Русские версии народных представлений о происхождении кукушки

В первом номере «Живой старины» за 2015 год была опубликована подборка материалов из архивной коллекции Курганского университета – 17 текстов, записанных от старообрядцев (двое-дан) Южного Зауралья, по всей вероятности, в экспедиции 2014 года1. Публикация называется «“Народная библия” зауральских старообрядцев», и среди текстов таковой оказалась этиологическая легенда о кукушке, представляющаяся одновременно традиционной и нетрадиционной и предлагающая нетривиальное объяснение значения кукования. Своеобразие легенды с учетом ее бытования в старообрядческой среде и недавнего времени фиксации спровоцировало написание данной статьи.

В 1894 году в работе «Звукоподражания в народном языке и в народной поэзии» В. Н. Добровольский писал об этиологии кукушки следующее:

«…птица загадочная, мифологическая. Относительно ее происхождения и происхождения ее пения и крика существует множество рассказов. Оригинальность птицы и ее привычек – вот по нашему мнению причина возникновения различных преданий о кукушке» [7: 88].

На момент выхода «Звукоподражаний» уже была опубликована первая часть Смоленского этнографического сборника (1891), где в числе прочего даны и этиологические «рассказы» о кукушке – материал информативный, но с локальной спецификой, предполагающей белорусское влияние или даже заимствование2. Поскольку нами заявлено исследование материала русского, спорный смоленский если и будет привлекаться, то с оговорками.

Возвращаясь к цитате, отметим использованный В. Н. Добровольским для этиологических повествований термин «рассказ», так как расплывчатость жанрового определения этого материала является в известном смысле проблемой, на что указывал, говоря о трансформации этиологических легенд, Е. А. Костюхин:

«…следует помнить о зыбкости межжанровых границ в фольклоре. <…> Достаточно усилить один из акцентов повествования, как произведение теряет свою жанровую специфику, достаточно снять один из композиционных элементов – и легенда превращается в сказку» [9: 139].

Добавим к указанному необходимость учитывать влияющие на жанровые трансформации факторы места и времени, а также характер форм бытования и передачи «рассказов» и роль, которую играли в этом старые книжные источники.

В контексте народного понимания этиологии кукушки особый интерес представляют отмеченные В. Н. Добровольским ее мифологическая семантика и оригинальность, причем во взаимосвязи. Этиология как один из ключевых элементов архаичного мифа подтверждает, что корни народных представлений, составивших базу «множества рассказов» о происхождении кукушки, уходят очень глубоко. На поверхности же – причудливая смесь дохристианских и христианских верований, элементов разновременных календарных и жизненного цикла человека, переосмысленные этические и эстетические установки и многое другое. Что касается «оригинальности» кукушки, то определяющей является связь птицы с ее криком: кукушка – та, что кукует, и потому кукушка, что кукует (именование по издаваемому крику). Из всего восточнославянского материала русский дает наиболее яркое подтверждение связи кукушки с характеризующим ее криком, с придаваемым ему значением, с самим звучанием кукушкиного голоса3. Укажем также не акцентированные В. Н. Добровольским, но значимые для нашего исследования взаимосвязанные позиции – гендерное определение кукушки и, учитывая специфику ее этиологии, семейно-родовой статус. По представлениям восточных славян, и русских в частности, кукушка фактически всегда женского пола (как сама птица, так и та, что становится птицей) и не имеет пары или, что чаще, утрачивает пару, – в этиологических «рассказах» превалирует превращение в кукушку молодой вдовой женщины. Упомянутое в цитате «множество рассказов» о происхождении кукушки и значении ее крика по славянскому материалу в целом справедливо, в отношении русского – явное преувеличение; «рассказов» не много и едва ли уместно говорить о большом разнообразии, поскольку в их основе лежат давно сложившиеся, известные по поверьям представления о кукушке.

Мы рассмотрим два наиболее распространенных в русской традиции типа этиологических «рассказов» о кукушке, в которых происходит превращение человека в птицу: один тип, легендарный, с христианской основой, другой, скорее сказочный, в котором явственно проступает основа мифологическая. Оба типа еще бытуют в народной среде, при этом оба в той или иной мере имеют отношение к переработанным переводным книжным источникам (Физиолог) и к созданным на их основе (Шестоднев, Толковая Палея и др.). Разнообразие вариантов каждого из типов и их распространенность зависят от специфики типа, интерпретируемой сообразно с предпочтениями региона и временем бытования. Одной из задач исследования станет выявление сближающих и разъединяющих типы элементов, известных и малоизвестных, которые могут казаться незначительными, но они входят в комплекс связываемых с кукушкой народных представлений и потому значение имеют. Внимания заслуживают этический и эмоциональный компоненты, их характер и интенсивность проявления в обоих типах различны, но их анализ мог бы прояснить неоднозначность существующего в народе отношения к кукушке и ее кукованию.

«КОКУШКА МОЛВИТ: “Я ЕСМИ КОКОВАЛА, ГРЕХИ СВОИ ВОСПОМИНАЛА”» ⁴

Первый тип этиологических «рассказов» связывает происхождение кукушки с наказанием за нарушения законов Божьих и человеческих. Эти «рассказы» можно бы определить как легенды, но они больше развернуты на обыденность и ощущается приближенность к народным поверьям, так как в них мало религиозного морализаторства, поучение дается не столько словом, сколько прецедентно, на примере. При этом сохраняется убежденность в божественном праве награждать и наказывать («Бог карает, Бог и милует», «Наказание – дело Божье» и т. п.). Иными словами, «рассказы» первого типа надо считать или народными легендами, или народно-христианскими рассказами. Вероятно, этим объясняется их включение в раздел СУС «Легендарные сказки» [19: 185–217] (еще одно, третье определение).

В русском материале удалось отыскать три текста, в которых за прегрешения предусмотрено наказание в виде превращения в кукушку. Первый, «Про медведя и кукушку», самый ранний из них и южнорусский – записан в 1859 году в Херсонской губернии, приведен А. Н. Афанасьевым в «Легендах» и определяется как «народная легенда»5:

«Мужик с женою вздумали испугать Спасителя, стали под греблею и принялись кричать: мужик заревел медведем, а баба закуковала кукушкою (зозулею). Господь проклял их, и с того времени они навсегда превратились в медведя и кукушку».

Второй текст о превращении в кукушку девицы («Злая девка») записан И. П. Карнауховой в 1927 году на Пинеге и определяется как ска-зочный6:

«Жила-была девушка. Да такая дурная да неласковая. Как собаку увидит – так камнем. Как робенка – оплеуху, а нищего – взашей. Вот шел по селу Христос да Егорий. Да так, как будто старички темные. А она и рада, что слепые – напугать можно. Спряталась за воротами, те ворота открыли, а она как выскочит, да: “Гу, гу!” Посмотрел это Христос, да и говорит: “Лети же ты, девушка, кукушкой, кричи до веку “ку-ку”! Своего гнезда не имей, как нищим не давала”. Так она и вспорхнула кукусецкой. До сих пор все жалеет, да плацетца. А помочь нельзя».

Несмотря на то что тексты определяются различно – херсонский как легенда (воспринимается как пересказ), а пинежский как сказка (ничего сказочного нет, кроме «жила-была»), оба, благодаря краткости и сухости изложения, в целом соответствуют информативно-нравоучительному стилю легенд. При сопоставлении выявляются следующие общие позиции:

• •    Оба текста на один мотив, но это не ‘Бог в гостях’ (‘Бог награждает и наказывает’), а ‘Когда Господь ходил по земле’ (в СУС как самостоятельный не указан); странники здесь идут мимо, и нет речи о ночлеге или подаянии⁷.

• •    В обоих текстах приводящий к наказанию грех – намерение и попытка «напугать» странников-нищих. Ситуация «гость в доме – Бог в доме» на самом деле кризисная, она намного древнее христианской этики призрения сирых и убогих и идет даже не от восприятия странников как заместителей обожествляемых предков, но от страха перед внедрением «чужого» в «свое» пространство. В херсонском тексте чужаков пугают из-под «гребли» (опора нижнего края кровли), с границы «своего» пространства. В пинежском девица прячется за воротами (вход на «свою» для нее территорию) и принимается пугать старых слепых нищих, когда те ворота открывают. Грех в обоих случаях даже не в попрании христианской морали, но в отсутствии у грешащих совести (страха божия) – они действуют по своему желанию («вздумали»), и это им в радость («она и рада, что слепые – напугать можно»).

• •    Способ пугания в обоих текстах один – внезапные (из укрытия) крики «ку-ку!». Что должно стоять за кукованием, чтобы ужаснуть услышавшего? Очевидна связь с представлениями о появлении кукушки весной и прогностической функции первого кукования; речь об этом пойдет позже, укажем только, что негативная трактовка здесь превалирует. И, как уже отмечено, куко-

• вание с граничных позиций «своего» и внешнего («чужого») пространства также считалось дурным знаком, предвестьем всевозможных бед вплоть до скорой смерти: «Это страшное дело, кукушка када кукует, куковаить. Свекыр вон, куковала кукушка – помёр» [13: 15]8.

• •    И баба в легенде, и девица в сказке – обе кукуют , так что превращение в кукушку предопределено. Превращение происходит по «слову Божию»: в херсонском тексте прямо говорится «Господь проклял », в пинежском термин проклятие не используется, но смысл тот же: «Христос посмотрел и говорит : “Лети же ты, девушка, кукушкой, кричи до веку “ку-ку”! Своего гнезда не имей, как нищим не давала”. Так она и вспорхнула кукусецкой». В формуле «божьего слова» происходит нанизывание основных кукушечьих маркеров – кукование, обездоленность, без-домье, и все это «на все времена»:

  – кричишь «ку-ку», так будь кукушкой («лети кукушкой»),

  – нравится кричать «ку-ку», кричи так «до веку»,

  – «своего гнезда не имей, как нищим (приюта. – А. Н .) не давала».

• •    Превращение в кукушку вследствие проклятья блокирует судьбы обеих – и для бабы в херсонском тексте, и для девицы в тексте пи-нежском происходит расплата будущим: нет и никогда уже не будет дома (= семьи и потомства); превращение необратимое: в херсонском тексте говорится, что « навсегда превратились»; в пинежском – куковать девке предстоит « до веку », и даже запоздалое раскаяние ничего не меняет – «До сих пор все жалеет, да плацет-ца. А помочь нельзя»⁹.

Третий текст, «Как произошла кукушка», – та самая легенда из Курганской области, предположительно 2014 года¹⁰ (текст в Приложении). Эта версия наказания превращением в кукушку существенно отличается от уже рассмотренных, как было отмечено, она традиционна и нетрадиционна одновременно, и в ней дается не имеющее аналогов объяснение кукованию. Здесь отсутствует религиозное морализаторство с указанием причин произошедшего, но есть показательный прецедент (не за что превратили, а как произошла), подтверждающий логичность определения «народная». Стилистически повествование выдержано как легендарное, единственный диссонанс – использование в отношении Господа сказочного « превратился ». Идет сложение мотивов ‘Когда Господь ходил по земле’ и ‘Бог в гостях’:

«Пошел раз Господь посмотреть, что в миру делается. Соблюдают ли люди Божьи законы. Превратился в старца убогого и бредет… <…> …под вечер… попросился в… избу. Запустили его…»

Своеобразно реализуется здесь принцип ‘Бог (награждает и) наказывает’ – наказываются вовсе не те, кто проверялся на соблюдение «Божьих законов», они проверку проходят; и, как ни парадоксально, наказание грешницы можно толковать как награду праведным – воистину «все в руце Божией». Изба, в которую пускают Господа, «крайняя» (на границе селенья, худая, бедная): «“Прости, отче, тесно у нас: семь ребят , да самих двое”. – “Ничего, …как-нибудь поместимся”»; ужин – картошка, которую хозяйка делит между детьми , «а самим и есть нечего. “Ничего, …у меня кое-что найдется” И достает из своей сумки хлеб…» Хлеб из нищенской сумы – милостыня, но разделить его с Господом – это ли не награда благочестивым?..¹¹

«Стержнем», вокруг которого все сконцентрировано, являются дети . Момент истины наступает в сакральное время – граничное, удобное для превращений: « Наутро собрался Господь уходить , и спрашивает добрых людей: “Все ли детки ваши ?” - “Да нет, _ подкидывают нам каждый год по одному. А своих не дал нам Господь …”» (ср.: «У кого детей много, тот не забыт от Бога» и «Детей нет – знать, Бога прогневили»); и в сакральном месте: « Вышел Господь из избы , смотрит, а какая-то женщина на завалину¹² грудного младенца кладет. …и говорит ей Господь: “Будь же ты птицей кукушкой!”» Наказание происходит по характеристике, ставшей для кукушки базовой, – плохая мать, бросающая детей, не заботящаяся о потомстве: «Я птица грешная: гнезда своего не розумею, а детей своих николи не знаю» [12: 14]. В отличие от херсонской легенды и пинежской сказки, в которых кукование – причина и основа превращения в кукушку, курганская старообрядческая (!) легенда делает причиной и основой связь «мать – дети» и оппозицию «свой – чужой» в контексте семейных отношений.

Окончание легенды аналогов не имеет: «С тех пор и считает кукушка, сколько она детей разбросала по чужим людям, да все сосчитать не может…» (sic! замужние женщины гадали по кукованию – считали, сколько детей у них будет).

«КУКУШКА КУКУЕТ – ОТ БЕЗДОМЬЯ ГОРЮЕТ» ¹³

С «разбрасыванием» по чужим гнездам своих детей связывается кукование кукушки в варианте одного из самых известных русских поверий – «Кукушка совершила грех: свила гнездо в праздник Благовещенья. В наказанье не видит своих детей и потому кукует»14 (исходная базовая форма: «Кукушка без гнезда за то, что завила его на Благовещенье»).

Кукушка – птица перелетная, ее появление традиционно связывается с наступлением весны, архаичным началом нового годичного цикла, и кукование принималось за его характерное звуковое обозначение – весть, причем благая. Период активности кукушки и кукование как проявление этой активности в народном представлении жестко регламентированы; это касается как временных границ (прилет и начало кукования на Благовещение – завершение кукования и исчезновение кукушки на Петров день), так и целой системы условий расшифровки кукования. Судя по всему, опасность нарушения и дает ключ к пониманию странной связи кукования и потери кукушкой права на свое гнездо и потомство.

Следом за рассмотренной легендой в курганской публикации приводится благовещенское поверье, объясняющее отсутствие у кукушки гнезда. Оно явно помещено легенде «в пару», их взаимосвязь очевидна – в обоих случаях Божье наказание касается нарушений семейно-родовых отношений, и безусловна его направленность на женскую сферу – дом и детей.

«В Благовещенье ничего делать нельзя. Говорится так: “Птица гнездышка не вьёт, девица косу не плетёт”. Одна кукушка решила наперекор свить гнездо. Все отдыхали, а она в великий день сделалась шибко работящей. Бог ее покарал, нет у нее гнезда, вот она и суется в чужие гнезда, разбрасывает детей куда попадя»15.

Как и легенда, поверье имеет свои оригинальные черты, корректирующие основную причину наказания – нарушение запрета на любую деятельность в Благовещение, ибо это «великий день», «самый большой у Бога праздник» [20: 105], запрет касается всех, человек – не исключение [16: 200].

В поверье говорится, что «все отдыхали», одна кукушка «сделалась шибко работящей», но на самом деле она не одна – так или иначе грешат в Благовещение крот, рак, ворон, канюк, воробей, чайка… Обилие пернатых нарушителей не случайно16, что в контексте нашего исследования представляет особый интерес. Известен обобщенный вариант наказания птиц, учитывающий и витье гнезда:

«…когда птица проспит благовещенскую заутреню, или в сей день завьет гнездо , то отнимаются у ней на несколько времени в наказание крылья, и она летать не может, но ходит по земле»¹⁷.

В отношении кукушки этот вариант не работает – она летает, как летала; при этом никто не наказан так, как она: «…нет у нее гнезда, вот она и суется в чужие гнезда, разбрасывает детей куда попадя». Ср. с наказанием воробья, который тоже свил на Благовещение гнездо, и за «предательство» (!) у него «невидимыми путами» связаны ножки – не ходит, не бегает, только прыгает. Но он не лишен возможности летать, как иные согрешившие птицы, и, в отличие от кукушки, может вить себе гнездо и растить в нем своих птенцов18.

Наказание идет от Бога, но витье гнезда птицей – то же создание дома (= семьи) для выведения и выкармливания потомства… и есть в этом некое противоречие с самой сутью Благовещения («Благословенна ты в женах, благословен плод чрева твоего…»)19. Кукование в этом контексте теряет значение вестничества, тем более благого; по назначении кукушке наказания оно воспринимается как оплакивание ею своей обездоленности, причем с осознанием безысходности – «…жалеет и плачетца. А помочь нельзя».

В приведенном поверье жесткость наказания отчасти объясняется тем, что нарушение подается как намеренное – кукушка «решила наперекор», что, безусловно, вину усугубляет20.

Мотив утраты гнезда с «разбрасыванием детей куда попадя», судя по всему, связан с кукушкой издавна и очень устойчив, так как наряду с кукованием это ведущий маркер, к которому часто сводятся объяснения прочих кукушкиных «оригинальностей», например:

– легендарная сказка об убийстве птицами Кука, который их пожирал: сокол вызвался убить, а кукушка берется подать сигнал:

«Я узна_́ ю, када Кук будить спать, и как я кукну , так штоба был сокыл гатоў!»; за что птицы «зделали абеща-ние: каторая птица узнаить, дак штоб ина гнизда ни вила и дятей ни кармила ». И кукушка «дела сполнила», а птицы «асталися усе довольны» (Смоленская губерния)²¹;

– легенда, «основанная на примете» и, добавим, на поверии:

«кукушка из-за детей как-то прогневила Бога , и вот он проклял ее. С тех пор она не знает покою , не имеет ни постоянного места , ни гнезда , яйца свои кладет в чужие гнезда и вечно плачет ; следы её слез остаются на тех деревьях , где она сидит, в виде черных кольцеобразных кружочков. И будет она страдать до второго пришествия» (Тамбовская губерния)²²;

– сказка «Почему у кукушки гнезда нет» о легкомысленности кукушки:

«Сорока всех птиц учила гнезда вить… (Ворону научила, другую птицу… всех научила. Взялась кукушку учить, а та ей говорит:) “Не трудно, не трудно, не трудно!” Сорока осердилась, улетела, и кукушка не стала вить себе гнезда. Не стала, и вот она то у коршуна, то у ястреба в гнезде яичко снесет и улетит. А своей семьи не знает » (Забайкалье)²³ и т. д.

Утрата кукушкой гнезда – семьи – детей затронута еще в одном сказочном сюжете – ‘Суд орла над вороной’ (СУС 220 А) [19: 88], в котором кукушка подает жалобу в высокий суд на бесчинство вороны:

«Во сыром бору стояла береза виловатая. Никто эту березу не знал. Я кукушка-сирота узнала…, гнездо свила и детей нажила. Прилетает ворона-карга, черно платье, отрепно худоплечье, голубые глаза, суконный язык. Разорила мое гнездо, разбросала моих детей по пеньям, по кореньям – у кукушки нет гнезда …» (Урал)²⁴.

В большинстве вариантов этого сюжета суд прекращается благодаря наглости и изворотливости вороны, а истица-кукушка в любом случае остается без гнезда и детей.

Есть вариант, в котором кукушка ищет суда над вороной, но не за разорение своего гнезда; она « сжалилась » над крестьянином, потерявшим по вине прожорливых ворон урожай: «Не плачь, мужичок, не кручинься, полечу я с жалобой к Соколу Соколовичу, дорого поплатятся тебе вороны за убыток…» Однако призванная к ответу ворона все поворачивает так, что виноватой оказывается кукушка и ее «ку-ку»:

«“Права ты, ворона-ворони_́ ца, – рассудил так Сокол Соколович, – вся вина должна пасть на кукушку. Будь же ты, кукушка, ни сыта, ни голодна, век проводи в тоске и скуке , не ласкать тебе с сих пор птенцов сво-их! ”»²⁵.

Таким образом, мотив утраты гнезда (дома – семьи) здесь есть, но подается иначе, а закреплен традиционно – утратой права самой растить потомство.

«…А Я БУДУ ГОРЬКАЯ КУКУШКА

НАД РЯКОЮ КУКОВАТЬ» ²⁶

Второй тип «рассказов» о происхождении кукушки и значении ее кукования в большинстве случаев определяется как сказка, причем, согласно СУС, сказка волшебная27. Е. А. Костюхин говорит о сюжете 425 М как о сказочном и хорошо знакомом восточноевропейскому фольклору. При этом, подчеркивая мифологическую основу мотива брака человека и животного и мотива превращения, он указывает на «эстетизированную концовку в Овидиевом духе» [9: 50], на усиление художественной (эмоциональной) составляющей, то есть на смещение мифологического в сторону сказки.

Русская, белорусская и украинская версии сюжета 425 М ‘Жена ужа’ существенно различаются; рассмотренные тексты позволяют основной русской версией считать следующую (вариантные деформации не радикальны): среди купающихся девиц змей-уж находит себе потен- циальную жену (одну дочь у матери), вынуждает дать ему слово и затем забирает ее в воду; спустя время жена змея приходит с ребенком (сыном) / детьми (сыном и дочкой) в гости к матери; не желая расставаться с дочерью, мать выведывает, как та станет вызывать змея, чтобы забрал ее домой; пока дочь спит, она идет к воде, обманом вызывает змея и убивает; узнав, что сделала мать, женщина с горя превращает своих детей в малых птиц, а сама превращается в кукушку.

Сближений с обобщенным первым типом «рассказов» - народными легендами о наказании превращением в кукушку за грехи - не так много, расхождений больше.

• •    Превращение женщины в кукушку сопровождается здесь явным изменением значения кукования: на первый план выходит горевание по убитому мужу, оплакивание его и своей бессчастной доли. Согласно логике этиологических повествований, превращение обратного хода не имеет и происходит не по воле высших сил, но по воле оказавшейся в экстремальной ситуации «обезумевшей от горя женщины»²⁸ [2: 243], [9: 50].

Завязанная на экстремальную ситуацию «эстетизированная концовка» - результат эмоционального срыва, как в древнегреческой трагедии. Подобно Медее, в отчаянии убивающей детей и уносящейся на крылатых драконах прочь от разрушенного семейного очага, жена ужа превращает своих детей в мелких птиц (= умерщвление), сама же, утратив семью, превращается в кукушку и становится символом одиночества и нескончаемого горевания:

«^догадалась: “Ах, это моя мать его убила!” Как завоет она! Долго выла, с горя сама себя не помнит и говорит своей дочке: “Полети ты, дочка, птичкой подкра-пивничкой отныне и довеку ”. А сыну говорит: “Полети, сыночек, соловейчиком отныне и довеку . А я, горемычная вдовушка, полечу отныне довеку кукушкой куковать”» (Тульская губ.)²⁹.

• •    Проблема утраты дома, семьи и потомства здесь переводится в плоскость нарушения семейно-родственных отношений, причем в архаичной форме противостояния родов, - теща, чтобы оставить дочь у себя, чтобы род не прервался, убивает зятя, мужчину и чужака (агрессия главы рода жены по женской линии) - «.. .она погубила мужа своей дочери»:

«Мать сжалилася , взяла шашку, пошла до пруда. <.> .все головы (змею) снесла. Вода кровьей зму-тилась. Приходит назад. “Ну, я топере от этой напасти тебя освободила ! Не пойдешь топере туда ”. Дочь услыхала разговор, заплакала. взяла мальчика и девочку, и потом она заревела: змей не жив.» (Вятская губ.)³⁰.

В некоторых вариантах не только обозначаются нежелание отпускать дочь и угроза убить зятя, но и подчеркивается, что убийство было напрасным, ожидания матери не оправдываются: «Думала мать, что (дочь) к ней придет, как мужа погубила, а не пришла.»31 и «сказала. “Што ты, мама, наделала! Все равно мы с табой жить не бу-дем.”»32 (судьба необратима).

Жена змея не так уж невиновна в произошедшем, она сама устанавливает предел своей счастливой семейной жизни («.мать расспросила ее: “Как живешь?” - “Ой, матушка, так хорошо, у тебя на веку так не живала”»33), сообщая матушке, как вызвать змея, чтобы забрал ее домой под воду («Мать спросила ее: “Как даваться-то будешь?” Она ей и сказала: “А приду к озеру, так закричу: “Осип, Осип, возьми меня!”»). Похоже, здесь отсутствует (утрачен в процессе десакрализации?) нарушаемый героиней запрет кому бы то ни было сообщать то, что касается только ее и ее мужа-змея34. Мать имитирует дочерний голос и убивает змея («пришла. стала кликать: “Осип, Осип.” .и отсекла голову мать»). Бездумно данная женой информация приводит к гибели мужа, к краху семейной жизни и. появлению кукушки. Вину в нарушении запрета, приводящую к подобному результату, имел в виду Ю. И. Юдин, правда, разбирая иную мифологическую историю [23: 291-292]. Здесь стоит также отметить, во-первых, специфику отношений матери и замужней дочери (см. балладный мотив возвращающейся в родительский дом дочки-пташечки [14: 477-478]); во-вторых, то, что детям явно отводится второстепенное значение: их наличие и предъявление матери подтверждают полноценность семьи и благополучие состоявшегося брака змея и человека.

• •    Известный волшебной сказке прием принуждения к браку: герой-человек прячет платье (перьевую рубашку, «крылья») купающейся девы-птицы (чудесного существа) и возвращает, заручившись обещанием стать его женой. На самом деле, это исходно мифологическая ситуация, вошедшая в 425 М, - чудесное существо (водяной, змей³⁵) «берет» платье купающейся девицы (человека обычного) и «отдает» за обещание пойти за него:

«.стали купаться. Вдруг выползает из воды уж. И все девочки успели похватать рубашки, а на ее рубашку сел уж, выполз из реки и не дает. Она заплакала, просит, а вон ей говорит человечьим голосом: “Пойдешь за меня замуж, то отдам рубашку”. Быть что ль этому (судьба. - А. Н .) - она ему сказалась: “Пойду”.» (Рязанская обл.)³⁶.

• •    К граничности пространства, времени и состояния героини: прежде всего, внимание привлекает соединение архаичного мотива брака /

смерти у воды (уход под воду / выход из воды) с народными представлениями, такими, например, как поверье, что кукушка «играет» с ужом (рус. сев.-зап., карел., белор.) [13: 79], к которому примыкает элемент бытовой мифологии - мотив змеиной свадьбы - змеи-«поезжане» приходят за невестой:

• 1)    «А вдруг ночью застукало, заходило. Говорят, что за невестой пришли. <_> Вот вторая ночь пришла. Заходили, застучали пуще прежнего, готовы дом разворочать, и опять мать ей не выпустила, не отдала. И на третий день мать ей снарядила, смертно платье надела, отпела заживо, - ну, в озеро замуж, так насмерть -и отправила...» (Мурманская обл.);

• 2)    «.видят: из пруда ужаков ползет тьма-тьмущая, целое стадо. Дочка говорит: “Ах, мама, мама, это за мной!” Мать скорей ворота на запор, двери в сенцы на скобу и не пускает. Ужаки кинулись в ворота - ворота заперты. Сейчас свернулись клубком, ударились в окно, расшибли окно и полезли в избу. А девка на печи. Они за ней, сволокли с печи и повели вон из избы. Мать так и воет, провожает ее. Ужаки доползли до пруда, нырнули с этой девкой в пруд.» (Тульская губ.)³⁷.

Хтоничность самой кукушки подтверждает поверье, согласно которому она, как и змеи, зимует в земле или в воде - в яме / провале, во влажном месте (= на болоте), под водой, зарывшись в ил, в колодце [5: 696], [13: 77]; эксклюзивный книжный вариант - зимует в «ду-плине», предварительно ощипав с себя все перья [1: 282]. Или уже упоминавшееся представление о том, что осенью кукушка улетает в рай ( ирий , вырей )³⁸, унося с собой души умерших, и прилетает оттуда весной, принося зачатки новой жизни, в том числе души тех, кому предстоит родиться, а также знание, которым она, кукуя, щедро делится. Мифологема кукушки - связь, контакт между мирами.

О ПРОКЛЯТИИ И ПРОКЛЯТЫХ

В «рассказах» на сюжет 425 М представлена работа слова разного уровня:

- слово, сказанное в неподходящее время в неподходящем месте и состоянии, и потому реализующееся:

«(Пошли три девушки купаться). Одна и спрашивает другую: “У тебя какой жених?”- “Такой-то. а у тебя?” - “А у меня такой-то”. “А у тебя кто?” - спрашивают они третью. Она и отвечает: “А мой муж - черный уж ”. Вот те две искупались, оделись, а третья-то вылезла из воды, смотрит - на белье ее уж лежит. <.> “Пойдешь за меня замуж.”» (Вост. Сибирь)³⁹;

- обещания героини (дать слово - сдержать слово):

• 1)    «.а у ей на рубахе гад пребольшущий сидит. Она испугалась, а он говорит: “Не сойду. с рубахи, пока замуж за меня не обещаешься”. (Что было делать? Обещалась.)» (Заонежье);

• 2)    «Мать рада ей, не пускает ее назад: “Убью его”, -говорит. Дочь говорит: “Нет, мама, нужно идти, я обещалась ”. Пошли они.» (Московская губ.)⁴⁰;

  - формулы призыва, вызова на контакт:

• 1)    «Мать спрашивает: “Где живешь?” - “Да в воды, мужика Осипом зовут”. - “А как же ты вернешься?” -“ Да скажу : “Осип, Осип, выдь сюды ”. Он и выйдет и возьмет с собой. Дочка спать легла, а мать взяла топор и пошла к реке. “Осип, Осип, выдь сюды”. Он вышел.» (Новгородская обл.);

• 2)    «.кличет: “ Выдь , мой любезный, гадом , стань парнем ”. Он выходит гадом да становится парнем. Так она уже двух дитей с ним прижила, надоть бы ешшо тре-тьяго, и стал бы он вовсе парнем.» (Заонежье)⁴¹ и т. д.

Но особое место принадлежит проклятию, которое накладывает на себя и своих детей героиня. Здесь не работает неоспоримое в «рассказах» первого типа Божье право на наказание («проклятие - дело Божье»), даже наиболее подходящая к данному случаю форма, когда проклинающий проклинает, а реализация проклятия -на усмотрение высших сил⁴². Стоит отметить, что в рассматриваемых текстах глагол проклинать избегается - героиня свое проклятие «говорит», «кричит» и даже «плачет (и говорит)» (ср.: в двух из трех «рассказов» первого типа - «посмотрел Господь и сказал .»; тогда как в двух из трех смоленских текстов у В. Н. Добровольского используется именно «прокляла»)⁴³. Эмоциональность глаголов («кричит», «плачет») и характеризующих героинь описаний («. так рада , так рада , и сказать нельзя », «.и не спится ей, и сердце болит чего-то : так болит , хочется домой!», « с горя сама себя не помнит .») усиливает драматизм ситуации проклятия. Но повышенная эмоциональность вместе с обилием элементов обыденности заставляет повествование балансировать между волшебной сказкой и некоей формой реалистичного «рассказа» -бывальщиной⁴⁴.

В рассматриваемых текстах на сюжет 425 М проклятие является семейно-родовым и дается в самой сильной своей форме - проклятие родительское:

• а)    жена змея проклинает детей и себя, но не мать, виновницу ее семейной катастрофы, максимум - укор («Што ты, мама, наделала!») или констатация («Вот, мама, как сделала.»);

• б)    локально зафиксировано представление, что ставшая кукушкой - проклятая матерью дочь: «Вот эта вот, гаварять, в старинныи годы мать прокляла доч ку : “Быть ты проклита!!!” И ета дочка вьхлитила в трубу. И абразавалась кукуш-куй »⁴⁵;

• в)    в нескольких текстах змей-уж также оказывается проклятым: «.ужов бить грех. <.> уж - проклятой человек . <.> . проклятой был,

в воде жил»; вар. – «порченый»: «А он был порченый парень. Днем в речке гадом сидит, а вечером она его кличет…»⁴⁶ Скорее всего, здесь проявление связи кукушки с «неблагополучными» персонажами бытовой мифологии, прежде всего с детьми, проклятыми родителями, особенно матерью. В волшебной сказке это «от-сулы» (СУС –811*) – дети, которых до рождения или вскоре после того кто-то из родителей обещает за услугу Водяному, черту и проч.; ср. с фрагментами текстов 425 М:

«Ужаки доползли до пруда, нырнули с этой девкой в пруд и стали там людьми »; «И был там в озере украденный , у этих озерных , Осипом звали, царский сын, Осип-царевич, и они их поженили, эти озерные жите-ли…»⁴⁷

Завершая анализ «рассказов» второго типа о происхождении кукушки, коснемся сказки на редкий в российском регионе сюжет (в СУС отсутствует), которую, по-видимому, надо считать полулегендарной, так как известна одна легенда, но она переводная хантыйская48; и две сказочные версии – пара русских вариантов на одну (указываются то сказкой, то легендой) и два переводных варианта версии ненецкой. Ключевым в сюжете является мотив превращения в кукушку от обиды, причем обиды материнской на детей.

«Жила в одной деревне крестьянка, надрывалась она на работе с утра до вечера, а три ее здоровых сына делать ничего не хотели. Обиделась мать на детей – и улетела от них, превратившись в кукушку. Потом обида поутихла, и стало женщине жаль своих дитяток, да поздно было. Заплакала она горькими слезами, из которых вырос в лесу ятрышник (кукушкины слезки)»49.

Здесь нет брака человека и мифического существа, нет архаичного конфликта двух родов и спровоцированного им убийства, но есть традиционная для этиологии кукушки проблема утраты семьи-дома и потомства. Очевидна ущербность семейно-родовых отношений и конкретно связи «мать – дети» – затянувшееся ращение одинокой матерью (одиночество – базовая кукушечья характеристика) троих «здоровых» сыно-вей(-кукушат). Но, опять же, здесь нет самопро-клятия и материнского проклятия детей – обида приводит к превращению в кукушку и оставлению гнезда и потомства. Запоздалое сожаление матери-кукушки («стало… жаль своих дитяток») и понимание необратимости произошедшего выливаются в плач со слезой (« ку-куе так, точно плаче !»).

Уже не раз упоминалось понимание кукования кукушки как горевания (сильного и бесконечного) по утраченному дому-семье, включая потомство, мужа, собственную обездоленность; однако ни разу не упоминалось понимание кукования как выплакивания горя, освобождения от него и кукушки как незаменимой в том помощницы горюющих. «Рассказы» второго типа содержат редкие свидетельства рассказчиц, вносящие в повествование личную эмоциональную ноту, превращая сказку в… бывальщину:

«Ты пла_́ чˆ ишь, и ана_́ , гаваря_́ ть вот, куку_́е и пла_́ чˆ а . Ну, правда. Вот – стань плакать, и ана_́ ни улита_́я. И всё прычˆита_́ишь, пиряпла_́ чˆисся всей! И всё куку_́я, и сиди_́ ть, и куку_́я. Вот – точˆна, точˆна, яна_́ – аби_́ жиная птица »; «… куку_́ шичˆка сиротка и есь. И гарю_́ ит всю даро_́ гу. Как кукушка быва_́ла закукует, мама (рассказчицы. – А. Н .) так плачˆ ет. А ана_́ (кукушка. – А. Н .) – бо_́ льши кричит»⁵⁰.

В сказке о матери, ставшей от обиды кукушкой, кукованием объясняется появление цветов «кукушкины слезки» – там, где куковала-плакала кукушка, остаются слезы, которые превращаются в цветы – акцент со звукового маркера переводится на визуальный. Еще один связываемый с кукушкой мифологический элемент, и еще один ракурс эстетизации кукования.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Логично было бы разбирать русскую специфику этиологических «рассказов» о кукушке в сопоставлении хотя бы с белорусскими и украинскими аналогами, но получилось исследование, ведомое логикой народных представлений; при этом мы старались учитывать место, время и характер бытования текста. Пример – столь впечатлившая нас курганская легенда христианского типа. Она включена в «Народную библию» зауральских старообрядцев, однако же рассмотренный текст – запись устного исполнения, 2014 года фиксации (усл.). Примечательно, что в легенде о божьем наказании за грехи ключевым является несвойственный сюжету мотив, использующий традиционнейшую характеристику кукушки – подбрасывание яиц в чужие гнезда, что делает превращение героини в кукушку инвариантным. В дополнение к этому введена интерпретация давнего народного верования о гаданиях по кукованию (напр., счет оставшихся лет жизни), – превратившись в кукушку, грешница кукует, безуспешно пытаясь сосчитать всех подкинутых ею младенцев.

В обоих типах «рассказов» об этиологии кукушки русской спецификой приходится считать все то, что соответствует устойчивым элементам русских народных представлений о ней. Так, поскольку кукушка всегда она и всегда одна (пары или не было, или утрачена), в кукушку практически во всех «рассказах» превращается женщина (во втором типе – молодая мать и вдова). Для обоих типов актуален мотив грешности кукушки: в первом – нарушение благовещенского запрета и/или нарушение регламентации появления и кукования кукушки; во втором типе – нарушение семейно-родовых отношений и/или связанного с ними запрета. В обоих типах у превращенной в кукушку вместе с превращением блокируется ее женская доля, традиционная женская сфера ответственности – дом – семья – потомство (ср. с поверьем о наказании кукушки за нарушение запрета благовещенского – тоже русская специфика).

В «рассказах» первого типа ощутимо влияние древнерусских письменных и книжных источников, в первую очередь известных переработок Физиолога, с описанием и толкованием «злонравия» кукушки, что сочеталось с принятым в средневековой русской литературе обличением греховной натуры жен («Беседа отца с сыном о женской злобе»).

Если в «рассказах» первого типа наказание – и превращение в кукушку, и блокировка женской судьбы – происходит по воле Божией, то в «расска- зах» второго типа – по воле самой женщины в состоянии аффекта от потери мужа. Примечательно, что супружескую связь дочери разрывает мать, а дочь рвет связь «мать – дитя», что называется, в обе стороны – и со своей матерью, и со своими детьми, которых «бросает» подобно кукушке, превращая в разных мелких птиц, и становится кукушкой, чтобы куковать – плакать по мужу.

Каждый тип «рассказов» имеет свое значение кукования, опирающееся на соответствующие народные представления: в легендарном типе более усматривается связь кукования с прогностикой, в сказочном типе у кукования значение плача, горевания. Очевидно, что эмоции, связываемые плачевой традицией, переносятся на кукование кукушки. Жалость к обездоленной «горе-горькой» кукушке, сочувствие, которое она вызывает у женщин с нелегкой судьбой, представляются взаимными. Память о плачах «по своим горям» и плачах «с кукушкой» (диалогах и дуэтах) сохраняет Северо-Западный регион, в частности Псковская область, где считается, что кукушка помогает избыть горе.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Как произошла кукушка (легенда)

«Пошел раз Господь посмотреть, что в миру делается. Соблюдают ли люди Божьи законы. Превратился в старца убогого и бредет, на батожок опирается. Зашел под вечер в одну деревню, попросился в крайнюю избу. Запустили его, только оговариваются: “Прости, отче, тесно у нас: семь ребят, да самих двое”. – “Ничего, – отвечает Господь, – как-нибудь поместимся”. Сели ужинать, картошку хозяйка детям разделила, а самим и есть нечего. “Ничего, – говорит Господь, – у меня кое-что найдется…” И достает из своей сумки хлеб.

Наутро собрался Господь уходить, и спрашивает добрых людей: “Все ли детки ваши?” – “Да нет, – отвечают, – подкидывают нам каждый год по одному. А своих не дал нам Господь…”

Вышел Господь из избы, смотрит, а какая-то женщина на завалину грудного младенца кладет. Тогда и говорит ей Господь: “Будь же ты птицей кукушкой!” Так и получилось. С тех пор и считает кукушка, сколько она детей разбросала по чужим людям, да все сосчитать не может».