Современные тренды в исследовании негативной идентичности

,

Цель статьи состоит в выявлении и систематизации современных исследовательских трендов изучения негативной идентичности на материале российских и зарубежных научных работ. Методологически исследование опирается на сравнительный и проблемно-тематический анализ теоретических и эмпирических публикаций с их последующей группировкой по повторяющимся логикам проблематизации, механизмам формирования негативной идентичности и способам ее интерпретации.

Очевидно, часть тематических областей остается недостаточно разработанной, вследствие чего они не могут быть полноценно включены в выделяемые трендовые группы. Исходя из проведенного нами анализа, выделяются исследовательские тренды, которые могут различаться по тематике и эмпирическому материалу, однако объединяются повторяющимися логиками интерпретации негативности, способами концептуализации, стигматизации и социального исключения. Именно эти структурные сходства позволяют сгруппировать разрозненные исследования в условные тренды, отражающие современные тенденции в изучении негативной идентичности.

Негативная идентичность может также формироваться как реакция на распад СССР, переход к рыночной экономике и утрату прежних символических ориентиров. Противопоставление «наших» и «не-наших» в этих условиях становится способом восстановления коллективного самоуважения (Антонова, 2008: 116). Одновременно конфликт дореволюционного, советского и постсоветского наследия приводит к фрагментации коллективной памяти, идеализации или отрицанию прошлого и поиску внешних и внутренних врагов (Стяжкина, 2011: 58–60). Противоположной стратегией становится тотальное дистанцирование от советского наследия, когда негативным «другим» оказывается собственное прошлое (Юрлова, 2014: 110). Подобная логика могла использоваться как инструмент внешнеполитического влияния: в британском антироссийском дискурсе XIX в. образ России конструировался через ценностные бинарные противопоставления, в которых Запад маркировался как положительный полюс, а Россия, в свою очередь, как отрицательный: «Европа – Азия», «цивилизованное государство – варварская/полуварварская страна», «просвещение – необразованность», «свобода – авторитаризм» и др. (Сетов, Топычканов, 2014: 102–104).

В результате негативная идентичность возникает преимущественно на фоне исторического разрыва, кризиса и утраты статуса и строится через бинарную оппозицию «мы – они». Историческая память, травмы и образ врага становятся ресурсами мобилизации, а политические и медийные элиты участвуют в их воспроизводстве. Подобная стратегия позволяет временно укрепить чувство коллективной целостности, однако при дефиците позитивных ценностных оснований закрепляет конфронтационную модель самоописания и затрудняет долгосрочную социальную интеграцию.

Негативная идентичность проявляется также в межкультурных и межцивилизационных разрывах, формируясь через противопоставление «мы – они» и «свои – чужие». В рамках кризисных трансформаций эта логика может сопровождаться усилением национальной и религиозной исключительности, архаизацией и защитным традиционализмом (Гриценко, Данильченко, 2014: 73–74, 78). При этом она может возникать не только со стороны большинства, но и среди меньшинств, переживающих состояние «невидимости» и неудовлетворенность тем, что поддержка этничности отсутствует или слабо развита. Это усиливает протестные реакции, ориентацию на историческую родину и этнополитическую конфликтогенность (Ким, 2009: 237). В более общем плане групповая идентификация может развивать ингрупповой фаворитизм и негативное восприятие аутгруппы, проявляющееся в предубеждении, стереотипизации и дискриминации. Отрицательные оценки членов аутгруппы особенно усиливаются при высокой плотности негативных связей внутри собственной группы и высокой центральности участников в структуре внутригрупповых взаимодействий (Influence of social identity…, 2017: 370, 385–388). В ситуации культурного перехода противоречивые требования культуры происхождения и принимающего общества могут актуализировать этнокультурный конфликт идентичности, тогда как бóльшая идентификационная приверженность принимающему обществу связана с меньшей выраженностью такого конфликта (Szabo, Ward, 2015: 15–16, 22–23).

Данный тренд характеризуется устойчивым воспроизводством бинарной оппозиции «мы – они», поддерживаемой стереотипами, культурой, медиа и институциональной средой. Негативная идентичность усиливается в обстановке социальной нестабильности, миграции и культурной дистанции и выполняет компенсаторную функцию, позволяя группе сохранить чувство значимости и внутреннего единства. При этом она может формироваться как у большинства, стремящегося сохранить привилегии, так и у маргинализированных меньшинств, испытывающих утрату признания. В отличие от тренда, связанного с исторической травмой, здесь акцент смещается с травматического разрыва прошлого на постоянное воспроизводство межгрупповых конфликтов, социальной дистанции и исключения.

Тренд № 3. Кризис личностного и внутреннего конфликта. В рамках данного направления негативная идентичность интерпретируется преимущественно как следствие напряженного внутреннего противоречия, нежели как социальный ярлык или групповая стратегия. Теоретической основой выступает психосоциальная концепция Э. Эриксона, к которой апеллируют И.И. Горлова, А.Л. Зорин, О.И. Жукова, В.Д. Жуков, Е.В. Романовская, Э.М. Думнова, Г.И. Садыков, К. Хоар и Р.С. Валлерстайн. В условиях кризиса общества возрастает риск «негативной конверсии», при котором элементы негативной идентичности начинают преобладать, а позитивная идентичность становится размытой. При этом идентичность не является статичной: ее положительные элементы постоянно соотносятся с прошлым, которое необходимо преодолеть, и с будущим, которого стремятся избежать (Горлова, Зорин, 2021: 82).

В ряде работ негативная идентичность рассматривается как стратегия разрешения конфликта между аутентичной и феноменальной самостью. Индивид может осознанно принять нежелательные, но более достижимые роли, если социально одобряемые сценарии воспринимаются как недоступные (Жукова, Жуков, 2014: 87). В этом случае негативная идентичность выполняет защитную функцию, временно стабилизируя самоощущение в ситуации давления, несоответствия ожиданиям или утраты опор. Кризис при этом понимается не только как деструктивное состояние, но и как потенциальный этап для трансформации и последующей интеграции опыта.

Дополнительными факторами становятся разрушение традиционных структур и транзитивность современного общества. В контексте распада традиций и «жидкой» (текучей) современности З. Баумана и посттрадиционного общества Э. Гидденса жизненная траектория и идентичность все меньше задаются готовыми социальными сценариями и требуют от индивида самостоятельного выбора и постоянного поддержания. Эта свобода сопровождается рисками зависимостей, ролевых конфликтов, отчуждения и маргинализации (Романовская, 2016: 147–148). В транзитном обществе нестабильность социальной структуры, утрата устойчивых источников идентификации и постоянные переходы между социальными группами могут вести к кризису и формированию негативных идентичностей. При невозможности достичь самоидентификации в реальной социальной среде ее поиск может переноситься в виртуальное пространство (Думнова, 2015: 108–110). В ситуации институциональной неопределенности, на основе идей Л.В. Корель и И. Кубанова (Корель, 2005; Кубанов, 1999), отрицательная идентификация по формуле «я не являюсь тем-то» может временно структурировать образ «я», однако при отсутствии позитивных ориентиров закрепляется как ригидная защита от внешнего мира (Анохин, 2007: 62–65). Сходный механизм обнаруживается в историко-культурном контексте: разрушение коллективных ценностей способно усиливать индивидуалистические формы самоопределения как реакцию на навязываемые чрезвычайные идеалы (Садыков, 2018: 102).

В данном тренде негативная идентичность формируется вследствие внутреннего кризиса, утраты устойчивых ориентиров и разрыва между аутентичным «я» и социальными ожиданиями. Она сопровождается тревогой, стыдом, спутанностью и изоляцией, а также напряжением между внутренними ощущениями себя и социально ожидаемыми или навязанными ролями (Hoare, 2013: 54–61; Wallerstein, 1998: 237). Отрицание при этом выступает способом временной стабилизации самости: индивид яснее понимает, кем он «не является», чем кем он хочет быть. При всей деструктивности такая идентичность может выполнять переходную функцию, выступая этапом переработки кризиса и потенциальной основой для дальнейшей интеграции личности.

Тренд № 4. Радикальная трансформация и насильственная субъективация. В рамках данного тренда объединяются исследования, где негативная идентичность рассматривается не только как внутренний кризис, но как переход к активному, зачастую насильственному способу самоутверждения. Методологическим ориентиром выступают работы С.В. Резника, В.Н. Медведева, С.С. Почепцова, В.А. Соснина, И.Ф. Луппова, Е.Н. Савельевой, В.Е. Буденковой и В. Эдельштейна. Негативная идентичность в этой логике формируется в условиях социальной депривации, изоляции, непризнания, утраты статуса. Субъект переживает кризис самоопределения, ощущает собственную маргинальность, после чего выстраивает радикальное противопоставление себя социальному порядку. Процесс может усиливаться манипулятивными технологиями, которые целенаправленно конструируют чувство несправедливости, унижения, враждебности.

Одной из ключевых аналитических рамок здесь выступает концепция субъективации Мишеля Фуко, рассматривающая субъекта как результат включения в дискурсивные и властные практики (Foucault, 1982). В экстремистской среде формируется «множественный субъект» (Голенков, 2007: 59), подчиненный групповым нормам, в котором индивидуальная автономия растворяется в коллективной миссии. Динамика вовлечения в терроризм описывается через модель «лестницы терроризма» Ф. Мохаддама (Moghaddam, 2005), отражающую поэтапный переход от переживания унижения к полной идентификации с радикальной организацией (Резник и др., 2019: 257–259).

Негативная идентичность формируется на фоне личностной и групповой травмы, потери символического капитала и чувства унижения. Радикализация может сопровождаться переходом от негативной идентичности, связанной с беспомощностью, одиночеством, позором или унижением, к позитивно оцениваемой идентичности «мученика» или «строителя будущего», в рамках которой насилие приобретает смысл способа восстановления чести, принадлежности и чувства контроля (Луппов, 2009: 630; Соснин, 2010: 54–55). При дефиците сформированной персональной идентичности ее функции могут замещаться групповой принадлежностью, а самоидентификация выстраивается через жесткое разделение на «своих» и «чужих» и отрицание «другого». Возникающая при этом негативная солидарность может поддерживаться общей враждебностью к «другим» (Савельева, Буденкова, 2020: 87). На примере А. Брейвика показано, что жертвы воспринимались не как конкретные люди, а как символические фигуры коллективного «другого», воплощающие отвергаемую политическую и культурную позицию (Савельева, Буденкова, 2020: 88–89).

Дополнительным фактором выступают аномия и институциональный распад. В постсоциалистической Восточной Германии резкий переход после объединения сопровождался утратой привычных ориентиров, доверия к институтам и жизненных перспектив, а также безработицей и распадом прежних форм молодежной организации. В этих условиях праворадикальная и неонацистская идентификация могла выполнять компенсаторскую функцию, позволяя части молодежи символически восстанавливать чувство достоинства, контроля и смысла жизни (Edelstein, 2003: 88–89, 94–95). Таким образом, негативная идентичность в данном тренде возникает из сочетания унижения, депривации и утраты субъективности, закрепляя дихотомию «свой – враг» и групповую принадлежность, замещает и может сопровождаться легитимизацией насилия как инструмента восстановления достоинства и символического признания. В отличие от предыдущих трендов внутренний кризис здесь перерастает в радикальную идеологическую позицию и насильственную форму субъективации.

Таким образом, анализ выявленных трендов в изучении негативной идентичности, обусловленной исторической травмой, социальным исключением, ксенофобией, личностным кризисом, радикальной трансформацией и насильственной субъективацией, свидетельствует о значительном исследовательском потенциале данной проблемы. Вместе с тем этот потенциал ограничен из-за фрагментарности концептуальных основ и выводов в существующих работах. Обнаруженные паттерны приводят к схожим заключениям. При этом их пересечение говорит о разработанности указанных проблем как в психологической, так и в социальной областях. Однако различия в акцентах выявляют двойственность интерпретации: одни авторы рассматривают процесс в положительной динамике (например, как консолидацию общества), другие – как негативную динамику подобной консолидации.

Примечательно, что в рассмотренных трендах негативная идентичность практически всегда возникает в ситуации разрыва – исторического, социального или личностного. Она переживается как утрата статуса, признания или субъектности и структурируется через универсальную бинарную систему «мы – они». Данная оппозиция направляется как вовне (враг, чужой, угроза), так и внутрь (отвергаемая часть «я»), что делает механизм одновременно социальным и психологическим. При этом отрицание выступает механизмом самоопределения, выходящим за рамки простой реакции: через отказ, протест и дистанцирование формируется новая, пусть и деструктивная, целостность. Важным выводом становится компенсаторная функция негативной идентичности, восстанавливающей чувство значимости либо через коллективную солидарность, либо через радикальное самоутверждение, вплоть до насилия. Закрепление данной идентичности зависит от контекста: институциональная среда, медиа, идеология или отсутствие поддерживающих структур могут трансформировать ее в переходную стадию развития либо радикализировать, превращая в устойчивую стратегию исключения и конфронтации.