Структурная конвергенция угрозных нарративов Китая, России и КНДР

Институт Китая и современной Азии Российской академии наук, Москва, Россия, ,

Institute of China and Contemporary Asia of the Russian Academy of Sciences, Moscow, Russia, ,

Введение . На протяжении последних трех с лишним десятилетий Китай, Россия и КНДР, не имея формального военного союза, не располагая институционализированными механизмами безопасности и не обладая полностью совпадающими стратегическими интересами, тем не менее демонстрируют очевидную конвергенцию во внешнеполитических позициях, в подходах к проблемам региональной безопасности и в ряде ключевых оценок международной политики. Это явление сложно объяснить лишь пассивной реакцией в логике геополитики или внешней политики; оно требует внимания к деятельной, деятельной стороне процесса – к тому, как через постоянную дискурсивную практику конструируются «самость» (идентичность) и образ «угрожающего Другого».

Существующие исследования объясняют данную проблему преимущественно по двум направлениям – внешнеполитическому и геополитическому. Западная наука склонна использовать рамку теории союзов, заранее предполагая в отношениях трех государств «авторитарную

ось» или «антизападную коалицию»1; российская наука чаще исходит из перспективы стратегического взаимодействия, рассматривая, как в условиях сотрудничества США, Японии и Республики Корея три государства формируют координацию (Лукин, 2024); китайская же наука обсуждает этот вопрос относительно ограниченно, сосредоточиваясь главным образом на влиянии изменений архитектуры безопасности Северо-Восточной Азии на экономическое сотрудничество (Лю Юнь, Сюй Юэ, 2024). Названные работы создают важную структурную оптику, однако в большинстве своем трактуют политику безопасности преимущественно как пассивную реакцию на объективную внешнюю среду и оставляют в стороне деятельный процесс наделения угрозы значением через дискурсивную практику. Иными словами, в существующей литературе не получил достаточного ответа вопрос: как «смысловое основание» конвергенции угрозных восприятий трех государств конструируется посредством длительного дискурсивного взаимодействия.

Цель настоящего исследования состоит в том, чтобы раскрыть процесс и механизм формирования структурной конвергенции угрозных нарративов Китая, России и КНДР в долгосрочной перспективе.

Объектом исследования выступают официальные стратегические нарративы трех государств после холодной войны; предметом – дискурсивные формулировки и их диахронная эволюция по трем измерениям: определение источника угрозы, оценка международного порядка и обоснование легитимности обеспечения безопасности.

Для достижения цели решаются следующие задачи: во-первых, прояснить теоретическое содержание стратегического нарратива как аналитического инструмента; во-вторых, последовательно рассмотреть пути диахронной эволюции угрозных нарративов России, Китая и КНДР; в-третьих, на основе сравнения выявить конкретные измерения конвергенции нарративов трех государств и охарактеризовать ее природу.

Теоретическая рамка и методология . Теоретическим основанием исследования служит теория стратегического нарратива, опирающаяся на конструктивистскую концепцию международных отношений как онтологическую основу. Значение конструктивизма для данной работы заключается в том, что восприятие безопасности не вытекает целиком из объективной материальной среды, а является результатом постепенного наделения смыслом в процессе восприятия и формулирования актором «Другого» и «собственной идентичности» (Кочетков, 2024). Определение угрозы безопасности и формирование стратегии реагирования сами по себе суть непрерывный процесс социального конструирования. Вместе с тем, хотя базовые положения конструктивизма задают онтологическую предпосылку, для конкретного анализа механизма дискурсивной конвергенции требуется более операциональный концептуальный инструмент – стратегический нарратив.

Концепция стратегического нарратива предложена А. Мискиммоном, Б. О’Локлином. Ее суть состоит в том, что различные акторы, исходя из собственного исторического опыта, идентичности и интерпретации международных событий, конструируют нарративы о прошлом, настоящем и будущем; между государствами разворачивается борьба, и когда интересы разных акторов сближаются, становится возможным сотрудничество, а при расхождении – подрывается взаимное доверие и обостряется противостояние (Miskimmon, O’Loughlin, 2026). С этой точки зрения такие текстовые формы, как дипломатические заявления, выступления лидеров и программные документы, играют ключевую роль в формировании стратегического нарратива: через повторное использование и контекстуальное усиление базовых понятий государство постепенно закрепляет определенную когнитивную рамку. На примере концепции «многополярности»: в 1990-е гг. она уже широко обсуждалась в российском обществе2 (Примаков, 1996), но ее содержание оставалось неустойчивым (Дробинин, Пискунов, 2025); лишь после подписания в 1997 г. российско-китайской Совместной декларации о многополярном мире и формировании нового международного порядка3 формулировки «многополярность», «отказ от мышления холодной войны», «мирное сосуществование» постепенно закрепились и в дальнейшем долго присутствовали в двусторонних и многосторонних документах, превратившись в нарративную структуру, обладающую нормативным значением.

В последние годы наблюдается развитие сравнительных транснациональных исследований концепта «многополярности». Исследователи провели системное сопоставление данного понятия в российских и китайских политических и академических текстах, выявив наличие значительного структурного соответствия между официальным и научным дискурсами двух стран

(Иванова и др., 2025). Другие работы анализируют сходства и различия в трактовке многополярности в концептуальных документах России, Китая и Индии (Мальченков, 2025). Опираясь на указанные исследования, настоящая статья расширяет сравнительный анализ до Китая, России и КНДР и переносит акцент с семантических различий концепта многополярности на механизмы конвергенции стратегических нарративов различных государств.

В методологическом отношении исследование опирается на методы диахронного, сравнительного и нарративного анализа. Нарративы трех государств рассматриваются не как статические срезы, а в динамике 1993–2026 гг. с выявлением ключевых этапов трансформации угрозных нарративов. Для России такими этапами выступают редакции концепций внешней политики и национальной безопасности (1997, 2000, 2008, 2016, 2021, 2023 гг. и др.); для Китая – изменения ключевых формулировок в докладах съездов КПК и оборонных «Белых книгах» (1992, 1998, 2002, 2012, 2017, 2022 гг. и др.); для КНДР – дискурсивные повороты в материалах съездов Трудовой партии Кореи и выступлениях Верховного народного собрания (2016, 2018, 2021, 2022, 2024 гг. и др.).

Китай, Россия и КНДР помещаются в единое аналитическое поле для выявления различий и элементов конвергенции в их нарративных реакциях на сходное стратегическое давление.

Наконец, собственно нарративный анализ сосредоточен на трех вопросах: как государства интерпретируют современный международный порядок; кто определяется как источник угрозы; каким образом обосновывается легитимность национальной политики безопасности.

Сочетание диахронного, сравнительного и нарративного измерений позволяет, сохраняя специфику национальных дискурсов, выявить логику их структурной конвергенции.

Эмпирическую базу исследования составляют три группы официальных источников: программно-стратегические документы (концепции внешней политики и национальной безопасности России, доклады съездов Коммунистической партии Китая (КПК) и оборонные «белые книги» Китайской Народной Республики (КНР), конституционные поправки и документы Трудовой партии Кореи), официальные выступления лидеров государств, а также двусторонние и многосторонние дипломатические тексты (китайско-российские совместные заявления, российско-северокорейские договоры и др.). Единицей анализа выступают не государства как таковые и не отдельные внешнеполитические события, а стратегические нарративы государств и их представления о безопасности. Конвергенция нарративов определяется по трем критериям: использованию общих ключевых понятий («многополярность», «суверенитет», «антигегемонизм»), сходной локализации источника угрозы (США и их союзники) и близкому представлению о желаемом международном порядке (многополярность, центральная роль Организации Объединенных Наций (ООН), неприятие односторонних действий).

Эволюция угрозного нарратива России . После распада СССР молодая Российская Федерация была вынуждена заново выстраивать отношения с бывшими союзными республиками и западными государствами и интегрироваться в международную систему. Принятые в 1993 г. «Основные положения концепции внешней политики Российской Федерации» закрепили в качестве руководящего принципа «сохранение глобального влияния, соответствующего статусу великой державы», определив цель отношений с США как «установление стратегического партнерства с перспективой формирования союза»¹. Этот изначально ориентированный на интеграцию с Западом нарратив за последующие три десятилетия претерпел устойчивую и глубокую трансформацию.

На уровне собственной идентичности подписанная Б. Ельциным в 1997 г. «Концепция национальной безопасности Российской Федерации» впервые провозгласила Россию «одним из влиятельных центров многополярного мира»2, и эта характеристика была подтверждена при пересмотре концепции безопасности и внешней политики в начале президентства В. Путина в 2000 г.3 После 2008 г. в нарратив идентичности были введены культурно-цивилизационные факторы. «Стратегия национальной безопасности» 2021 г. определила Россию как «самобытное гос-ударство-цивилизацию»4, а «Концепция внешней политики» 2023 г. охарактеризовала ее как «один из суверенных центров мирового развития, несущий особую историческую миссию по поддержанию глобального баланса сил и построению многополярной международной системы»5.

Параллельно трансформации идентичности менялось и восприятие «Другого» – от потенциального партнера к источнику угрозы. Документ 1993 г. еще рассматривал отношения с США как стратегическое партнерство; доклад 1997 г. отмечал, что «ряд государств усиливает попытки ослабить позиции России в политической, экономической и военной сферах», но Запад еще не определялся как «враг»1; документ 2000 г. критиковал «однополярную структуру во главе с США», сохраняя при этом пространство для сотрудничества с НАТО2; 2008 г. – описывал Запад как «цивилизацию, стремящуюся удержать монопольное положение», и критиковал навязывание ценностей3; 2016 г. – ввел термин «сдерживание», указывая на «политику США и их союзников по сдерживанию России политическими, экономическими, информационными и иными средствами»4; к 2023 г. «Концепция внешней политики» прямо определила США как «главный источник угрозы безопасности России и международному миру», а Запад – как силу, ведущую «гибридную войну»5.

Несмотря на постоянное переопределение образов «себя» и «Другого», угрозный нарратив России сохраняет ряд постоянных элементов: нерушимость суверенитета и территориальной целостности неизменно отнесена к ключевым национальным интересам; идея многополярного мира углубляется от декларации 1997 г. о «построении многополярного мира» до тезиса 2023 г. о том, что «формируется более справедливый многополярный мир»; неоднократно подчеркивается центральная роль ООН и международного права; постоянно акцентируется ценностно-культурная идентичность на государственном уровне. Тем самым на протяжении более тридцати лет Россия выстраивает отношение противопоставления «себя» западному «Другому», в итоге определяя свою историческую миссию как противодействие однополярной гегемонии и защиту цивилизационного многообразия.

Эволюция угрозного нарратива Китая . В 1953 г. Чж. Эньлай при приеме индийской делегации впервые сформулировал пять принципов мирного сосуществования; в 1954 г. китайско-индийское соглашение о торговле и сообщении впервые закрепило их в юридически обязывающем международном документе, после чего совместные заявления Китая с Индией и Бирмой нормировали их формулировку – «взаимное уважение территориального суверенитета, ненападение, невмешательство во внутренние дела, равенство и взаимная выгода, мирное сосущество-вание»⁶. Пять принципов мирного сосуществования стали базовой рамкой китайской внешней политики, используемой по сей день, они составляют дискурсивную основу обоснования легитимности безопасности Китая.

После начала политики реформ и открытости эволюцию угрозного нарратива Китая можно проследить по двум линиям – доклады съездов КПК и «белые книги» по обороне. В 1982 г. Дэн Сяопин в речи на открытии XII съезда подчеркнул необходимость «дорожить с трудом завоеванным правом на независимость и самостоятельность», выделив базовую идентичность «независимости и самостоятельности»7. В 1992 г. Цзян Цзэминь в докладе XIV съезда заявил о завершении биполярной структуры и развитии мира в направлении многополярности, подчеркнув построение на основе пяти принципов мирного сосуществования мирного, стабильного, справедливого и рационального нового международного порядка8. В сфере безопасности первая «белая книга» «Национальная оборона Китая» 1998 г. выдвинула тезис «отказа от мышления холодной войны», что ознаменовало когнитивный переход нарратива безопасности от «противостояния» к «взаимному доверию» – данная формулировка структурно совпадает с соответствующими формулировками российско-китайских документов того же года, образуя ранний маркер сближения нарративов двух государств.

В XXI в. доклад XVI съезда (2002) и «белая книга» «Национальная оборона Китая» 2002 г. сохранили в своем содержании базовое суждение о «мире и развитии», одновременно фиксируя переплетение традиционных и нетрадиционных угроз безопасности и усиление военного присутствия и военных союзов однополярных сил в АТР1, и систематически выдвинули новую концепцию безопасности, предполагающую «взаимное доверие, взаимную выгоду, равенство, координацию». В этот период угрозный нарратив Китая, не указывая на конкретное государство в резких выражениях, уже сделал объектом критики «односторонность» и «блоковую политику», образуя соответствие с нарративом России того же периода. После XVIII съезда Китай поднял горизонт стратегического нарратива от национальных интересов до высоты общей судьбы человечества: «Военная стратегия Китая» 2015 г. официально развернула идею «сообщества единой судьбы человечества» на основе многополярности мира и экономической глобализации2. К докладу XX съезда суждение об «усугублении дефицита мира, развития, безопасности и управления» выявило обеспокоенность Китая возвратом односторонности и рецидивами мышления холодной войны3, а в «белой книге» 2023 г. «Совместное построение сообщества единой судьбы человечества» системно изложено китайское предложение4.

В целом, постоянными элементами угрозного нарратива Китая являются: во-первых, идентичность независимого и самостоятельного государства, не зависящего от других; во-вторых, пять принципов мирного сосуществования как базовая рамка внешней политики и безопасности; в-третьих, утверждение многополярности мира, из которого выводится концепция порядка «сообщества единой судьбы человечества». Три элемента, наслаиваясь, выстраивают образ Китая, формировавшийся в контексте «независимости и самостоятельности» через «многополярность» к роли «инициатора сообщества единой судьбы человечества». Следует отметить, что указание Китая на «Другого» неизменно носит сравнительно сдержанный характер, фокусируя критику на конкретных практиках – «гегемонистском поведении», «мышлении холодной войны», «блоковой политике», а не на тотальном отрицании конкретного государства; эта стратегическая особенность отличает угрозный нарратив Китая от российского и северокорейского, однако направленность его острия совпадает с российским и северокорейским.

Эволюция угрозного нарратива КНДР . В отличие от Китая и России, специфика политической системы КНДР обусловливает особую роль выступлений высшего руководства в формировании официального государственного дискурса. В связи с этим в качестве основных носителей государственного нарратива в настоящем исследовании рассматриваются доклады съездов Трудовой партии Кореи (ТПК), выступления лидеров на сессиях Верховного Народного Собрания (ВНС), новогодние обращения и программные речи Ким Чен Ына. Данные тексты обладают программным характером и отражают официальную позицию государства по ключевым вопросам внутренней и внешней политики. Настоящее исследование рассматривает преимущественно эволюцию угрозного нарратива КНДР с момента прихода к власти Ким Чен Ына в 2012 г.

В апреле 2012 г. Ким Чен Ын в первом публичном выступлении на параде в честь 100-летия со дня рождения Ким Ир Сена, обращаясь к истории колониального угнетения и революционной борьбы, изложил, как «революция сонгун» превратила КНДР из слабой нации «в обладающую достоинством политическую и военную силу», провозгласив продолжение политики сонгун и идентичности идей чучхе5. Последующие его новогодние обращения продолжали эту нарративную рамку и вновь подтверждали «путь сонгун», «идеи чучхе» и «строительство могущественного социалистического государства», в сфере безопасности продолжая критику ядерного вмешательства США на Корейском полуострове, но еще не используя резких выражений в отношении Республики Ко-реи1. В 2015–2016 гг. нарратив в отношении Юга на короткое время приобрел «диалоговый» оттенок, однако в отсутствие существенного прогресса контактов сменился жесткой риторикой2.

На VII съезде ТПК в 2016 г. Ким Чен Ын определил КНДР как «ответственное ядерное государство», выдвинув принцип неприменения ядерного оружия первым при условии, что «враждебные силы не посягают на суверенитет КНДР с применением ядерного оружия», и принял пятилетнюю стратегию государственного экономического развития на 2016–2020 гг.3 Эта формулировка закрепила «ядерное государство» в качестве новой базовой линии идентичности, одновременно отвечая словом «ответственное» на осуждение со стороны международного сообщества. Обращение 2018 г. провозгласило вступление строительства ядерных сил в завершающую стадию, одновременно подавая сигналы примирения в отношениях с Югом, что образовало этапную нарративную структуру «сдерживание и диалог одновременно»4.

После безрезультатного ханойского саммита 2019 г. отношения между КНДР и США вновь обострились. В январе 2021 г. на VIII съезде ТПК Ким Чен Ын определил США как «коренное препятствие развитию нашей революции и нашего главного врага», установив принцип «силе – силой, добру – добром»5. В сентябре того же года в речи на пятой сессии ВНС четырнадцатого созыва Ким Чен Ын впервые системно использовал формулировку «новая холодная война», указывая, что односторонность США и блоковая дипломатия по идеологическому признаку ускоряют усложнение международной обстановки6. В сентябре 2022 г. на седьмой сессии ВНС четырнадцатого созыва Ким Чен Ын прямо заявил, что возглавляемая США однополярная система ми-роуправления сменяется многополярной структурой7.

Некоторые исследователи, применяя рамку стратегического нарратива к анализу риторики Пхеньяна, отмечают, что концепция «многополярности» играет в ней роль, выходящую за рамки простого описания международной обстановки и поднимающуюся до уровня идеальной цели (Seok, 2025). При этом данная тенденция развивается синхронно с углублением российско-северокорейских отношений. Это суждение знаменует структурное сближение угрозного нарратива КНДР с китайским и российским на концептуальном уровне: его определение источника угрозы (гегемония США) и оценка трансформации системы мироуправления (переход к многополярности) совпали с давно используемой Китаем и Россией дипломатической рамкой.

В 2023–2024 гг. нарратив КНДР углублялся одновременно во внешнем и внутреннем измерениях. Преамбула российско-корейского Договора о всеобъемлющем стратегическом партнерстве (2024) прямо провозгласила стремление сторон «защитить международную справедливость от гегемонистских устремлений и попыток построения однополярного миропорядка» и «построить… многополярную международную систему»8, тем самым непосредственно встроив двусторонние отношения в многополярный нарратив. Во внутреннем измерении в декабре 2023 г. Ким Чен Ын официально определил отношения двух корейских государств как «враждебные», а в январе 2024 г. сессия ВНС приняла решение об упразднении трех структур по делам Юга1 – «теория двух государств» разорвала многолетний национальный нарратив межкорейских отношений и переопределила идентичность КНДР как «нормального суверенного государства», встроив ее озабоченность безопасностью в созвучную Китаю и России рамку «межгосударственных отношений суверенных государств».

В 2026 г. на первой сессии ВНС пятнадцатого созыва Ким Чен Ын вновь подтвердил, что опора на собственные силы в конечном счете сделает КНДР «сильнее гегемонистских сил» и будет способствовать «построению справедливого многополярного мира»2.

В целом, постоянными элементами угрозного нарратива КНДР периода правления Ким Чен Ына являются: во-первых, идентичность независимости и самостоятельности с основой в «идеях чучхе» и «революции сонгун»; во-вторых, нарратив оборонительной безопасности, опирающийся на ядерные силы, с восприятием США как коренного источника угрозы; в-третьих, начальное сближение через суждение о «новой холодной войне» в 2021 г. и введение концепции «многополярности» после 2022 г., в результате чего самоопределение КНДР изменяется – с регионального антигегемонистского форпоста на участника формирования глобальной многополярной структуры. Этот путь сохранил преемственность дискурса КНДР и обеспечил структурное сближение с китайским и российским нарративами на уровне базовых концепций.

Структурная конвергенция угрозных нарративов трех государств . Диахронное сравнение путей эволюции угрозных нарративов трех государств показывает, что при значительных различиях в государственной идентичности, культурных традициях и международном положении они постепенно сформировали отчетливую структурную конвергенцию по трем измерениям: определение источника угрозы, оценка международного порядка и обоснование легитимности безопасности. Она не означает полной гомогенизации позиций, а свидетельствует о том, что по ключевым вопросам – как понимать нынешний международный порядок, как определять главную угрозу, как обосновывать правомерность собственных действий в сфере безопасности – три государства, сохраняя преемственность собственных дискурсов, в процессе исторического нарратива и взаимодействия постепенно сформировали совместимую и основанную на взаимопонимании интерпретационную рамку.

Первое измерение – конвергенция в определении источника угрозы. Россия определяет США и НАТО как «силу сдерживания», разрушающую международный баланс, и инициатора «гибридной войны»; Китай постоянно критикует «мышление холодной войны», «односторонность» и «блоковую политику»; КНДР же определяет США и их союзническую систему в Северо-Восточной Азии как «гегемонистский блок» и продолжение «враждебной политики». При различиях в способах выражения и расстановке акцентов базовая логика государств указывает на один и тот же объект – возглавляемый США однополярный порядок и его союзническую систему. Примечательно, что существует различие в степени: позиции России и КНДР представлены прямо и резко, тогда как Китай относительно сдержан и фокусируется, скорее, на «гегемонистском поведении» США, чем на самом государстве. Однако это различие относится к нарративной стратегии, а не к расхождению в оценке угрозы.

Второе измерение – конвергенция в оценке международного порядка, сконцентрированная в распространении и совместном использовании концепции «многополярности». В 1990-е гг. Россия в процессе переопределения собственной международной идентичности первой обозначила «многополярный мир» как ключевую концепцию противодействия доминированию США; Китай после холодной войны постепенно воспринял и развил это суждение, соединив «многополярность мира» с «сообществом единой судьбы человечества» и превратив его из структурного описания в нормативную инициативу по порядку; КНДР же около 2021 г. изменила традиционный нарратив безопасности и с 2022 г. ввела в официальный дискурс «переход однополярной системы к многополярной структуре». Следует подчеркнуть, что КНДР не просто повторяет китайские и российские формулировки, а, сохраняя «идеи чучхе» и «самостоятельный путь», встраивает «многополярность» в собственную логику безопасности. Это означает, что данная ориентация между тремя государствами не является идентичной, а формирует дискурсивную рамку, которую каждое государство интерпретирует сообразно своим потребностям, сохраняя при этом единое базовое направление.

Третье измерение – конвергенция в обосновании легитимности безопасности. «Взаимное уважение территориального суверенитета, ненападение, невмешательство во внутренние дела» в пяти принципах мирного сосуществования Китая, отнесение российскими документами по безопасности «нерушимости суверенитета и территориальной целостности» к ключевым интересам, а также использование российско-корейским договором 2024 г. принципов «взаимного уважения государственного суверенитета и территориальной неприкосновенности, невмешательства во внутренние дела, равенства» в качестве базовых – все это показывает высокую степень соответствия подходов трех государств к обоснованию правомерности собственных действий в сфере безопасности через принцип суверенитета. Это обоснование восходит как к дискурсивной традиции Движения неприсоединения времен холодной войны, так и используется сегодня тремя государствами совместно для ответа на западный дискурс «порядка, основанного на правилах».

Таким образом, конвергенция угрозных нарративов трех государств по трем измерениям «источник угрозы – оценка порядка – легитимность безопасности» образует структурную конвергенцию, а не тождество содержания. Сохраняя преемственность собственных дискурсов, Россия, Китай и КНДР постепенно выстроили взаимно совместимую, способную к стыковке интерпретационную рамку. Эта конвергенция не является результатом институциональной координации в смысле традиционной союзной политики, а представляет собой когнитивную координацию, сложившуюся в ходе длительного дискурсивного взаимодействия; она показывает, что конвергент-ность между государствами вне союзов может поддерживаться не за счет формальных институциональных обязательств, а посредством постепенной стыковки нарративных структур.

Заключение . В настоящем исследовании на основе теории стратегического нарратива и с применением метода диахронного сравнительного нарративного анализа рассмотрены официальные угрозные нарративы Китая, России и КНДР за период с 1993 по 2026 гг. Показано, что за более чем три десятилетия угрозные нарративы трех государств претерпели значительную внутреннюю перестройку: Россия перешла от «интеграции с Западом» к репрезентации себя как «центра многополярного мира» и «противодействию однополярной гегемонии»; Китай изменил свою позицию – от опоры на «независимость и самостоятельность» через «многополярность» к инициированию «сообщества единой судьбы человечества»; КНДР же в контексте традиционного дискурса «сонгун чучхе» постепенно сблизилась со структурными концепциями «новой холодной войны» и «многополярности». При разных исходных точках и темпе развития нарративы трех государств обнаруживают отчетливую структурную конвергенцию по ключевым измерениям – определению источника угрозы, оценке международного порядка и обоснованию легитимности безопасности.

Теоретическое значение этого вывода состоит в том, что конвергенция угрозных восприятий трех государств не является простым продуктом внешнего структурного давления или предварительно скоординированным построением союза, она сформировалась преимущественно как результат параллельной адаптации трех государств к сходному внешнему стратегическому давлению и длительного дискурсивного взаимодействия. Вместе с тем нельзя полностью исключать наличие элементов обоюдного влияния, особенно на фоне активизации контактов КНДР с Россией и Китаем в последние годы. Подобное взаимодействие создает дополнительные возможности для обмена мнениями по вопросам многополярности, стратегической автономии и суверенного обеспечения безопасности, а также обеспечивает условия для дальнейшего сближения интерпретационных рамок трех государств.