. 65], арх. жихóня ‘мифическое существо, злой дух (черт и т. п.), домовой’ и ‘нелюдимый, необщительный человек’ [19, т. 3, с. 378] и др. Среди лексем, называющих домовых, обнаруживаются слова, которые первоначально имели звукоподражательный характер, поскольку речь и вообще звуковые формы поведения – одно из самых выразительных средств характеристики нечистой силы, поскольку через звуки различного типа (шум, шорох, топот, треск, стук, смех, бормотание и др.) человек опознает ее присутствие ночью, в темноте (об акустических стереотипах поведения нечисти и о слуховых впечатлениях как средстве идентификации мифических существ см.: [4, с. 197]). Речи таких персонажей свойственны косноязычие, неразборчивость, повторяемость однотипных звуков, удвоение реплик, непонятность, загадочность, иносказательность, искажение привычных форм, ритмизация, рифмованность. Домовой, согласно поверьям, имеет угрюмый и сердитый нрав, часто бубнит, ворчит. Этот факт народной культуры объясняет появление переносного значения у слов мума и бука.

Бурят. мýма ‘молчаливый, нелюдимый человек’ (Сидит, молчит, как букушка, мума) [25, т. 2, с. 302], брян. мýма ‘застенчивый, нелюдимый человек’ (Усё баисся, николи слова не прамовиш – мума ты такая) [17, с. 162], пск. как мэмма ‘робкий, молчаливый человек’ (Петька Федотоф как мум-ма) [16, вып. 19, с. 52], несомненно, имеют звукоподражательную основу [35, вып. 20, с. 188], ср. смол. мум ‘обозначает глухое ворчанье’ (Что ты там себе мум под нос?) [28, вып. 18, с. 344]. Сравнительные конструкции в словарных иллюстрациях свидетельствуют о том, что носитель языка видит сходство между нелюдимом и мифическим персонажем, имеющим то же название: брян. мýма ‘воображаемое мрачное существо, которым пугали детей’ (Не плач, а то мума возьме) [17, с. 162], смол. мýма ‘страшное существо, которым пугают детей’ (А ну брось балувацца: вун мума идеть) [30, вып. 11, с. 257], смол. мýм-ка ‘то же’ (Во мумка учуить, што ты пла-чиш, и зъбиреть) [там же, вып. 6, с. 117].

Семантические связи такого рода можно наблюдать в гнезде глагола * bukati , также имеющего звукоподражательное происхождение [35, вып. 3, с. 87]. Простореч. бýка ‘угрюмый человек, нелюдим’ [31, т. 1, с. 675], яросл., новг. бýка ‘несмелый человек’ ( Такой бука! – не смеет и слова сказать в людях-то ) и сиб. букáн ‘нелюдимый, угрюмый человек; бука’ ( Сват мой всё, как бу-кан, молчит ), новг. бýкорь ‘застенчивый’ и твер. букóня и пск., твер. букон Я ‘неразговорчивый, необщительный человек; нелюдим’ [28, вып. 3, с. 262, 266] вторичны по отношению к обозначениям нечистого, ср. устар. бýка ‘сказочное страшилище, которым прежде пугали детей’ [31, т. 1, с. 675], новг. бýка ‘черт’ и ‘мифическое существо вообще’, твер., влад., барнаул. букáн ‘сказочное страшилище, которым обычно пугают детей, бука’ и сиб. бýкан ‘нечистая сила’ [28, вып. 3, с. 262], и далее опосредованно связаны со звукоподражательным бу- . Мотивационные модели «домовой > нелюдим» и «ворчун > нелюдим» имеют, таким образом, область семантических пересечений по признаку ‘речевое проявление’.

Итак, запечатленными в лексическом материале критериями общительности/не-общительности закономерно являются речевая активность (высокая либо низкая) и устойчивое эмоциональное состояние с определенным неизменным настроем (позитивным либо негативным) по отношению к любым контактам с людьми. В ходе создания номинаций носитель русского языка обращается к возможностям звукоизобразительных основ ( мымрить, кырить, мамо-нить, момотать, букать ), к глаголам говорения ( баять, бахорить, говорить, приветить ), к глаголам, передающим отсутствие звучания ( молчать ), к обозначению органов, составляющих речевой аппарат человека ( губы ).

Кроме того, эксплицируются представления о том, что необщительность – результат негативного магического воздействия, по-видимому, сопряженного с произнесением словесных формул. Они отражены в олон. оббáяти ‘в суеверных представлениях – сглазить оговором, осуждением’ (По народному поверью, осуждение иногда равносильно порче, сглазу. Признаком того, что человека оббаяли, считается недомогание, бессонница, человек худеет, становится хмурым, необщительным) [28, вып. 21, с. 353]. Необщительность предстает здесь как особое эмоциональное состояние, для которого характерно снижение речевой активности и отдаление от общества людей, вызванное заговором.