Скелеты в шкафу: финское кладбище как источник антропологических данных

Формирование антропологических и анатомических коллекций в музеях и научных учреждениях Европы и Северной Америки в эпоху Нового времени происходило в условиях, когда интересы сообществ, останки предков которых извлекались из могил, систематически игнорировались. Анализ практик европейских физических антропологов XIX века показывает, что сбор краниологического материала был тесно связан с колониальными проектами и представлением о научном познании как о высшей цели. К концу XIX века сбор краниологических материалов стал стандартной практикой физических антропологов, применяемой ко всем доступным источникам – независимо от этнической принадлежности или времени захоронения [11]. Ситуация начала меняться лишь во второй половине XX века, когда движения за права коренных народов, изменения законодательства и рост этической рефлексии в академическом сообществе привели к пересмотру этих практик и разработке первых профессиональных этических кодексов [17], [18].

Именно давление общественности послужило толчком к дискуссии в среде европейских и американских антропологов о проблемах профессиональной этики при обращении с человеческими останками. Как показывает американский и британский опыт, разработка формализованных процедур оценки претензий и консультаций с заинтересованными группами позволяет если не разрешить, то, по крайней мере, артикулировать этические дилеммы [15], [17]. В российской практике, в условиях отсутствия формализованных механизмов участия заинтересованных сторон, эти вопросы остаются на периферии академического дискурса. Неслучайно взаимоотношения исследователей и общества, проблемы изучения, хранения и публичного выставления останков обсуждаются чаще всего на зарубежных примерах или примере «Алтайской принцессы» [3], [5], [16]. Общественный резонанс и вовлеченность региональных властей в решение судьбы пазырыкской мумии привлекли внимание к теме исследователей, как правило, игнорирующих более типичные для российской практики, но не получившие при этом освещения в СМИ случаи этически сложного обращения с человеческими останками.

Для функционирования этических норм недостаточно самого наличия заинтересованных сторон – необходимы институциональные условия, обеспечивающие их видимость и участие. При их отсутствии исследовательские практики, типичные для XIX века, могут воспроизводиться и в настоящее время. Проблема заключается не в «аморальности» исследователей, а в ограниченности дисциплинарной оптики, в рамках которой человеческие останки фактически редуцируются к источнику данных. Рассмотренный далее кейс позволяет поставить вопрос о границах такой редукции и необходимости профессиональной саморефлексии: в какой мере антропологическая практика может оставаться замкнутой в собственных методологических основаниях, игнорируя социальное и мемориальное измерения объекта исследования.

АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ПРИЛАДОЖЬЯ

Показательным примером является история раскопок на старом карело-финском кладбище у поселка Куркиеки, расположенного в Лахденпохском районе Карелии. В XIX веке поселок входил в составе Великого княжества Финляндского, до 1940 года – в состав Финляндии. К этому времени в нем проживало около 10 000 человек. По итогам советско-финской войны (1941–1944) территория окончательно отошла к СССР, а финское население было эвакуировано. В результате разрывы социально-демографической преемственности захоронения финского населения оказались фактически «обезличенными» в институциональном поле: они не были защищены ни потомками (живущими теперь в Финляндии), ни местным населением (новыми жителями, для которых эти кладбища не имели семейной истории), ни региональными властями [14].

В 1986 году силами Североевропейского палеоантропологического отряда ЛО ИЭ АН СССР на территории Лахденпохского района Карелии проводились исследования финских кладбищ XVIII – начала XX века с целью получения данных об антропологическом облике (краниологической характеристике) населения Северо-Западного Приладожья. Руководителем отряда В. И. Хар-тановичем было принято решение провести раскопки погребений на заброшенном кладбище церковного прихода Куркиеки, на что было получено разрешение местного правления. У Куркиеки находятся три кладбища – «старое», «среднее» и «новое» (действующее). Раскопки проводились на территории «среднего» кладбища. В ходе работ было вскрыто около 150 могил довоенного времени, из которых извлечены около 100 черепов. Большая часть вскрытых погребений не имела сохранившихся надмогильных сооружений, но в отдельных случаях раскапывались также могилы с надмогильными знаками (чугунными крестами и каменными плитами), содержащими имена и даты жизни умерших [7: 219]. Полученная краниологическая серия была зарегистрирована в музейном фонде Кунсткамеры (колл. № 6930)1.

В послевоенное время старые финские кладбища часто воспринимались местными жителями как значимые топографические объекты, не требовавшие при посещении соблюдения каких-либо специальных норм и четко отделяемые от «своих» кладбищ [4]. В этих условиях антропологи приступили к работам, руководствуясь той же логикой, какой обычно руководствуются археологи при раскопках средневекового могильника. С изменением границ в советский период уход из региона финнов был воспринят как исчезновение заинтересованной стороны: кладбище представлялось заброшенным. Главенствующая сциентистская модель исследования не предполагает этической рефлексии, а у заинтересованных сторон не было возможности повлиять на действия антропологов.

Раскопки были частью масштабной исследовательской программы, направленной на решение проблем формирования антропологического состава различных этнических групп населения СевероВосточной Европы [6]. К рубежу 1980–1990-х годов В. И. Хартановичем были собраны и введены в научный оборот множество краниологических серий, характеризующих этнолокальные группы карел, саамов Кольского полуострова, а также коми-зырян [7], [8], [9], [10]. Эти материалы позволили выявить специфический краниологический комплекс, характерный для карел, который резко отличал их от ближайших лингвистических родственников – финнов и эстонцев, и сближающий их с коми-зырянами [8], [9]. Все краниологические серии были получены из раскопок кладбищ XVIII – начала XX века. С одной стороны, близость к настоящему времени позволяла с уверенностью идентифицировать этнокультурную принадлежность останков. С другой – кладбища были недействующими ко времени проведения работ. Политика укрупнения деревень, вынужденное переселение жителей нередко приводили к разрыву связей с местами упокоения предков не только в среде финского, но также карельского и вепсского населения, хотя в этом случае границы не препятствовали посещению кладбищ.

Впрочем, кладбища не сохранили и следы посещений антропологов: раскопки проводились точечно, а по окончании работ захоронениям возвращался первоначальный вид. Из могил отбирались исключительно черепа, тогда как ске- леты оставлялись на месте захоронения. Такой избирательный подход (фактически извлечение образцов) также был обусловлен не этическими соображениями, а логикой исследовательской программы. Изучение палеопатологий, особенностей телосложения и других аспектов физического облика населения, требующих анализа полных скелетов, не входило в ее цели.

Проведение раскопок не было обусловлено несознательным пренебрежением антропологов к представителям прибалтийско-финских народов. Работы были нацелены на получение антропологических данных по тем этническим группам региона, которые были недостаточно представлены в собраниях российских музеев. К этому времени в фондах Кунсткамеры уже находились серии черепов русских из раскопок кладбищ Нового времени (Себежа, Старой Ладоги), а также черепа уроженцев различных губерний Европейской России, полученные в ходе препарирования не востребованных родственниками тел и относящиеся к началу XX века [12]. Скелетные останки всех этнических групп рассматривались как равноценные объекты изучения и при прочих равных условиях имели одинаковые шансы стать частью музейного фонда. Эта методологическая позиция характерна для советской антропологической школы, которая традиционно фокусировалась на краниологии как инструменте расогенетических и этногенетических реконструкций [1], [6], а также на научной критике расовых теорий, в том числе в музейном формате [2].

Уникальность случая Куркиеки заключается в том, что разрыв связей был временным. В постсоветское время финны вновь получили возможность посещать покинутые родные деревни и кладбища, совершать организованные экскурсии, ухаживать за военными мемориалами и местами погребений родственников [14]. В 1990-е годы старые финские кладбища и отдельные захоронения начали получать официальное признание объектов исторического наследия. Приказом Управления по охране объектов культурного наследия Республики Карелия от 06.03.2019 г. № 44 «Лютеранское кладбище XIX в. с фундаментом церковно-приходской школы» («среднее» кладбище Куркиеки) было включено в единый государственный реестр в качестве объекта культурного наследия регионального значения. Тот же статус получило и «старое» кладбище. С началом ностальгического туризма на территорию Приладожской Карелии финские кладбища приобрели статус местного достояния и в восприятии местных жителей [4]. Финскими и российскими энтузиастами ведутся работы по расчистке и документированию сохранившихся надгробий, восстановлению имен и дат, поиску архивных записей. Для потомков кладбище Куркиеки остается местом упокоения предков; им неизвестно, что останки некоторых их родственников стали частью музейных фондов. Узкая направленность краниологических исследований, публикуемых преимущественно на русском языке, не способствует распространению этой информации.

Любопытно отметить, что эта разделенность информационного поля характерна и для академических работ. Публикации, посвященные физико-антропологическим исследованиям финского населения, и работы в области исторической антропологии, культурной географии и memory studies содержательно не касаются общих тем и не имеют перекрестных ссылок.

С одной стороны, существуют работы, в которых фигурирует краниологическая серия из Кур-киеки, проанализированная в сугубо антропологическом ключе, как материал, имеющий важное значение для изучения проблем формирования антропологического состава населения региона. В соответствии с задачей исследователями используется технический, специализированный язык, язык статистики: человеческие останки представлены как объект антропологического анализа, лишенный биографий, социального контекста и эмоционального измерения [7]. Опубликованные краниометрические данные используются в качестве сравнительного материала, в том числе и зарубежными исследователями (например, [13]). Поскольку в отдельных случаях известны пол и возраст умерших, черепа были использованы не только в работах этногенетической направленности, но и – вместе с упоминавшейся выше серией черепов русских начала XX века – для тестирования точности ряда антропологических методик [12].

С другой стороны, существует корпус исследований, посвященных практикам памяти финских переселенцев: их паломничеству в Карелию, ритуалам поминовения, поиску родовых захоронений, эмоциональному опыту и «политике места» [4], [14] и др. Эти работы детально описывают, как бывшие жители и их потомки заново открывают для себя утраченные территории, ищут могилы предков, ухаживают за ними, устанавливают памятники и проводят поминальные церемонии. Авторы этих исследований не знают (или не упоминают), что часть останков с этих кладбищ была изъята антропологами и находится в музейных фондах.

Этот дисциплинарный разрыв – не случайность, а следствие институциональной организации науки, где физическая и культурная антропология продолжают развиваться изолированно друг от друга. Российские исследователи, работающие со скелетными останками, не соотносят свои данные с работами по практикам памяти, и наоборот. В результате случай Куркиеки остается «невидимым» сразу для обеих исследовательских традиций: его историческая важность очевидным образом недооценивается, потому что вообще не обсуждается в научном поле.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Случай Куркиеки – лишь один из примеров, иллюстрирующих общую закономерность: превращение человеческих останков в объект научных исследований становится возможным в ситуации ослабления или разрыва социальных связей между умершими и живыми сообществами. В XX веке такой разрыв часто оказывался следствием масштабных политических трансформаций. При отсутствии устойчивых акторов и механизмов внешнего контроля даже относительно недавние и маркированные погребения могут включаться в научный оборот в рамках той же логики, которой руководствовались исследователи XIX – начала XX века.

Проблемы этики в антропологии не могут быть сведены к разработке формальных норм. Необходим пересмотр самой исследовательской оптики – признание того, что антропологический объект обладает одновременно научным, социальным и этическим измерениями. Как показывает история становления профессиональной этики в западной антропологии, подобный пересмотр редко происходит изнутри дисциплины: и в американской, и в европейской антропологии толчком к рефлексии послужило именно давление извне – движения за права коренных народов, изменения законодательства, общественный резонанс. В России формализованные механизмы такого давления отсутствуют, поэтому только открытое обсуждение проблемы, в том числе на страницах научных журналов, может способствовать становлению профессиональной этики антропологов, работающих с человеческими останками.