Русская Православная Церковь и народы Восточной Сибири: коммуникативный аспект инкорпорации в империю (постановка проблемы)

В настоящее время в гуманитарной науке присутствует интерес к понятиям, связанным с коммуникативностью как способом исторического исследования, направленным на осмысление форм, содержания и развития общественной коммуни-кации1. Исследователи изучают формы и содержание коммуникаций посредством более мелких дискурсов для воссоздания целостного представления об историческом процессе с позиции понимания прошлого человека и культуры изучаемого сообщества и исследуемого времени2. Рассматриваются проблемы коммуникативных практик в формировании идентичности православных верующих в современной России3. Предметом изучения становится репрезентация религиозного сознания в коммуникационном пространстве4. В связи с этим предлагается рассмотреть общие принципы коммуникативных практик Русской Православной Церкви в процессе инкорпорации народов Восточной Сибири в Российскую империю.

Очевидно, что на восточно-сибирских просторах Православие было представлено официальной религией империи, выполнявшую государственную задачу по вовлечению местных этносов в единое социальное пространство. Представители духовного сословия вступали в диалог с местным языческим населением, передавали ему новые знания, и возникающая целевая диалоговая коммуникация создавала основу для сотрудничества между различными социальными группами на уровне микро-и мидикоммуникаций, формируя предпосылки православных архетипов и социокультурной интеграции.

По отношению к присоединению сибирских территорий в состав русского государства в исторической науке присутствует дефиниция «колонизация», трактуемая в настоящее время как политико-административное освоение и / или процесс заселения и развития на новых территориях хозяйственной деятельности. Социальнокультурное освоение, предполагающее, в том числе, и религиозную составляющую, соотносят, как правило, уже со следующим этапом инкорпорации5. Заметим, что одной из особенностей государственного строительства Российской империи являлось преобладание административно-политических целей, когда не идея гражданства привязывала человека к государству, а территория и идеология по отношению к нерусским народам, включенным в сферу деятельности государственной власти и управления, формировалась в процессе развития6.

Основная часть

Постоянные контакты представителей духовенства с народами, проживающими на восточно-сибирской территории, возникают в XVI — первой половине XVII вв., когда начинают возводиться первые острожные поселения. Перед пришедшими на сибирские просторы казачьими отрядами и служилыми людьми стояла задача закрепления на новых местах и обеспечения налогообложения местных этносов (ясак7). Начинается растянувшийся на столетие, процесс шертования8, сущность которого в контексте подданства сибирских «иноземцев» остается дискуссионной до настоящего времени. В связи с отсутствием государственности у народов Восточной Сибири к шерти приводили правителей территориальных политических объединений и глав семейных кланов9. На каждой из «новооткрытых» рек закладывалось поселение, предоставляющее возможности использования водных артерий для контроля над территорией и установления регулярного диалога с местными жителями, обеспечивающего, в свою очередь, сбор ясака и промысел пушного зверя. Обязательным элементом сибирского острога выступал православный храм, и потому одной из основных задач сибирского архиерея, возглавляющего созданную в 1620 г. Тобольскую (Сибирскую) епархию (затем митрополию), было её кадровое обеспечение. Строительство храмов приводило к созданию приходов, паствой которых становилось пришлое православное население. Существует мнение о трех волнах колонизации в Восточной Сибири — военно-промышленной, вольной народной и штрафной, согласно которому в начале XVIII в. служилых людей в Сибири насчитывалось не более 10.000 человек, из них 3.500 — на территории от Енисея до Тихого океана10. Немногочисленным было и восточно-сибирское духовенство, обслуживающее духовные нужды русского населения, сосредоточенного по острогам, острожкам и крестьянским слободам11. В обязанности сибирских воевод входила, помимо прочего, забота, «чтобы духовенство исполняло свои обязанности», а прихожане посещали храмы и «говели своевременно»12.

Христианизация местных этносов, в большинстве своем языческих, представляла значительные трудности в связи с их полиэтничностью, образом жизни и масштабностью территории проживания. Ядро коммуникативного пространства народов Восточной Сибири составляли язык, мифы, ритуалы и родовые архетипы, и потому проникновение Православия, одной из главных задач которого была консолидация общества, вступало в конкуренцию с локальными коммуникативными пространствами.

Особая группа коммуникативного пространства местного населения была представлена инородцами13, поступающими на русскую службу. Вступление на государственную службу являлось эффективным средством изменения социального статуса и адаптации. При зачислении «на государеву службу» мужчин, как правило, крестили и они, как «знающие край», пополняли отряды служилых людей. Основным фактором приёма на службу крещеных инородцев в Восточной Сибири являлась

недостаточность вооруженных сил, связанная с небольшой численностью городских (острожных) гарнизонов. Дети от браков служилых, промышленных и торговых людей с представительницами местного населения окрещивались и записывались в состав русского населения. В последующем они пополняли состав православного населения, передавая христианскую ментальность своим потомкам. Индикатор религиозного исповедания сохранял свою значимость для процесса политической социализации, а некрещенный инородец считался ненадежным подданным государя14. Таким образом, уровень коммуникативности пришлого и местного населения был связан с религиозным фактором («свой — чужой»).

Миссии, как специальные учреждения, начали свою деятельность в Восточной Сибири в XVIII в., после выделения из состава Тобольской митрополии самостоятельной Иркутской епархии (1727). До того миссио- нерская деятельность осуществлялась в ос-Свт. Иннокентий Московский       новном усилиями епархиальных архиереев и отдельных миссионеров, что не могло обеспечивать широкомасштабную христианизацию. Кроме того, процесс христианизации осложнялся масштабностью территории и кочевым образом жизни большей части населения. Известны случаи, когда в Ленском крае крещение от священника принимал князец или родоначальник, а другие члены кочующего рода окрещивались заочно в лице их представителя с отправкой с ним икон и крестиков.

Качественно новым этапом миссионерства стала середина XVIII в., характеризуемая массовым крещением, назначением штатных миссионеров (веропроповедников, походных священников) и разработкой основных направлений их деятельности.

Следующим этапом миссионерской практики на восточных территориях империи стала деятельность свт. Иннокентия (Вениаминова). Инструкция свт. Иннокентия, получившая известность как «Наставление священнику, назначаемого для обращения иноверных и руководствования обращенных в христианскую веру» (1840), была рекомендована Св. Синодом всем миссиям и миссионерам Русской Церкви. В документе отмечались значимость персональных качеств миссионеров и особенности восприятия христианства этносами восточных окраин, были приведены практические советы в общении с язычниками и подчеркивалось, что главным в миссионерской работе должны быть доброжелательность и ненасильственное распространение знаний.

Повседневность миссионерства способствовала использованию различных коммуникационных каналов: невербальный и вербальный стали базой для формирования устной коммуникации, иконический и символьный — началом документной коммуникации, получившей продолжение в создании грамматики для бесписьменных народов, школьного дела, книжной культуры, иконописи и живописи и др. Коммуникационными знаками миссионеров и приходского духовенства являлись проповеди и молитвы, церковные обряды, духовная литература и церковная утварь, привносимые на личном, групповом и общественных уровнях.

Простейшей из коммуникационных систем является межличностная коммуникация, состоящая из двух и более участников, имеющих возможности взаимовлияния. Она характерна для деятельности и миссионеров, и приходских причтов. Посещая места кочевий, миссионер вступал в непосредственный диалог с населением и его проповеди были направлены на привлечение иноверцев в официальную религию империи. Помимо формального имело место и неформальное межличностное общение, когда, например, миссионер останавливался на ночлег и / или проводил индивидуальные беседы. Исторические источники (журналы миссионерских поездок и путевые дневники миссионеров) свидетельствуют как о трудностях поездок, когда большую часть времени миссионеры проводили в пути в суровых сибирских морозах и летней жаре в бездорожье, ночуя под открытым небом в пургу и метелях, так и о сложностях, возникавших при их коммуникациях с представителями иной ментальности. Следует отметить, что в отличие от сборщиков ясака и служилых людей, миссионеры ничего не просили и не забирали, наоборот, они предлагали веру и её

Профессор Н. И. Ильминский

символику (иконы, крестики и т. д.), что вызывало удивление и интерес инородцев. Представляются значимыми персональные характеристики духовных особ. Прежде всего, они были людьми грамотными, что в глазах местного населения являлось важным показателем их умственного уровня, и если миссионер обладал необходимым красноречием, даром убеждения и мог обходиться без толмачей, это ещё более повышало его авторитет среди инородцев. Кроме того, миссионеры были одними из первых пришлых людей, с которыми местное население могло общаться «глаза в глаза» и их облик и манеры формировали представление о христианстве в целом.

Миссии, уже как постоянно действующие духовные учреждения, начинают функционировать в Восточной Сибири только с XIX столетия, и миссионерские станы

можно соотнести с понятием организационных коммуникационных систем с элементами формальной и неформальной коммуникаций, усложненных коммуникационным процессом с отсроченной или неполной обратной связью. С общественной (или публичной) коммуникационной системой соотносятся коммуникации между человеком и большой группой людей, например, выступление с речью перед аудиторией, что входит в обязанности приходского священника и типично для него. Однако здесь обратная связь между слушателями и выступающим менее очевидна и прочна, чем возникающая в условиях межличностной коммуникации.

Представители духовенства обращались и к межличностным, и организационным коммуникациям, направленным к жителям родов и наслегов (впоследствии, приходов), обеспечивающим целостность социальной системы империи, социальную преемственность и интеграцию. Коммуникации Русской Церкви специфичны, они предполагают вовлечение в христианскую цивилизацию и имеют реальных «получателей», даже когда их аудитория безответна, так как в сознании акторов-священнослужителей присутствует «воображаемый адресат».

Коммуникации имеют знаковый характер и образы (слова, жесты, образы, вещи и др.); коммуникационные практики Церкви обладают материальной формой — от крестильных крестиков до величественных каменных храмов, создавших православный дискурс ментальности.

Важным каналом коммуникации служил язык общения. В 1740 г. Кабинетом Ее Величества сообщалось: «Понеже для обучения православию и приведению в веру греческого вероисповедания народов — мордовского, чувашского, черемисского, ле-парского и самоедского нужны люди, которые бы знали их языки…». Далее Кабинет распоряжался о «наборе детей» для обучения их инородческим языкам в церковных школах с последующим их посвящением в диаконы и священники15. После учреждения Казанской духовной академии (1798–1818, 1842–1921), она стала центром религиозно-нравственного просвещения северо-востока империи. Во второй половине XIX в., когда для большинства представителей православной духовной миссии стала очевидна неэффективность практики обращения в христианство и обучения на неродном языке, профессором академии Н. Н. Ильминским была создана оригинальная система образования и воспитания для нерусских народов Поволжья, Урала, Сибири и Средней Азии, нашедшая широкое применение в инородческих школах восточных губерний империи, в том числе миссионерских. Теоретические принципы методики Ильинского обосновывали три главные задачи, а именно: первоначальное школьное образование на родном языке, подготовку «единоплеменного учительства» и создание комплекса переводной учебно-методической и вероучительной литературы.

Ещё одним каналом православной коммуникации выступала переводческая деятельность духовенства — перевод церковно-богослужебных книг на языки восточносибирских народов и обучение духовного сообщества местным языкам.

Заключение

Очевидно, что коммуникационные практики и каналы Русской Церкви в Восточной Сибири были разнообразны, при этом все они выполняли задачу приобщения к Православию и вовлечения в российскую государственность. Миссионерская, приходская, социально-просветительская деятельность и другие направления работы Церкви в аспекте коммуникационного воздействия на ментальность инородческого сибирского населения и вовлеченности его в выполнение общегосударственных задач представляют несомненный интерес и перспективу для научных изысканий и будут способствовать расширению дискурсов по истории Церкви. Предлагаемая постановка проблемы предоставляет исследовательские возможности для изучения деятельности Русской Церкви в восточно-сибирском регионе как коммуникационной системы, задачами которой было не только привлечение в Православие в контексте выполнения общегосударственных задач, но и использование всех коммуникативных возможностей с учетом специфики проживания. В данном ракурсе особенно значимым может стать обращение к историческим источникам, в первую очередь к эго-документам миссионеров и приходского духовенства, содержащим наблюдения и заметки о возможностях и результатах подобных коммуникаций.