Социальная помощь семьям и детям Поволжья, переселенным в Смоленскую губернию в 1921–1923 годах

DOI:

Citation. Mitsyuk N.A. Social Assistance to Families and Children of the Volga Region Resettled to the Smolensk Province in 1921–1923. Vestnik Volgogradskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya 4. Istoriya. Regionovedenie. Mezhdunarodnye otnosheniya [Science Journal of Volgograd State University. History. Area Studies. International Relations], 2025, vol. 30, no. 1, pp. 176-188. (in Russian). DOI: jvolsu4.2025.1.15

Цитирование. Мицюк Н. А. Социальная помощь семьям и детям Поволжья, переселенным в Смоленскую губернию в 1921–1923 годах // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2025. – Т. 30, № 1. – С. 176–188. – DOI: 10.15688/jvolsu4.2025.1.15

Введение. Голод 1921–1922 гг. в Поволжье – одно из драматичных событий российской истории XX века. В зоне бедствий в РСФСР оказалось 35 губерний, с населением около 90 млн человек. Трагические события, развернувшиеся в Поволжье, заставили советскую власть принимать экстраординарные действия для спасения населения пострадавших регионов. Достижения и неудачи реализуемых мер оказали существенное влияние на формирование очертаний социальной политики в первое десятилетие советской власти. В современных условиях обострения проблемы беженцев, поиска эффективных форм социальной помощи семьям, ока- завшихся в зонах природных бедствий и военных конфликтов, изучение опыта социальной политики семьям и детям, эвакуированным из Поволжья, становится особенно актуальным.

Основной массив работ, связанных с изучением голода в Поволжье, сосредоточен вокруг анализа причин, степени размаха трагедии, численности голодавших и умерших, размеров помощи нуждавшимся регионам, оценок последствий голода [1; 5; 25]. В.А. Поляков рассматривал борьбу с голодом в Поволжье в качестве первого опыта массовой государственной помощи советской власти [26]. Если среди основных причин разразившегося голода он выделял человеческий фактор [25], то в последние годы в исследованиях акцент делается на социоприродном факторе [5]. Новаторскими выглядят работы, основанные не на официальных документах и отчетах, а на автодокументальных источниках, которые дают возможность услышать «голос» людей, непосредственно пострадавших от голода [36]. Эвакуация населения в урожайные губернии, по мнению исследователей, являлась исключительной мерой [37], но в то же время она стала ключевой по спасению детей Поволжья. В литературе крайне редки исследования, направленные на изучение данного сюжета [35; 37]. В работах по истории детства «эпохи катастроф» [15; 31; 38] практически не нашло отражение исследование социальной помощи в регионах в отношении детей-переселенцев, а также влияния этого события на формирование советской социальной политики в области охраны материнства и детства.

Цель данной публикации состоит в изучении организации социальной помощи детям Поволжья в Смоленской губернии в 1921–1923 гг., куда было переселено значительное число «го-лодбеженцев». Города Смоленской губернии стали важнейшими железнодорожными пунктами, через которые проводилась эвакуация населения на территории западных регионов РСР, затем РСФСР, БССР, а также за границу (Чехословакию). Смоленская губерния занимала особое стратегическое положение. Здесь были размещены центральные учреждения Запфрон-та, которые также были вовлечены в организацию эвакуации населения. Нам важно понять, насколько быстро были выработаны различные формы социальной помощи в отношении детей, с какими сложностями сталкивались местные органы власти, какие новые формы социальной работы впервые были опробованы на местах, насколько они были эффективными.

Методы и материалы. Ключевыми исследовательскими методами явились методы работы с архивными материалами (архивно-эвристический, метод источниковедческого анализа), нацеленные на поиск и систематизацию изучаемой тематики в архивных делах; методы повседневной истории, интерпретативного и дискурсивного анализа, направленные на изучение соответствующих государственных реформ и административных преобразований для понимания формирующейся новой социальной политики и структур повседневности. Мы полагаем, что для изучения макропроцессов важным является применение микроисто-рического подхода с учетом анализа различных дискурсов. Исследование основано на архивных материалах Смоленской губернии, впервые вводимых в научный оборот. В общей сложности было изучено свыше 200 дел фонда комиссии по оказанию помощи голодающим Поволжья (Ф. 1327), фондов уездных комиссий по оказанию помощи голодающим Поволжья, губернских и уездных отделов здравоохранения, на которые легла основная нагрузка по реализации социальных мер, направленных на оказание помощи семьям и детям из Поволжья, фонда Смоленской губернской комиссии по борьбе с последствиями голода («Послеголод». Ф. Р-8), а также фондов профсоюзных, отраслевых организаций, которые активно привлекались к участию в решении данного вопроса.

Анализ. Социальная политика органов центральной власти по организации эвакуации населения Поволжья. Социальная политика в отношении населения голодающих регионов выстраивалась централизованно. Местные органы власти действовали по инструкциям, присылаемым сверху, и полностью им следовали. В то же время обращение к региональному материалу позволяет сформировать понимание того, насколько социальная политика, инициируемая сверху, была эффективна. 17 февраля 1921 г. была образована Комиссия по оказанию помощи сельскому населению, пострадавшему от неурожаев [33, с. 143]. Комиссия должна была заниматься изучением вопроса и наблюдением за мероприятиями по оказанию помощи голодающим на местах. 18 июля 1921 г. была сформирована Комиссия помощи голодающим [33, с. 617–618], которая 20 октября 1921 г. стала именоваться Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК (ЦК Помгол) [33, с. 914–915]. Главная задача ЦК Помгол состояла в руководстве, объединении и согласовании деятельности всех центральных и местных исполнительных органов власти, а также российских и зарубежных общественных организаций. 21 июля 1921 г. был сформирован общественный Всероссийский комитет помощи голодающим (ВКПГ), куда вошли представители власти, общественные деятели и ученые. По всей стране должны были сформироваться губернские и уездные комиссии по оказанию помощи голодающим Поволжья, которые встраивались в систему социальных учреждений региональной власти. Местные комиссии ликвидировались согласно постановлению ВЦИК 7 сентября 1922 года. Вместо Помгола при ВЦИК была организована Центральная Комиссия по борьбе с последствиями голода (Последгол).

Одной из ключевых мер, направленных на помощь голодающим, стала политика переселения особо уязвимых категорий населения – многодетных семей, детей, в урожайные губернии России. Центральной комиссией Помгол при ВЦИК был разработан план привязки «благополучных губерний к голодающим регионам», который директивно был разослан в регионы.

Организация эвакуации «голодбежен-цев» в Смоленскую губернию. Согласно плану, Смоленская губерния должна была принять и оказать помощь «голодбеженцам» из Саратовской губернии. В августе 1921 г. была создана Смоленская губернская комиссия по оказанию помощи голодающим Поволжья, которая просуществовала до 7 октября 1922 года. При центральных учреждениях Зап-фронта, располагавшихся в Смоленске, также была образована Особая фронтовая комиссия помощи голодающим. Важнейшим учреждением, осуществляющим социальную помощь семьям и детям, прибывающим из Поволжья, стали подотделы охраны материнства и младенчества. В октябре 1921 г. была сфор- мирована Детская комиссия помощи голодающим в г. Смоленске [4].

Современные историки указывают на то, что план эвакуации фактически провалился в первые месяцы переселения «голодбеженцев» главным образом по причине нехватки железнодорожных составов и невозможности контролировать потоки переселенцев [34]. В Смоленской губернии особенно катастрофически складывалась ситуация зимой 1921–1922 гг. [28]. Беженцев прибывало значительно больше, чем было запланировано. Помимо Саратовской губернии, «голодбеженцы» приезжали из других регионов, вне планового переселения – из Башкирии, Самарской, Симбирской, Казанской, Рязанской, Нижегородской, Оренбургской губерний. Среди губерний числились те, которые официально не были включены в разряд «голодающих», что косвенно могло свидетельствовать о географическом размахе трагедии. Помимо организованных эшелонов в губернию прибывали «самотеком» на товарных, почтовых поездах, в одиночку и группами. Среди беженцев – немцы-колонисты из Самарской губернии. По приблизительным подсчетам через Смоленск за сентябрь 1921 – январь 1922 г. прошло 221 эшелонов с 208 897 беженцами [28]. Ключевой проблемой на местах являлось отсутствие у регионов достаточных финансовых средств. Неспособность местных органов власти контролировать потоки беженцев, нехватка минимального обеспечения эвакуированных питанием и медицинской помощью приводили к высокой смертности среди «голодбеженцев». Тяжелобольных, изнеможенных голодом людей не снимали с составов, они замерзали и умирали в вагонах, после чего их сбрасывали на пути [28, л. 9]. Официально зимой 1921 г. властями губернии было зафиксировано более 900 трупов вдоль железнодорожных путей. Проблема с санитарно-эпидемиологической ситуаций, необходимостью сбора и захоронения трупов была настолько острой, что вынуждены были вмешаться органы НКВД.

Одним из самых сложных вопросов было размещение «голодбеженцев» и обеспечение их продовольствием. При разработке плана эвакуации не был учтен факт транзитного передвижения «голодбеженцев». Значительное число эвакуированных проезжали транзитом через Смоленск в города БССР. «Изнеможенные от голода и холода люди» [28, л. 9], тяжелобольные беженцы оставались на железнодорожном вокзале. Условия их размещения были антисанитарными, не было предусмотрено обеспечение их питанием и теплыми вещами. Людей размещали в казармах вблизи от вокзала, в подвальных помещениях гостиниц, в городских бараках, общежитиях. Условия жизни были тяжелейшими, о чем сообщали специальные комиссии: «В самом помещении холод такой, как на улице... На грязных нарах, закутанные в лохмотья сидят и лежат больные и здоровые, но истощенные от голода, беженцы, все вмести взрослые и дети. Под нарами груды мусора... Была обнаружена мертвая девочка, лежащая вместе с живыми и некому было ее убрать, так как родители ее увезены в больницу, она осталась одна и умерла от голода. Беженцы сами не в состоянии ходить» [23, л. 140]. В губернии отсутствовали ресурсы по налаживанию питания беженцев. Зачастую они жили исключительно на подаяния. Многие из эвакуированных были настолько ослаблены, что не могли не только работать, но и самостоятельно передвигаться. Среди беженцев вспыхивали различного рода заболевания (сыпной тиф, туберкулез, педикулез, чесотка). Смертность была чрезвычайно высокой. Основные усилия социальной работы в регионах были брошены на организацию помощи детям, самостоятельно, без родителей, прибывавшим в губернию.

Эвакуация голодающих детей Поволжья в Смоленскую губернию. По официальным данным, на 21 декабря 1921 г. из голодающих губерний было вывезено 56 355 детей. К апрелю 1923 г. в учреждениях Наркомпро-са и Наркомздрава РСФСР находилось уже 316 866 детей [30]. Смоленская губерния сделала заявку на принятие 1 500 детей, но их поступало значительно больше. Установить точное количество детей практически невозможно, данные неполны и зачастую противоречивы. Беженцев часто переводили в другие города и губернии и в связи с этим данные постоянно менялись. Дети прибывали не только из Саратовской, но и из Самарской, Симбирской, Казанской, Оренбургской, Нижегородской губерний, Башкирии. В прессе сообщалось, что к концу 1921 г. прибыло 4 сан- поезда с 1 743 детьми [3, с. 5]. Можно согласиться с выводами Т.М. Смирновой о том, что эвакуация детей из голодающих регионов не имела успеха [32]. В регион поступало большое число детей «самотеком». Только к концу 1921 г. было зафиксировано более 600 детей, приехавших в Смоленскую губернию не организованно [3, с. 5].

В архивных фондах сохранились документы, в которых содержатся карточки, составленные на прибывавших в губернию детей. Данные карточек косвенно свидетельствуют об их численности. На октябрь 1922 г. были составлены карточки на 1 970 детей, которые были распределены только в Смоленске [8; 9]. В один Горецкий уезд (до 1919 г. относился к Могилевской губернии, но в ходе политики районирования в 1922 г. был включен в состав Смоленской губернии) были распределены 1 019 детей [17, л. 5]. Реальную численность эвакуированных детей сложно установить. По сохранившимся архивным документам, их численность составила не менее 3 000 человек. Среди беженцев были полные сироты, а также дети, чьи родители, оставшись в голодающих регионах, отправляли своих детей подальше от зоны бедствий. У многих детей родители умирали в пути, в связи с чем в Смоленскую губернии они прибывали в статусе детей-сирот.

Нередко сами дети умирали в пути. По сообщениям очевидцев, «обессиленные дети валялись на железнодорожных путях» [28, л. 77]. В редких случаях их удавалось обнаружить и спасти. К примеру, девочка Мария 2 лет была обнаружена на путях сотрудниками городской милиции. Ее направили в детский приют, в котором она была записана под фамилией «Милицейская» [7, л. 4]. Местные власти не были в состоянии оперативно размещать детей и предоставлять им медицинскую помощь.

Сложности местных органов власти в реализации социальной помощи эвакуированным детям. Местные власти с большим трудом справлялись с возложенными на них обязанностями по размещению и организации быта «голодбеженцев». Новая советская социальная политика находилась в стадии формирования соответствующих социальных учреждений, разделения областей компетен- ций, поиска источников финансирования. Тяжелыми были социально-экономические последствия Первой мировой войны, гражданской войны и политики военного коммунизма. К началу 1920-х гг. в губернии только появлялись социальные учреждения, призванные координировать социальную политику в области защиты семьи и детства. Делопроизводственные документы свидетельствуют о несогласованности действий, многочисленных бюрократических проволочках, столкновении интересов между органами местной власти (социальными отделами, отделами здравоохранения, подотделами охраны материнства и детства, женотделами). Выстраивалась сложная бюрократическая система, которая не могла эффективно реализовывать социальную политику на местах. К началу 1920-х гг. в губернии тяжелым было социальное положение семей, стремительно увеличивалось число беспризорных детей и детей-сирот, росла детская смертность [14]. Крайне сложная ситуация в области охраны материнства и детства усугублялась с ростом числа беженцев. В экстремальных условиях они вынуждены были перестроить свою работу и бросить все усилия на организацию социальной помощи прибывавшим детям [11, л. 104].

Для местной власти наиболее острой была проблема финансирования. Новая модель социальной помощи предполагала, что содержание соответствующих учреждений должно полностью ложиться на местные органы власти и население региона. Необходимость организации масштабной социальной помощи беженцам застала региональные власти в крайне затруднительном положении. Совместно с центральными органами власти регионы должны были собирать средства для помощи населению Поволжья, а также самостоятельно вести сборы и организовывать быт эвакуированных «голодбеженцев». При отсутствии централизованного государственного финансирования встал вопрос о широком привлечении общественных и частных средств. На местах формировалась структура по реализации сбора средств в пользу голодающих Поволжья. Для оперативного сбора средств в регионах создавались тройки помощи голодающим. Активизировать сборы средств должны были специально под- готовленные «агитаторы» [11, л. 1–3]. Для привлечения общественных и частных средств устраивались Всероссийские недели голодающим Поволжья, кружечные сборы, недели помощи голодающим детям Поволжья. Однако первые месяцы сбора показали, что добровольное участие в пожертвованиях не приводит к желаемым результатам. Случайные сборы средств были признаны неэффективной мерой. В связи с тем, что советская власть рассматривала «буржуазный вариант» филантропии и благотворительности в качестве пережитка старого порядка, привлечение общественных и частных средств стало реализовываться через систему массового участия трудящихся и крестьян через различные организации и сообщества и принимало характер добровольно-принудительный. Были установлены ежемесячные нормы отчислений в пользу голодающих для всех рабочих, служащих и красноармейцев, подчеркивалось, что «все учреждения и предприятия отчисляют в помощь голодающим» [11, л. 117]. Если рабочий или служащий имел государственный паек, то с него вычитали 5 % от жалования и 10 % от пайка, в ином случае отчисления составляли 18 % от жалования. Вводился принцип «10 сытых кормят одного голодного». Неработающее население участвовало в кружечных сборах. Сбор средств осуществлялся не только в профсоюзах, сельских комитетах взаимопомощи, на базарах, но и на каждой мельнице был установлен специальный ящик, куда необходимо было отсыпать зерно для помощи беженцам [11]. Для торговцев вводился обязательный натуральный налог в помощь голодающим [21, л. 9]. Устанавливались обязательные лимиты добровольной помощи. Эти сборы проходили параллельно со сбором продналога, который заменил продразверстку во время политики нэпа. В условиях добровольно-принудительного сбора общественных и частных средств в пользу голодающих Поволжья в губернии началось принудительное изъятие церковных ценностей, а также ценностей, находившихся в костелах и синагогах [6].

Отсутствие четких инструкций и делопроизводственная путаница приводили к тому, что местные власти все собранные зимой 1921 г. средства, составившие 108 745 659 руб. 50 коп., направили в центральный комитет Помгола, в то время, как часть этих средств должна были оставаться на местах для организации питания и снабжения одеждой беженцев [23, л. 15]. Это обострило ситуацию с обеспечением беженцев.

В сложнейших условиях советское правительство допустило возможность использовать помощи западных стран [29, л. 42]. При этом подчеркивалось, что эта помощь должна носить ограниченный характер [11, л. 1]. В соответствии с «Рижским соглашением» от 20 декабря 1921 г. Советское государство согласилось принять помощь от иностранных организаций, что рассматривалось выражением «международной солидарности трудящихся» в оказании помощи «голодающему населению Поволжья» [27].

Организация быта эвакуированных детей. Первоначально прибывавших детей Поволжья размещали в существующие детские приюты Смоленска и городов губернии, но в связи с угрозой распространения инфекционных заболеваний и переполненностью приютов, было принято решение открывать отдельные детские дома. В Смоленске появился специализированный детский приют с соответствующим названием – «Дети Поволжья». Средства на его содержание поступали в том числе от фронтовой комиссии Помгола, которая была образована при Западном фронте [13, л. 46]. Положение детей было чрезвычайно тяжелым, но по сравнению с другими местами содержания, он считался образцовым. Количество детей превышало запланированные места для размещения, поэтому в небольших комнатах ютились по 20 человек. Не хватало детских кроватей и спальных принадлежностей, в связи с чем на одном спальном месте размещались до 4 человек. Питание детей было минимальным. Катастрофически не хватало детской одежды, что было связано не только с отсутствием финансовых средств, а с дефицитом самой детской одежды в продаже и ткани для ее пошива. В отчетах сообщалось, что дети «совершенно раздеты», отсутствовала теплая одежда, обувь, «белье на детях грязное», «дети подвержены вшивости и заболеваниям» [23, л. 139].

Состояние эвакуированных в Смоленскую губернию детей могло существенно от- личаться. Среди беженцев были чрезвычайно изнеможенные и больные. Инфекционные заболевания распространялись со стремительной скоростью. Среди болезней – разного рода заболевания ЖКТ, чесотка, сыпной тиф, легочные заболевания. Острой была опасность распространения инфекций и заражения всех детей. Для решения этой проблемы зимой 1921 г. был поднят вопрос об открытии изоляторов и коллекторов-распределителей [12, л. 8]. Потребовался год, чтобы согласовать все процедуры, связанные с передачей собственности под эти нужды, проведением ремонта, выделением персонала. Изолятор был рассчитан на 30 детей от 1 до 4 лет [12, л. 35].

В связи с тем, что количество прибывавших детей значительно превышало плановые цифры, одним из самых острых был вопрос организации питания детей. Если эвакуированные взрослые, семьи с детьми не обеспечивались бесплатным питанием, то все дети, размещенные в учреждениях губернии, снабжались таковым. Для обеспечения их питанием стали открываться временные питательные пункты [12, л. 8].

Средства на содержание детей поступали из общих сумм, собранных местными властями в пользу голодающих Поволжья. Самой крупной зарубежной организацией по оказанию помощи эвакуированным детям Поволжья в 1921 – середине 1923 г. в Смоленской губернии стала Американская администрация помощи (АРА) [2, с. 3]. Ближайшие представительства АРА размещались в Витебске и Минске [13, л. 41]. В первую очередь детские учреждения снабжались продуктовыми пайками, а также комплектами детского белья, обувью [13, л. 48, 80, 85; 20, л. 59–60]. Первый транш помощи состоял из 120 продуктовых пайков и 500 комплектов детской одежды. Размер продуктового пайка рассчитывался в качестве дополнительного источника питания и включал продукты на 700 ккал ежедневно, среди которых значились мука, молоко, сахар, какао, рис, масло, бобы [2, с. 5]. Наиболее ценными были комплекты детской одежды. Особый пошив детских рубашек, выдаваемых АРА, закрепил в обиходе наименование детской одежды «рубаха АРА». Однако заявок на оказание гуманитарной помощи от Смоленской губернии было настолько много, что

28 июня 1923 г. представительница АРА в Москве Ю. Брайсон отвечала, что «нет возможности» оказывать помощь детским учреждениям Смоленска [13, л. 178].

Количество детей-сирот стремительно увеличивалось. С конца 1921 г. в приюты Смоленска все чаще стали обращаться изнеможенные матери-беженки, которые были не в силах прокормить своих детей [24, л. 2–6]. Отказ от ребенка и его определение в приют фактически спасало ему жизнь от голода. Организация быта, питания беженцев с детьми была устроена гораздо хуже, чем содержание детей-сирот. В связи с этим многие родители для спасения жизни своих детей предпочитали отдавать их в детские дома и приюты [24, л. 5]. Показательна история беженки Е. Каплуновой. Не имея возможности прокормить себя и троих малолетних детей, в Смоленске она стала торговать самогоном. Женщина была арестована, осуждена за трудовое дезертирство и определена на принудительные работы. В своем ходатайстве в подотдел охраны материнства и младенчества она просила: «Положение мое безвыходное... Мне не с кем оставить детей, прокормить я тоже их не могу, так как день мне придется выполнять общественные работы» [24, л. 26– 29]. Дети были определены в приют.

Детские приюты были организованы при различных предприятиях и организациях. В Смоленске для детей Поволжья были открыты: Детский дом Реввоенсовета (120 детей), детский дом Губсоюза (40 детей), детский дом 3-й пехотной школы (20 детей), приют батальона войск ВЧК им. Дзержинского (40 детей) и приют связи войск Запфронта (35 детей) [3, с. 5].

Всех детей-сирот, прибывавших из голодающих регионов, не удавалось разместить в губернском городе, поэтому детей распределяли на группы и направляли в уездные города [23, л. 2]. Финансовое бремя в этом случае ложилось на уездные комиссии помощи. Крупнейший распределительный пункт детей был открыт в Рославле («Детский сангородок») был рассчитан на 2 000 детей. Из коллектора детей направляли в детские дома губернии. В отдельных уездах положение детей было настолько катастрофичным, что не хватало даже хлеба [17, л. 5]. В отчетах нередко встречались сообщения, что вплоть до глубокой осени дети ходили босиком.

Значительное число детей поступило в Горецкий уезд. Уездные власти были не готовы к принятию 1 019 детей Поволжья. По сообщениям уездной комиссии, содержание детей было катастрофическим: «Более одной пары белья и одного костюма никто из детей не имеет. При мытье платьев и белья дети сидят, закутавшись в одеяла по двое вместе. Пальто имеется одно на несколько десятков детей. Обувь редкая вещь в детском доме» [17, л. 5]. Дети не могли посещать школу по причине отсутствия одежды и обуви. Уровень заболеваний и смертности был таков, что только за одно лето 1922 года 3 руководительницы детского дома «умерли на своих местах» из-за сыпного тифа [17, л. 5 об].

Сохранились документы Гжатского и Бельского уездов, которые позволяют восстановить алгоритм работы с прибывавшими детьми [21, л. 127]. В ноябре 1921 г. в Гжатск организованно были направлены 50 детей из Поволжья, 10 детей прибыли в город «самотеком». Было принято решение организовать специализированный детский дом для беженцев. Специальная комиссия начала активно собирать средства на эти цели. Основным источником явились общественные пожертвования, которые носили добровольно-принудительный характер. Так же, как и в других регионах, началась агитационная работа, была открыта «Неделя голодающего ребенка». В городе распространялись подписные листы на «жертвования», всех мельников уезда фактически обязали сдавать продналог в пользу детского дома, к агитации активно были привлечены образовательные и культурные учреждения города. Из 50 детей 16 были отданы на попечение в семьи. В открытый детский дом поступило 37 ребенка, затем еще 50 детей. Обеспечение детей было чрезвычайно скудным. Дети детского дома «Поволжье» в г. Белом не имели теплой одежды и обуви, поэтому с наступлением холодов не выходили на улицу, не могли посещать школу, постоянно проводя время в тесной комнате [23, л. 34].

Детей направляли не только в детские дома, но и в уже функционировавшие детские колонии. К примеру, в Трегубовскую детскую колонию (Духовщинский уезд) было направлено 10 детей из Поволжья [21, л. 238].

Экстренной мерой заботы о детях Поволжья, по той или иной причине лишившихся родителей, являлась «выдача» их «на воспитание отдельным гражданам» [11, л. 96]. Было предусмотрено определение детей на временное или постоянное воспитание. В сельской местности была распространена практика, когда детей отдавали в крестьянские семьи для выполнения сезонных работ на летний период. При этом никто не контролировал содержание детей и обращение с ними, детей использовали как бесплатную рабочую силу. Распределение детей происходило по личным заявлениям просителей, которые направлялись в подотдел правовой защиты детей. Просителями могли быть как семейные, так и несемейные мужчины и женщины. Отсутствуют также общие статистические данные на детей, отданных частным лицам.

Уровень смертности детей был высоким, однако установить его не представляется возможным по причине отсутствия общих данных. В архивных документах сохранились отрывочные сведения по отдельным учреждениям, но в связи с постоянным движением детей определить процент смертности по сохранившимся данным практически невозможно.

Проблема реэвакуации. Серьезным испытанием для региона стала организация отправки беженцев обратно на родину [19, л. 4, 30]. С лета 1922 г. в губернии стали формироваться первые составы по возвращению беженцев [10]. Составов катастрофически не хватало. В Смоленске, как важном железнодорожном узле, стало скапливаться значительное число беженцев, следовавших из территории Белоруссии. Ситуация обострилась с февраля 1923 г. со значительным ростом числа желавших вернуться на родину, которые прибывали бессистемно из уездов и ближайших губерний. Многие из них, особенно женщины и дети, были чрезвычайно истощены. По подсчетам комиссии, к апрелю 1923 г. на вокзалах Смоленской губернии скопилось не менее 800 беженцев [16, л. 123]. Беженцы, имевшие средства, отправлялись за свой счет по льготному тарифу, остальные бесплатно, за счет средств Помгола [10, л. 3]. Некоторые семьи выражали желание остаться в Смолен- ске. Особо тяжелая ситуация складывалась с организацией реэвакуации детей, которая растянулась на несколько лет. Местные власти не располагали достаточными ресурсами для массовой отправки детей к месту их жительства. Согласно инструкциям, все дети Поволжья, находившиеся в приютах Смоленска, разделялись на 2 группы: имевшие связь с малой родиной и дети, не имевшие родственников в голодающих губерниях. Первая группа детей подлежала отправке, вторая – оставалась в приютах Смоленской губернии [18, л. 38]. Реэвакуация происходила на основании данных личных карточек, в которых была указана информация о родителях и родственниках с адресами их проживания [18, л. 141]. Если у ребенка сохранялась хоть какая-то связь с малой родиной (живые родители или родственники), то его реэвакуировали. При этом не было никакой гарантии, что по прибытию ребенок воссоединялся с родственниками, так как карточки составлялись на момент эвакуации детей в Смоленскую губернию. Одной из проблем явилась «потеря» детей. В адрес Смоленских властей поступали многочисленные запросы родителей, разыскивавших своих детей, эвакуированных из Поволжья. Дети, не имевшие связи с малой родиной, оставались в приютах Смоленска. Специальные приюты для детей Поволжья со временем расформировывали, детей распределяли по общим детским домам и колониям губернии. Особенно острой была проблема борьбы с беспризорностью в губернии в последующие годы [22]. Среди беспризорников было большое количество детей из Поволжья, лишившихся родителей и сбежавших из детских приютов.

Результаты. Микроисторический анализ материалов регионального архива показал, что процесс эвакуации населения в урожайные районы проходил в чрезвычайно сложных условиях. Разработанный централизованно план привязки голодающих губерний к урожайным вышел из-под контроля в первые месяцы эвакуации. Смоленская губерния, являясь важнейшим железнодорожным узлом, столкнулась с массовым и неконтролируемым наплывом беженцев. Региональные материалы показали, что положение многих семей, эвакуированных в Смоленскую губернию, мало чем отличалось от их жизни в Поволжье. Основные усилия в регионе были брошены на организацию социальной работы с эвакуированными детьми. Число прибывших детей было в 2 раза больше планируемых значений. Работа с эвакуированными детьми стала серьезным испытанием для органов местной власти прежде всего потому, что содержание прибывавших в губернию должно было полностью финансироваться регионами. Новая система социальной работы по охране материнства и детства не была до конца сформирована. Впервые была опробована новая модель благотворительности, которая состояла в массовом и обязательном участии всех групп населения. Основными методами работы с детьми были: размещение их в специализированных детских домах, открытие отраслевых детских домов, которые содержались соответствующими организациями и предприятиями, открытие изоляторов и распределителей, определение детей на патронат-ное воспитание. Широкое распространение получил вынужденный отказ родителей-беженцев от детей с целью спасения их от голодной смерти. Практиковалась временная отдача детей в крестьянские семьи для сельскохозяйственных работ. Бюрократические проволочки, межведомственная несогласованность, халатность на местах приводила к плохому обеспечению детей питанием и одеждой. Косвенные данные свидетельствуют о высокой детской смертности. Многие дети остались в приютах Смоленска и не были реэвакуированы. Проблема детской беспризорности и организации функционирования детских приютов стала одной из центральных в социальной работе по охране материнства и детства в регионе в последующее десятилетие. Организация социальной помощи эвакуированным семьям и детям в экстренных условиях оказала влияние на выстраивание социальной политики советского государства в отношении охраны материнства и детства.