Стратегическая культура Объединённых Арабских Эмиратов: неэкспансионизм во внешней политике

выйти за пределы сугубо ситуативных объяснений и выявить более глубокие представления политических элит о допустимых средствах обеспечения безопасности, возможности применения силы и пределах внешнеполитического маневра1 (Johnston, 1995). Для государств Персидского залива, существующих в зоне высокой конфликтности, подобный подход особенно продуктивен, поскольку их внешняя политика часто сочетает элементы силовой проекции, экономической дипломатии и гибкого балансирования.

Объединённые Арабские Эмираты (ОАЭ) представляют собой показательный пример государства, которое, будучи сравнительно небольшим по численности населения и территории, сумело превратиться в одного из наиболее активных игроков на Ближнем Востоке и в более широком международном пространстве. Современные исследования все чаще характеризуют ОАЭ как «умное» государство («smart state») или как авторитарную страну (middle power), способную совмещать высокую степень институциональной адаптивности, внешнеполитическую инициативность и прагматичную ориентацию на сохранение стратегической автономии (Almezaini, 2024; Litsas, 2023). Вместе с тем активность ОАЭ в Йемене, Ливии, на Африканском Роге и в архитектуре нормализации отношений с Израилем порождает дискуссию: можно ли в принципе считать их стратегическую культуру неэкспансионистской?

Актуальность темы определяется тем, что в российской и зарубежной литературе отсутствует единое толкование места ОАЭ в региональной системе безопасности. С одной стороны, исследователи фиксируют усиление военных возможностей, рост оборонных расходов и расширение внешнеполитического охвата эмиратской дипломатии (Shahbaz, Hassaniyan, 2025; Ulrichsen, 2016). С другой – официальная доктрина ОАЭ и их актуальная риторика на уровне МИД последовательно опираются на принцип ненасилия, уважение суверенитета, приоритет диалога и поддержку международного права2. Это создает аналитическое напряжение, которое и составляет научную проблему данной статьи.

Цель исследования состоит в том, чтобы определить, соответствует ли стратегическая культура ОАЭ экспансионистскому или неэкспансионистскому типу. Для достижения цели поставлены следующие задачи: раскрыть основные теоретические подходы к понятию стратегической культуры; выделить факторы, повлиявшие на ее формирование в ОАЭ; проанализировать практики эмиратской внешней политики в региональном контексте; показать, почему отдельные элементы военно-политической активности не тождественны классическому экспансионизму. Методологически статья опирается на сравнительный анализ, структурно-функциональный подход и дискурс-анализ официальных документов и заявлений эмиратского руководства.

Научная новизна статьи заключается в том, что типология, разработанная для анализа неэкспансионистских стратегических культур, применяется к случаю ОАЭ с учетом современного этапа трансформации их внешней политики после 2019–2020 гг. В отличие от упрощенных интерпретаций, предлагаемый подход исходит из того, что стратегическая культура ОАЭ не является ни пацифистской, ни экспансионистской в классическом смысле; ее корректнее описывать как прагматико-оборонительную, где сила используется избирательно, функционально и в связке с дипломатией, экономическими инструментами и институтами многостороннего взаимодействия.

Теоретико-методологические основания исследования стратегической культуры . Понятие стратегической культуры вошло в международно-политический анализ в конце 1970-х гг. в рамках исследований ядерного противостояния и логики стратегического выбора государств (Snyder, 1977). В классической работе Дж. Снайдера стратегическая культура была определена как совокупность устойчивых представлений о роли силы, допустимых стратегиях и способах реагирования на угрозы, которые складываются под воздействием исторического опыта и политической традиции (Snyder, 1977). В дальнейшем, благодаря работам К. Бута и А. Джонстона, концепция была расширена. Стратегическая культура стала пониматься как не просто риторика или идеология, а как относительно стабильная матрица восприятия, которая влияет на формирование внешнеполитических и военно-стратегических решений (Booth, 1979; Johnston, 1995).

Для целей данной статьи особенно важно, что стратегическая культура не отождествляется с прямолинейным «национальным характером» или набором стереотипов. Напротив, речь идет о воспроизводимых на уровне элит и институтов схемах интерпретации угроз, статуса и возможностей. В этом смысле стратегическая культура всегда соединяет в себе два измерения: когнитивное, связанное с представлениями о международной среде, и институциональное, связанное с механизмами принятия решений и практиками внешнеполитического действия1 (Алексеева, 2012).

Российская исследовательская традиция внесла существенный вклад в адаптацию данного подхода к анализу не западных кейсов. Т.А. Алексеева показала, что стратегическая культура позволяет связывать идеи, идентичность и международное поведение государства в единую аналитическую рамку (Алексеева, 2012; 2016). И.Д. Лошкарёв и Д.А. Пареньков предложили типологию стратегических культур, выделив среди них экспансионистские и неэкспансионистские модели. Такая типология позволяет оценивать не просто наличие или отсутствия силы, а именно логику ее применения, то есть направлена ли она на внешнее расширение, идеологическое навязывание и доминирование либо на защиту статуса-кво, обеспечение безопасности и ограниченную проекцию влияния (Лошкарёв, Пареньков, 2022).

В рамках настоящего исследования под стратегической культурой ОАЭ понимается исторически обусловленная и институционально закрепленная система представлений правящей элиты и политических институтов о природе угроз, о допустимости применения силы и о желательных способах обеспечения безопасности. Такое определение позволяет зафиксировать не только внешние декларации, но и реальные механизмы внешней политики страны, включая выбор партнеров, уровень готовности к военному участию, роль экономической дипломатии, формат посредничества и отношение к региональной интеграции.

Рабочая гипотеза статьи состоит в том, что стратегическая культура ОАЭ формировалась не как культура территориального или идеологического расширения, а как культура выживания, адаптации и управляемой внешнеполитической проекции. Это означает, что силовые инструменты в эмиратской практике не исчезают, однако они встроены в более широкую стратегию режимной безопасности, укрепления международного статуса и сохранения пространства маневра между крупными центрами силы. Подобная логика особенно отчетливо прослеживается после арабских революций и последующих региональных сдвигов.

Для проверки данной гипотезы используются три группы индикаторов. Во-первых, анализируется восприятие угроз, какие риски эмиратская элита рассматривает как ключевые и каким образом их иерархизирует. Во-вторых, исследуется отношение к применению силы. Признается ли сила средством расширения влияния либо только ограниченным инструментом обеспечения безопасности. В-третьих, рассматриваются предпочтительные внешнеполитические инструменты – дипломатия, инвестиции, гуманитарная помощь, посредничество, участие в коалициях и развитие логистической связности. В совокупности эти индикаторы позволяют различить экспансионистский и неэкспансионистский типы стратегической культуры.

Факторы формирования стратегической культуры ОАЭ . Формирование стратегической культуры ОАЭ происходило под воздействием комплекса исторических, политических, экономических и культурных факторов. Важнейшим из них стал сам процесс государственного строительства. Федерация, возникшая в 1971 г., формировалась как компромиссный проект, основанный на согласовании интересов правящих домов, а не на основе революционной мобилизации или экспансионистской идеологии. Это предопределило высокую ценность консенсуса, осторожности и внутриполитической устойчивости (Davidson, 2005; Johnston, 1995). На уровне политической культуры такое происхождение благоприятствовало формированию практики постепенного наращивания возможностей, а не стремительного внешнего расширения.

Вторым фактором выступает опыт выживания в регионе, где традиционно сосуществуют конкурирующие центры силы, а внешняя среда характеризуется высокой непредсказуемостью. Для эмиратской элиты безопасность всегда была связана не только с военной защитой, но и с диверсификацией внешних связей, балансированием между союзниками и созданием плотной сети международных партнерств. Именно поэтому внешняя политика ОАЭ с самого начала была ориентирована на то, чтобы не оказаться в зависимости от одного внешнего покровителя и одновременно не допустить региональной изоляции (Almezaini, 2024; Ulrichsen, 2016).

Третьим фактором является экономическая модель. ОАЭ развивали экспортноориентированную, но диверсифицируемую экономику, в которой особое значение приобрели финансы, логистика, туризм, недвижимость, технологические платформы и транспортные хабы (Katz, 2018; Ulrichsen, 2016). Такая модель делает государство чрезвычайно чувствительным к региональным потрясениям, закрытию морских маршрутов, санкционным рискам и репутационным потерям. Следовательно, для Абу-Даби рационален курс на деэскалацию, поддержание предсказуемости и развитие каналов международной взаимозависимости. Иначе говоря, экономический интерес сам по себе подталкивает не к экспансии, а к стабилизации.

Четвертый фактор связан с социально-культурной спецификой эмиратской модели государственности. Ислам и арабская идентичность в ОАЭ имеют важное символическое значение, однако в отличие от идеологизированных внешнеполитических проектов они не превращаются в универсалистскую программу внешнего преобразования региона. В официальном дискурсе ОАЭ подчеркиваются принципы терпимости, сосуществования, уважения к разнообразию и прагматичного государственного управления (Litsas, 2023). Это не отменяет консервативный характер политической системы, но делает ее внешнеполитическую риторику совместимой с более гибкими форматами взаимодействия.

Пятый фактор – это среда безопасности Ближнего Востока после 2011 г. Арабские революции, рост роли негосударственных акторов, конкуренция между Ираном, Саудовской Аравией, Турцией и Израилем, а также фрагментация прежних региональных порядков заставили ОАЭ искать способы минимизации рисков. В ответ эмиратское руководство стало активнее использовать гибкое хеджирование, многосторонние форматы, точечные коалиции и инструменты влияния, не требующие полномасштабного военного присутствия (Guéraiche, 2023; Shahbaz, Hassaniyan, 2025). Такой подход хорошо согласуется с логикой неэкспансионистской стратегической культуры. Государство стремится не расширять границы, а контролировать степень своей вовлеченности в опасную региональную динамику.

Наконец, важно учитывать официально артикулируемые принципы эмиратской внешней политики. На сайте Министерства иностранных дел ОАЭ прямо подчеркивается непричастность к вмешательству во внутренние дела других государств, стремление к мирному урегулированию споров и опора на международные институты1. Кроме того, в последних заявлениях 2025 г. МИД ОАЭ последовательно акцентирует необходимость диалога, соблюдения международного права и предотвращения эскалации2. Это не означает, что практика всегда безупречно совпадает с декларациями, однако показывает, какие нормы сами эмиратские элиты считают легитимирующими для собственного курса.

Парадокс активизма: почему внешняя политика ОАЭ не сводится к экспансионизму . Наиболее сложный вопрос при анализе стратегической культуры ОАЭ связан с тем, что в 2010-е гг. государство действительно проявляло заметный региональный активизм. Участие в йеменском конфликте, активность на ливийском направлении, расширение присутствия в Африке и попытки формировать благоприятную для себя региональную среду создают впечатление, что речь идет о государстве с выраженными экспансионистскими устремлениями. Однако подобное впечатление требует уточнения. Экспансионизм в строгом смысле предполагает стремление к долговременному расширению политического, территориального или идеологического контроля. Эмиратская практика, напротив, показывает не столько стремление к прямому доминированию, сколько попытку устранить ближайшие угрозы и получить стратегическую глубину без обязательства постоянного военного присутствия.

Особенно важно рассмотреть кейс с Йеменом. С одной стороны, участие ОАЭ в коалиции нельзя интерпретировать как исключительно миролюбивый акт, поскольку оно было связано с борьбой за контроль над угрозами безопасности, морскими маршрутами и политическими акторами, способными влиять на региональный баланс. С другой стороны, именно этот опыт продемонстрировал пределы силового вмешательства. По мере роста издержек, повышения репутационных рисков и усложнения конфликта эмиратская линия стала смещаться от прямой вовлеченности к более ограниченной и опосредованной модели присутствия. Это позволяет говорить не о стабильной экспансионистской логике, а о селективном применении силы, подчиненном расчету.

Сходная логика прослеживается и в отношениях ОАЭ с Ираном. Эмиратская элита рассматривает иранский фактор как один из важнейших источников региональной неопределенности, особенно в контексте морской безопасности и нестабильности в зоне Персидского залива. Однако ответ ОАЭ не сводится к прямой конфронтации. Напротив, наряду с укреплением оборонного потенциала и коалиционных связей Абу-Даби последовательно поддерживает каналы коммуникации, дипломатические контакты и форматы деэскалации. Такая двойственность – сдерживание и диалог одновременно – типична для стратегий хеджирования и плохо сочетается с жесткой экспансионистской моделью.

Важным этапом стало заключение Авраамовых соглашений. В историографии этот шаг нередко трактуется либо как проявление нового прагматизма, либо как поворот к более глубокой региональной перестройке. В работах У. Гюэраиша подчеркивается, что Авраамовы соглашения не изменили базовую логику эмиратской внешней политики, а, скорее, продемонстрировали ее инновационный, но сугубо инструментальный характер (Guéraiche, 2023). Нормализация отношений с Израилем не означала отказа от арабской идентичности или перехода к идеологическому альянсу ради доминирования в регионе. Скорее, это был шаг, направленный на расширение дипломатического маневра, технологического доступа и пространства для новой конфигурации безопасности.

Современные исследования все чаще характеризуют ОАЭ как авторитарную страну, использующую нишевую дипломатию для усиления своего глобального веса (Chaziza, Lutmar, 2025).

Этот тезис особенно важен для интерпретации внешнеполитического поведения государства. Нишeвая дипломатия предполагает концентрацию ресурсов на тех сферах, где оно способно предложить уникальный продукт: посредничество, гуманитарную помощь, логистическую инфраструктуру, финансовые каналы, переговорные площадки. В этом смысле активность ОАЭ можно понимать не как экспансию в классическом геополитическом смысле, а как борьбу за статус и функциональную незаменимость в отдельных нишах международной политики.

В 2024–2025 гг. этот вывод был дополнительно усилен исследованиями о растущей автономии стран Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) и об изменениях в балансе сил внутри него (Shahbaz, Hassaniyan, 2025). Ученые указывают, что внешняя политика государств региона все меньше сводится к простой зависимости от саудовского лидерства и все чаще строится вокруг более самостоятельных стратегий (Shahbaz, Hassaniyan, 2025). Для ОАЭ это означает стремление не только к снижению уязвимости, но и к наращиванию собственной переговорной ценности. Такая автономия достигается не за счет территориального расширения, а за счет гибкого комбинирования силы, капитала и дипломатии.

Следовательно, парадокс эмиратской внешней политики заключается в том, что элементы силовой проекции сами по себе еще не образуют экспансионистскую стратегическую культуру. Для ее наличия требовалась бы устойчивая ориентация на длительное расширение контроля над внешними территориями, экспорт собственной политической модели или систематическое навязывание региональному окружению собственной гегемонии. В случае ОАЭ наблюдается иное: использование силы возможно, но оно всегда подчинено более широким задачам режимной устойчивости, безопасности торговых маршрутов, поддержания статуса и сохранения свободы маневра.

Неэкспансионистская модель внешней политики ОАЭ . Если суммировать эмпирические наблюдения, то неэкспансионистскую модель ОАЭ можно описать как сочетание трех взаимосвязанных компонентов. Первый компонент – режимная безопасность: внешняя политика рассматривается как инструмент защиты внутренней стабильности, а не как самостоятельная арена идеологической борьбы. Второй компонент – стратегическая автономия: Абу-Даби стремится не оказаться в жесткой зависимости ни от одного внешнего центра силы и поэтому расширяет круг партнеров, не разрывая при этом прежних связей. Третий компонент – статусное позиционирование: ОАЭ заинтересованы в признании себя как ответственного, влиятельного и технологически развитого игрока, способного выступать посредником и точкой притяжения (Almezaini, 2024; Chaziza, Lutmar, 2025).

Именно в рамках такой логики становятся понятными масштабные инвестиции ОАЭ в гуманитарную помощь, инфраструктуру, медиа, авиацию, порты, логистические цепочки и дипломатические площадки. Подобные инструменты не дают быстрого военного эффекта, однако они создают долгосрочную зависимость от эмиратских узлов связи, формируют символический капитал и усиливают способность ОАЭ действовать как посредник. Для неэкспансионистской стратегической культуры это особенно характерно: государство предпочитает закреплять влияние через взаимозависимость, а не через прямое подчинение.

При этом не следует идеализировать эмиратскую политику. ОАЭ остаются государством, которое инвестирует в оборонную модернизацию, коалиционные возможности и высокотехнологичные системы безопасности. Внешняя политика Абу-Даби не лишена жесткости и не исключает силовых инструментов. Однако в логике стратегической культуры важно не наличие силы как таковой, а способ ее использования. У ОАЭ сила легитимируется как средство защиты пространства маневра, снижения рисков и предотвращения неблагоприятных сценариев, а не как основание для территориального или идеологического расширения (Litsas, 2023).

Сравнение с рядом региональных акторов делает эту особенность еще более очевидной. В случае с Саудовской Аравией в последние годы наблюдались попытки расширить региональную роль через более жесткие проекты лидерства, в том числе в формате военной и политической мобилизации. У ОАЭ стратегия иная: вместо долгих и затратных кампаний – селективные операции, дипломатическая гибкость, точечные коалиции и быстрая переоценка издержек. В сопоставлении с Ираном различие также очевидно: если иранская политика нередко опирается на идеологически окрашенные трансрегиональные сети, то эмиратская логика предельно прагматична и лишена универсалистской революционной миссии.

Отдельного внимания заслуживает отношение ОАЭ к многосторонним форматам. Для экспансионистской модели характерна тенденция к монополизации пространства влияния, тогда как неэкспансионистская модель, напротив, часто использует многосторонность для снижения рисков и распределения издержек. ОАЭ достаточно активно включаются в региональные и международные площадки, где могут усиливать свой статус не силой навязывания, а экспертностью, ресурсной поддержкой и способностью быть удобным посредником. Это особенно заметно в гуманитарных, климатических, энергетических и транспортных вопросах.

В этой связи полезно говорить о «прагматическом неэкспансионизме» как о наиболее точной формуле для описания эмиратской стратегической культуры. Такая формула позволяет учесть и силу, и сдержанность, и статусные амбиции, и готовность к компромиссу. Она избегает двух крайностей: с одной стороны, романтизирующего изображения ОАЭ как исключительно миролюбивого актора, а с другой – чрезмерного упрощения, при котором любая военная активность автоматически трактуется как экспансионизм. На самом деле внешнеполитическое поведение ОАЭ строится на более сложной смеси осторожности, функциональной силы и институционального прагматизма.

С учетом сказанного неэкспансионистская стратегическая культура ОАЭ может быть определена как исторически сформированная модель, в которой внешняя политика подчинена задачам защиты режима, сохранения экономической и морской связности, наращивания международного статуса и минимизации региональных рисков. Именно поэтому ОАЭ могут одновременно участвовать в силовых конфигурациях, выступать посредником в конфликтах и продвигать образ государства, ориентированного на диалог. Эти элементы не противоречат друг другу, а образуют единую матрицу поведения.

Такой вывод имеет значение не только для описания эмиратского кейса, но и для более широких сравнительных исследований Ближнего Востока. Он показывает, что военная модернизация и региональная активность не всегда означают экспансионизм. В ряде случаев мы имеем дело с гибридными моделями, где сила используется как часть более широкой стратегии автономии и статуса. ОАЭ – один из наиболее ярких примеров подобной модели в современной региональной политике.

Заключение . Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что стратегическая культура ОАЭ действительно носит неэкспансионистский характер, однако это не означает отказа от силы или от активной внешней политики. Напротив, эмиратская модель демонстрирует, что государство может сочетать ограниченную силовую проекцию с дипломатией, экономической взаимозависимостью и посредничеством, не переходя при этом к классическому экспансионизму (Лошкарёв, Пареньков, 2022; Chaziza, Lutmar, 2025; Shahbaz, Hassaniyan, 2025).

Содержательно это означает, что для ОАЭ приоритетны не территориальное расширение и не идеологическое преобразование региона, а защита режимной устойчивости, контроль над уязвимостями и поддержание свободы маневра в изменчивой среде. Официальная внешнеполитическая риторика ОАЭ, основанная на принципах ненасилия, уважения суверенитета и мирного разрешения споров, в целом соответствует этой логике и служит ее нормативным оформлением.

Сказанное позволяет рассматривать ОАЭ как пример прагматико-оборонительной стратегической культуры, в которой силовые инструменты используются избирательно и функционально, а не как средство экспансии.

Дальнейшие исследования могут быть направлены на более детальное сравнение эмиратского кейса с Саудовской Аравией, Катаром и Оманом, а также на анализ того, как новая конфигурация ближневосточной безопасности будет влиять на эволюцию этой стратегической культуры в ближайшие годы.