Стрессоустойчивость в современных дискурсах управления

Всовременных дискурсах национального и глобального управления все чаще можно наблюдать присутствие такого понятия, как стрессоустойчивость (resilience)2. В системе Организации Объединенных Наций оно неоднократно упоминается в Целях устойчивого развития (Sustainable Development Goals)3, красной нитью пронизывает тексты Сендайской рамочной программы по снижению риска стихийных бедствий, используется в девизе Программы развития ООН (Empowered lives. Resilient nations). Углубленные разработки практического применения стрессоустойчивости ведет Организация экономического сотрудничества и развития4. Европейский союз в 2016 г. сделал понятие ядром своей новой Глобальной стратегии внешней политики и безопасности5. В современном дискурсе Северо-Атлантического альянса стрессоустойчивость используется для обозначения способности организации противостоять гибридным угрозам6. Более 4 тыс. материалов на правительственном интернет-портале Великобритании ( содержат упоминание стрессоустойчивости.

Академическое сообщество также проявляет большой интерес к понятию, дискутируя как о степени его новизны, так и о способности заменить в управленческом дискурсе такие концепции, как, например, устойчивое развитие (sustainable development) [Walker, Cooper 2011]. Существуют целые эпистемные сообщества по стрессоустойчивости (например, Resilience Alliance), а также исследовательские и образовательные программы (Stockholm Resilience Centre). Неправительственные организации запускают программы укрепления стрессо-устойчивости городов и местных сообществ1.

В предлагаемой статье предпринята попытка выявить причины и контекст активного проникновения понятия стрессоустойчивости в дискурсы управления на разных уровнях (глобальном, региональном и национальном). В связи с этим представляется целесообразным ответить на 3 вопроса:

• 1)    как рост популярности стрессоустойчивости согласуется с современными глобальными и региональными тенденциями, и о чем сигнализирует нам активное проникновение стрессоустойчивости в управленческий дискурс;

• 2)    в чем специфика артикуляции понятия на разных уровнях – глобальном, региональном, национальном;

• 3)    насколько указанная тема является релевантной российскому опыту?

Для достижения цели исследования и ответов на поставленные вопросы предлагается, во-первых, кратко охарактеризовать эволюцию понятия в академическом дискурсе, а также причины его проникновения в дискурсы управления и безопасности, после чего на примере трех взаимосвязанных кейсов (ООН, ЕС, Великобритания и США) определить специфику присутствия понятия стрес-соустойчивости в дискурсах управления каждого из уровней. При этом следует оговориться, что предметом изучения здесь выступают только государственные и наднациональные дискурсы управления. Микроуровень (корпорации, малый и средний бизнес, индивиды), где понятие стрессоустойчивости также используется, находится за скобками исследования.

Появление и содержание понятия стрессоустойчивости

Стрессоустойчивость как академическое понятие оформилось в рамках экологии в 1970-е гг. Она использовалась для описания способности экологических систем выдерживать воздействие шоков, восстанавливаться и адаптироваться к изменяющимся условиям [Holling 1973: 17-18]. С наступлением условий «общества риска» системный подход обеспечил привлекательность понятия стрессо-устойчивости для анализа разнообразных социальных и экономических процессов в условиях глобализации. Постепенно через экспертную активность из сферы науки понятие стрессоустойчивости было перенесено в сферу управления. В этом процессе стрессоустойчивость потеряла академическую целостность, превратившись в «пограничное понятие», используемое бюрократами в коммуникативных целях [Brand, Jax 2007]. Стрессоустойчивость стала реакцией управляющих на разнообразные и труднопредсказуемые вызовы безопасности.

Особое распространение стрессоустойчивость получила в дискурсах безопасности англосаксонских стран (США, Великобритания). Это было вызвано, помимо прочего, созвучностью базовых положений концепции неолиберальной парадигме. Речь идет о внимании управляющих к параметрам управляемых ими систем, а также к формированию непрямых способов контроля за их развитием и использованием. Не случайно в академическом сообществе сложилась тенденция изучения стрессоустойчивости через призму идеи М. Фуко о формировании «нового управленчества»2. Феномен «нового управленчества» обозначает постепенный сдвиг в восприятии управляющими сути управления в сторону внимания к характеристикам управляемых и непрямым способам манипулирования ими. Изменение практик управления связано с развитием либерализма, рассматриваемого как метод и принцип рационализации управления. Правление перестает быть самоцелью, а государственные интересы более не являются оправданием возрастания роли государства и его регулирующих функций [Фуко 2010: 406]. При этом цель управленчества, согласно Фуко, заключается во внедрении таких механизмов безопасности, которые наиболее соответствуют течению естественных феноменов человеческой деятельности (например, экономических процессов). Свобода становится необходимым элементом управления [Фуко 2011: 455].

Тем не менее современные исследователи подчеркивают неоднозначность взаимосвязи стрессоустойчивости и неолиберализма. Одни указывают на то, что стрессоустойчивость используется капитализмом как «контрреволюционное» понятие. Перенос акцента на стрессоустойчивость на локальном уровне не сопровождается передачей реальной власти гражданам, в то время как государство снимает с себя часть ответственности за безопасность своих подопечных. Другие все же признают наличие у стрессоустойчивости трансформационного потенциала для преодоления издержек капитализма [Павлова, Гудалов, Коцур 2017]. Как бы там ни было, очевидно, что понятие стрессоустойчивости получило наибольшее распространение именно в тех практиках управления и безопасности, которые связаны с доминированием западных институтов.

Глобальный уровень: ООН

Система ООН, в особенности те ее институты, которые призваны содействовать устойчивому развитию стран глобального Юга, формировались под большим идеологическим и экспертным влиянием США и стран Западной Европы. Как известно, группа Всемирного банка, Всемирная торговая организация, Международный валютный фонд подвергаются серьезной критике как институты, продвигающие неолиберальные рецепты без учета локальной специфики, а также укрепляющие зависимость развивающихся стран от развитых [Стиглиц 2003].

На современном этапе в системе ООН рост использования понятия стрессо-устойчивости произошел в результате осмысления ситуации с международной помощью странам Восточной Африки, пострадавшим в 2011 г. от беспрецедентной засухи и, как следствие, массового голода. Основная идея заключалась в том, что международное сообщество должно не просто предоставлять гуманитарную помощь, но способствовать формированию в странах-реципиентах внутренних ресурсов для самостоятельного преодоления кризисов. Это позволит, несмотря на наступление очередного кризиса, сохранить достигнутый с международной помощью прогресс. В ООН понятие стрессоустойчивости сохранило свое первоначальное отношение к экологии. Наибольшее распространение в этом ключе оно приобрело в концептуальных документах Бюро ООН по снижению риска стихийных бедствий. Параллельно в рамках Программы развития ООН, а также дискурса Всемирного банка и Международного валютного фонда появляются такие измерения, как социально-экономическая, микро- и макроэкономическая, финансовая стрессоустойчивость. Издаются отдельные развернутые руководства, содержащие методологию измерения стрессоустойчивости национальной экономики, а также рекомендации по ее укреплению [Hallegatte 2014].

Появление и распространение стрессоустойчивости в дискурсе глобального управления прежде всего сигнализирует о неудовлетворенности международного сообщества эффективностью существующего инструментария устойчивого развития. Последнее исходит из идеи установления такой модели раз- вития человечества, которая минимизировала бы возникновение рисков и угроз. Стрессоустойчивость предлагает взглянуть на риск как неотъемлемую часть рационально принимаемых человеком решений. Риск неизбежен, следовательно, акцент следует делать не на его предотвращении, а на укреплении ресурсов для преодоления его последствий. Для этого часть ответственности разумно оставить за странами – реципиентами помощи развитию, поскольку, столкнувшись с кризисом, они должны быть способными на самостоятельные, автономные действия. Вместе с тем устойчивое развитие и стрессоустойчивость в дискурсе ООН не противопоставляются друг другу1. Категория стрессоустой-чивости, хоть и внесла в теорию и практику устойчивого развития дополнительное измерение, не затронула принципиальным образом суть существующего инструментария.

Региональный уровень: Европейский союз

Первым документом ЕС, где стрессоустойчивость была обозначена в качестве ключевого понятия, стала принятая в ноябре 2011 г. программа поддержки стран Африканского Рога, пострадавших от засухи2. Таким образом, возникновение системного интереса к категории стрессоустойчивости совпало в Евросоюзе с ее актуализацией в дискурсе глобального управления ООН. Следует отметить, что системе ООН отводится ключевое место в видении европейцами настоящего и будущего мироустройства3. Олицетворяемые ею принципы многосторонности и верховенства права являются основой самой европейской интеграционной модели. Европейский союз и его страны-члены в совокупности являются крупнейшим донором международной помощи развитию. На них также приходится более 30% ассигнований в бюджет ООН4. Дискурсы ООН и Европейского союза в том, что касается проблематики международной помощи развитию и глобального управления, теснейшим образом взаимосвязаны. Не случайно первоначально сформулированный подход Евросоюза к стрессоустойчивости в целом не выходил за рамки дискурса ООН5.

Ситуация стала меняться в связи с совокупностью наложившихся друг на друга вызовов, с которыми столкнулась европейская интеграционная модель в последующие годы. Здесь следует упомянуть миграционный кризис 2015 г., российско-украинский конфликт и фактический разрыв отношений с Россией в 2013–2014 гг., решение правительства консерваторов о проведении референдума о выходе Великобритании из ЕС и др. Теперь речь шла уже не только о стрессоустойчивости развивающихся стран и даже не о стрессоустойчивости ближайших соседей ЕС, но и о будущем самого европейского проекта. Из внешней категории стрессоустойчивость постепенно стала для Евросоюза внутренней. Именно такая многоуровневость понятия стрессоустойчивости была зафиксирована в принятой в июне 2016 г. Глобальной стратегии внеш- ней политики и безопасности ЕС1. Стабилизация и помощь в формировании стрессоустойчивости обществ и государств в соседних с Евросоюзом регионах стали важным условием обеспечения стрессоустойчивости самой европейской модели.

Национальный уровень: Великобритания и Соединенные Штаты

Англосаксонское происхождение понятия стрессоустойчивости, а также его содержательная связь с неолиберальными практиками управления делают неизбежным обращение к артикуляции этого понятия в дискурсах управления стран Запада. Понятие стрессоустойчивости занимает ключевое место в дискурсах национальной безопасности Великобритании и США. Сходства объясняются как доминирующей в обоих случаях неолиберальной парадигмой, так и многочисленными и разветвленными двусторонними отношениями. Вслед за ООН стрессоустойчивость присутствует в повестке международной помощи развитию Великобритании и США, однако этой сферой все не ограничивается.

Здесь стрессоустойчивость раньше, чем в ООН или ЕС, была интегрирована в официальный дискурс безопасности. И в США, и в Великобритании доминирует представление о том, что в современном мире невозможно предсказать и предотвратить все возможные угрозы и риски. По этой причине акцент следует делать на подготовленности к наступлению кризисной ситуации на всех уровнях управления. Подготовленность заключается в укреплении стрессоустойчи-вости.

В Национальной стратегии внутренней безопасности США 2007 г. говорится о двух измерениях стрессоустойчивости – структурном и операционном. Под первым понимается обеспечение стрессоустойчивости на всех уровнях и всеми элементами системы – от федерального правительства до каждого гражданина. Под операционной стрессоустойчивостью – обеспечение должного уровня координации, планирования и коммуникации между всеми акторами, представляющими разные уровни системы. При этом неолиберализм политики стрессоустойчивости определяется характером политической и экономической системы Соединенных Штатов. Как справедливо отмечают авторы Стратегии, 85% критически важных объектов инфраструктуры находятся в частной соб-ственности2. В такой ситуации вряд ли корректно будет говорить об умышленном перекладывании правительством ответственности на граждан, бизнес или местные власти. Без их вовлечения укрепление стрессоустойчивости экономики и государства оказывается попросту невозможным.

Соответственно, одним из наиболее распространенных инструментов осуществления координирующей роли государственного аппарата в процессе укрепления стрессоустойчивости и в США, и в Великобритании являются различного рода руководства, программы и справочные материалы. Они, как правило, содержат рекомендации для соответствующего уровня системы (например, для академического сообщества3 или для бизнеса4) по интеграции его самостоятельных усилий в общую канву, а также примеры соответствующего успешного опыта.

Сферы использования категории стрессоустойчивости в США и Великобритании крайне разнообразны и не ограничиваются только тематикой национальной безопасности и международной помощи развитию. При этом стрессоустойчивость присутствует не только в повестке центральных властей, но и на следующих уровнях управления. Так, в Шотландии ежегодно проводится неделя стрессоустойчивости, в ходе которой каждому жителю предлагается задуматься над его/ее подготовленностью к широкому спектру чрезвычайных ситуаций — от резкого ухудшения погоды до безопасности в Интернете¹. Действует специальный фонд ( Community Capacity and Resilience Fund ), основной задачей которого является помощь третьему сектору в установлении рабочих контактов с местными сообществами для организации помощи социальным группам, уязвимым перед лицом чрезвычайных ситуаций.

Если обратиться к уровню локальных властей, то при окружном cовете Глазго-сити функционирует отдельная структура, обеспечивающая координацию всех служб региона в случае чрезвычайных ситуаций ( Glasgow City Council Resilience Unit ). В ее же полномочия входит разработка различных планов и руководств. У города, участвующего в проекте фонда Рокфеллера «100 стрессоустойчивых городов», есть собственная стратегия в области стрессоустойчивости².

Аналогично и в Соединенных Штатах философия стрессоустойчивости близка как отдельным штатам, так и городам. Губернатор штата Вашингтон прямо говорит о том, что «вопрос заключается не в том, случится ли масштабное землетрясение, а в том, насколько хорошо мы будем к нему готовы»³. В свою очередь, один из крупнейших городов штата – Сиэтл – совместно с частным сектором разрабатывает Стратегию стрессоустойчивости ( Resilience Strategy ), призванную стать основой формирования стрессоустойчивости и распространения «стрессоустойчивого мышления» ( resilience thinking )⁴.

Релевантность российским практикам

В российском дискурсе управления, находящемся под сильным воздействием идей примата государственных интересов над частными и патернализма, мало места для распространения неолиберальной версии стрессоустойчивости. К тому же последняя предполагает не только автономию граждан и бизнеса, но и их способность и желание нести свою долю ответственности. В российской практике коммуникации государственного аппарата с управляемыми отсутствует потребность в терминологии стрессоустойчивости. Впрочем, концепция стрессоустойчивости, будучи освобожденной от неолиберальных идеологических наслоений, может применяться к анализу безопасности экономики или общественных отношений в России. Можно, например, рассматривать коррупционные практики в качестве элемента стрессоустойчивости системы [Павлова 2017; Дарден 2009]. В этом ключе инструментарий концепции стрессоустойчи-вости будет обладать определенной познавательной ценностью.

Пока же стрессоустойчивость (resilience) практически отсутствует в качестве академического термина в России. Это сопровождается и отсутствием российской активности в процессах артикуляции стрессоустойчивости в дискурсе глобального управления. До сих пор нет единого русскоязычного термина для обозначения понятия resilience. В Сендайской рамочной программе ООН по снижению риска бедствий resilience переводится на русский язык как «потенциал противодействия»1. В русскоязычном варианте резолюции Генеральной Ассамблеи, посвященной целям глобального развития, resilience переводится и как «жизнестойкость», и как «стойкость», и как «устойчивость»2. Это особенно странно с учетом того, что в англоязычных версиях соответствующих концептуальных документов ООН resilience употребляется как термин, имеющий более или менее консенсусное базовое значение.

Перемещение категории стрессоустойчивости из экологии в дискурсы управления и безопасности происходило в условиях доминирования неолиберальной парадигмы. Стрессоустойчивость оказалась особенно привлекательной для бюрократии государств, где либеральная политика приспосабливалась к конкуренции со стороны идей государства всеобщего благосостояния. Аналогично и международные институты (Всемирный банк, Программа развития ООН и др.), предлагая рецепты укрепления стрессоустойчивости странам – реципиентам международной помощи развитию, исходят из неолиберальной логики. В дискурсе глобального управления появление понятия стрессоустойчивости стало отражением растерянности международного сообщества по поводу трудно предсказуемых и разнообразных вызовов и угроз. При этом оно не заменило, а дополнило терминологию устойчивого развития. Россия, поставившая одной из своих задач формирование альтернатив доминированию западных подходов к глобальному управлению (в рамках G 20, БРИКС), тем не менее, слабо представлена в международной экспертизе, оказывающей принципиальное влияние на распространение в дискурсе глобального управления таких категорий, как стрессоустойчивость.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 17-18-01110).