Святилища Устюрта и Мангышлака: к проблеме исследования системы сезонных миграций кочевников Южного Приуралья в середине I тыс. до н. э.

Реконструкция системы сезонных перекочевок скотоводов, населявших степи Южного Приуралья в середине I тыс. до н. э., имеет существенное значение не только для исследования хозяйственного уклада этих племен, но и для понимания характера трансформации их культуры. Важным аспектом данной проблематики является определение направленности и продолжительности

сезонных миграций номадов. При этом актуальным остается использование для достижения указанной цели не только письменных источников о кочевниках более позднего времени, но и данных археологии.

Существует несколько точек зрения на протяженность и направленность сезонных миграций кочевников Южного Приуралья в середине I тыс. до н. э. Одна из них представлена в работах К. Ф. Смирнова и Б. Ф. Железчикова. К. Ф. Смирнов полагал, что перекочевки савроматов происходили в пределах степей Южного Приуралья и их протяженность была сравнительно небольшой, составляя около 250–400 км ( Смирнов , 1964а. С. 55). По мнению Б. Ф. Же-лезчикова, зимовья кочевников Южного Приуралья в середине I тыс. до н. э. располагались полосой, протянувшейся от Камыш-Самарских озер и низовий Узеней на западе до верховий рек Орь и Эмба на востоке, а летние пастбища – в бассейне р. Самара, в верховьях Узеней, Иргиза, Урала, Белой, Сак-мары и Суундука ( Железчиков , 1984. С. 10–11). Согласно другой концепции, маршруты сезонных перекочевок скотоводов Южного Приуралья охватывали не только степные и лесостепные территории этого региона, где располагались летние пастбища, но и полупустынные, а также пустынные пространства Северного Прикаспия и Приаралья ( Ягодин , 1976. С. 48–49; Таиров , 2007. С. 64– 115). Еще одна точка зрения состоит в том, что основная масса скотоводов савроматского времени осуществляла перекочевки на пространствах Южного Приуралья, где располагались не только их летние пастбища, но и стойбища в зимний период. Откочевки на зимовья в Северный Прикаспий и Приаралье могли осуществлять лишь отдельные богатые родоплеменные группы в периоды относительной перенаселенности степи, сопровождавшиеся кормовыми кризисами ( Гуцалов , 2011. С. 11–14).

Достоверность реконструкции протяженности и направленности сезонных перекочевок южноуральских номадов в VI–IV вв. до н. э., по данным письменных источников, должна находить подтверждение в археологических материалах, достаточно значимых в количественном и качественном отношениях.

Археологические данные, свидетельствующие об оформлении и функционировании в VI–IV вв. до н. э. у кочевников Южного Приуралья системы сезонных миграций, при которой степные и лесостепные пространства этого региона использовались в качестве летних пастбищ, а Прикаспий и Приаралье как территория зимовий¹, начали появляться достаточно давно. В 1976 г. В. Н. Ягодин выделил среди памятников Устюрта погребальные комплексы круга саврома-то-сакских культур VII–IV вв. до н. э. и погребения, характеристики которых позволили отнести их к южноуральской группе памятников прохоровской культуры ( Ягодин , 1976. С. 47–48). Дальнейшие исследования подтвердили вывод о том, что на Устюрте во второй половине I тыс. до н. э. существовала культура, которая может рассматриваться как «…савромато-сарматская в том ее варианте, который известен в науке как самаро-уральская группа…» ( Ягодин , 1991. С. 128). С. В. Ольховский и Л. Л. Галкин полагали, что в VII–V вв. до н. э. и более позднее время население северной части Северо-Восточного Прикаспия

(включая Арало-Каспийское междуморье), судя по погребальным и иным памятникам, мало чем отличалось от своих соседей – кочевников Южного Приуралья и Поволжья. Еще один вывод этих исследователей состоял в том, что обитатели более южных районов Арало-Каспия по особенностям своей культуры входили в сармато-сако-массагетскую общность и имели связи с кочевниками Южного Приуралья ( Ольховский, Галкин , 1997. С. 153). Погребальные комплексы с характеристиками, типичными для культуры кочевников Южного Приуралья конца VI – начала IV в. до н. э., были выявлены в могильниках Кы-зыбаба 1–2, Дэвкескен 2–4, Сызлыуй, Калалык 1, одиночном кургане Шемаха 1, исследованных на Устюрте ( Ягодин , 2013. С. 178–193; Ягодин и др ., 2022)². Это одиночные и коллективные захоронения в простых ямах подпрямоугольной в плане формы, а также могилах с дромосами. Могильные ямы ориентированы длинной осью по линии запад – восток. Характерная поза погребенных – вытянуто на спине, головой на запад. В коллективных погребениях умерших хоронили последовательно, ярусами. В одной могиле могли погребать до 20 человек. Отмечен случай возведения над могилой шатровообразной постройки из жердей и хвороста и ее последующего сожжения. Вокруг могил и погребальных площадок сооружались оградки и площадки из каменных плит или глины. Насыпи курганов возводились из грунта и камней. Погребальный инвентарь в большинстве своем типичен для кочевников Южного Приуралья савромат-ского и раннепрохоровского времени. Это мечи с бабочковидными перекрестьями и изогнутым дуговидным, волютообразным, грибовидным навершиями, бронзовые втульчатые наконечники стрел, костяные ложечки, каменные алтари, зеркала, серьги, браслеты, лепные сосуды – плоскодонные и круглодонные, часто с носиком-сливом. Некоторые горшки украшены асимметричными нерегулярными композициями. В качестве заупокойной пищи в могилу помещали бок с передней ногой коровы или переднюю часть туши барана ( Ягодин , 2013. С. 179–191; Ягодин и др ., 2022. С. 35–39, 41, 108–110, 123–155. Рис. 5; 6; 7: II ; 8: II ; 43; 50–64; 67: 1–16 ; 68: 3 ; 85: 3–9 ; 87: 1–12 ; 88: 1–8 ; 89–93; 94: 1–30 ; 95: 1–35 ). Могильники, включавшие данные погребальные комплексы, функционировали на юго-востоке Устюрта не менее столетия в конце VI – начале IV в. до н. э. Их формирование подтверждает предположение о сложении у кочевых скотоводов этого периода пастбищно-кочевой системы, объединявшей Южное Приуралье и Юго-Западное Приаралье ( Ягодин , 2013. С. 191–192; Ягодин и др. , 2022. С. 331–344).

Изложенное выше свидетельствует, что работа по выделению в Арало-Каспийском регионе большего числа погребальных комплексов, связанных с южноуральскими номадами, середины I тыс. до н. э. перспективна и является актуальной.

В этой связи следует обратить внимание на группу археологических объектов Устюрта и Мангышлака (Мангистау), которые рассматриваются в археоло- гической литературе как святилища (Самашев и др., 2007. С. 182–263; Онгарулы и др., 2017).

Целью данной статьи является определение характера ряда этих сооружений как погребальных комплексов, которые связаны с кочевниками Южного Приуралья середины I тыс. до н. э., фиксируют маршруты их сезонных перекочевок и демонстрируют трансформацию культурных традиций.

Святилища или погребальные комплексы?

В настоящее время в Арало-Каспийском регионе исследовано около 60 таких памятников ( Онгарулы и др ., 2017. Рис. 1). Сооружения, рассматриваемые в специальной литературе как святилища, имеют сложную структуру и часто – длительный период использования различными этнокультурными группами населения после этапа возведения и первоначального функционирования. Это делает необходимым тщательный анализ материалов каждого такого объекта, что может вылиться в весьма объемное исследование. Поэтому в рамках данной статьи будут рассмотрены только семь сооружений: Тасастау 1–2 – на Устюрте и Тубежик 1–2, Меретсай 2, Айгырлы 2, центральное сооружение комплекса Дыкылтас – на Мангышлаке, – содержавших материалы, достаточные для определения их даты и культурной интерпретации. Результаты исследования этих памятников достаточно подробно изложены в литературе ( Самашев и др ., 2007; Онгарулы и др ., 2017).

В центральной части этих сооружений располагается наземная постройка, стены которой формировались из каменных плит, уложенных плашмя в несколько слоев и рядов либо поставленных вертикально. Верхняя часть построек завершалась ложным сводом или, реже, перекрытием из дерева. В постройки с южной стороны вел коридор, сложенный из камней. Внутреннее пространство построек в плане имело прямоугольную, округлую или крестовидную форму, а почва иногда срезалась на незначительную глубину. Отмечены случаи обустройства внутри этих конструкций квадратных в плане «очагов»-жертвенников из поставленных на ребро каменных плит. На некотором расстоянии от центральной постройки из каменных плит возводилась внешняя кольцевидная стена-крепида. Пространство между ней и центральной постройкой заполнялось камнем или камнем вместе с землей (рис. 1: 2, 8; 2: 1, 2, 9; 3: 1, 7, 8). В центральных постройках шести рассматриваемых сооружений были обнаружены человеческие скелеты. Положение умерших устанавливалось не всегда, так как костяки имели плохую сохранность или оказывались разрушенными в результате ограбления. В тех случаях, когда удавалось определить позу погребенных, они лежали вытянуто на спине, головой в южном направлении. Рядом с останками людей, как правило, располагались вещи и иногда кости животных. Набор найденных вещей разнообразен и соответствует составу сопровождающего инвентаря в погребениях евразийских кочевников раннего железного века. Это детали конской сбруи, вооружение и воинская амуниция, ритуальные и бытовые предметы, украшения, орудия труда или их части, сосуды (Онгарулы и др., 2017. С. 39–41, 87–99, 102–103). Указанные характеристики позволяют интерпретировать рассматриваемые сооружения как погребальные комплексы, аналогичные степным курганам3. При этом совершенно не исключено их использование в древности в качестве святилищ.

Дата комплексов и связи с культурой кочевников Южного Приуралья

Время возведения и раннего этапа существования сооружения Тубежик 2 авторами публикации памятника отнесено к началу IV в. до н. э. Комплекс Айгырлы 2 предварительно датирован V–IV вв. до н. э. ( Онгарулы и др ., 2017. С. 99, 104). Окончательное оформление центрального сооружения комплекса Дыкылтас приходится, по мнению исследователей, на IV в. до н. э. Гробница Меретсай 2 датирована III–II вв. до н. э. ( Самашев и др ., 2007. С. 163, 169). Дополнительный анализ находок, происходящих из рассматриваемых погребальных комплексов, показал, что время их сооружения, окончательного оформления и первоначального периода функционирования приходится на период в пределах второй половины V – IV в. до н. э.⁴ Датирующие предметы, как и большая часть других вещей, найденных при исследовании этих гробниц, имеют близкие аналогии среди находок из кочевнических курганов савромат-ского и раннепрохоровского времени, раскопанных в Южном Приуралье. В ряде случаев можно говорить об идентичности некоторых категорий погребального инвентаря⁵. Дату сооружений определяют кинжал с узким бабочковидным перекрестьем, брусковидным навершием и рамчатой рукоятью (рис. 1: 3 ); бронзовые наконечники стрел: трехлопастные с выступающей и внутренней втулкой, сводчатой или треугольной головкой, а также двухлопастной, с лавролистной головкой и выступающей втулкой (рис. 1: 7 ; 2: 10, 13, 14 ; 3: 9–11 ); уздечная бляшка (рис. 1: 6 ) в виде головы хищной птицы; фрагменты каменных круглых алтарей с ножками, украшенными зооморфными изображениями (рис. 1: 4 ; 2: 16 ); каменные округлые жертвенники с плоским дном без ножек (рис. 2: 12, 15 ; 3: 6 ); железный двудырчатый С-видный псалий с шаровидными утолщениями на окончаниях (рис. 1: 10 ); бронзовые зеркала, одно – с плоским диском и короткой боковой ручкой (рис. 3: 2 ), другое – с валиковидным утолщением

по периметру диска и длинной боковой ручкой (рис. 3: 2 ); бронзовые колесики (рис. 2: 4–6 ); серьги в 1,5 и 2 оборота (рис. 2: 7, 8 ); железный браслет в 1,5 оборота (рис. 2: 11 ); колчанный крючок (рис. 3: 4 ); изображения кинжалов с прямыми перекрестьем и навершием (рис. 3: 3 ) на каменном изваянии (южноуральские аналогии этим находкам и их даты см.: Смирнов , 1961. С. 13, 47, 49–50, 85. Рис. 1: 9 ; 20: 1–21 ; 21Б: 13–41 ; 24: А35–52 ; 26: В31–39 ; 30: А6–8 ; 31: 55–75 ; 48: 3 . Табл. II; 1964б. С. 39, 154–155, 163–164. Рис. 14: 2а ; 16: 1д ; 18: 7 ; 21: 3а ; 47: 1г ; 48: 3; 72: 3 ; Мошкова , 1963. С. 44. Табл. 29: 1–4, 12, 13, 16, 17 ; Скрипкин , 1990. С. 94–95, 150–152. Рис. 44; Пшеничнюк , 1995. С. 81. Рис. 11: 10 ; Васильев , 1998. С. 26–28; 2001. С. 172–173; Лылова , 2001. С. 128–129. Табл. 2: 12–22. Рис. 4: 1–18 ; Таиров, Гуцалов , 2001. С. 162; Гуцалов , 2004. С. 40–41. Рис. 8: 34 ; Желез-чиков и др ., 2006. С. 37–38, 44. Рис. 19; 20; 22; 29; 46: 42 ; 62: 9 ; Мышкин , 2010. С. 268–269, 277. Табл. 1. Рис. 5: 12, 13, 15 ; 2019а. С. 61–62. Рис. 3: 1–3 ; Сиротин , 2010. С. 328, 337. Рис. 4: 4 ; 2016. С. 259–260; Федоров , 2018. С. 24–30; Васильев, Федоров , 2021. С. 40, 83. Рис. 22: 3 ; Аникеева, Мышкин , 2023. С. 40, 43. Рис. 1: 1 ).

Обрядовые характеристики погребальных комплексов Тасастау 1–2, Тубе-жик 1–2, Меретсай 2, Айгырлы 2, Дыкылтас также имеют близкие аналогии в культуре кочевников Южного Приуралья конца VI – IV в. до н. э.

Прежде всего следует отметить наличие в степях Южного Приуралья сходных по своим характеристикам захоронений в каменных наземных постройках. Одиночный курган Тулубай представлял собой прямоугольную в плане постройку из положенных друг на друга камней, обложенных по периметру вертикально поставленными плитами. В ее южной стенке имелся выход. Почву внутри сооружения срезали на глубину до 25 см. В склепе, время сооружения которого отнесено ко второй половине IV в. до н. э., были погребены не менее 5 человек, лежавших вытянуто на спине головами в западном и южном направлениях ( Исмагил, Сунгатов , 2009. С. 118–126. Рис. 1; 2; 3: Б1–6 ). Одиночный курган Валитово 3, датированный концом V – IV в. до н. э., содержал прямоугольную в плане постройку, сложенную из камней. В ней располагались три захоронения, два из которых совершены в ямах, имеющих незначительную глубину от поверхности. Погребенные лежали вытянуто на спине, головами на восток и юг. Ограда в форме двойного кольца высотой 0,7 м, обнаруженная в кургане 2 могильника Юрматы I, содержала могилу раннесарматского времени ( Исмагил, Сунгатов , 2013. С. 28–30, 61–63. Рис. 5: 7–14 ; 33: 1–15 ). Временем в пределах V в. до н. э. датирован каменный восьмиугольный купольный склеп в кургане 2

Рис. 1 (с. 346). Карта-схема реконструируемых основных направлений сезонных миграций кочевников Южного Приуралья и Заволжья в середине I тыс. до н. э. и материалы сооружений Тасастау 1–2

1 – карта-схема, где: а – археологические памятники ( 1–5 – Айгырлы 2, Меретсай 2, Ды-кылтас, Тубежик 1–2; 6, 7 – Тасастау 1–2); б – реконструируемые направления миграций; 2 – план сооружения Тасастау 1 ( а – камни); 3 – кинжал; 4 – фрагмент алтаря; 5 – сосуд; 6 – уздечная (?) бляшка; 7 – наконечники стрел; 8 – сооружение Тасастау 2, вид с юга; 9 – зеркало; 10 – псалий

2–7 – Тасастау 1; 8–10 – Тасастау 2 ( 3, 10 – железо; 6, 7, 9 – бронза; 4 – камень; 5 – глина) (по: Онгарулы и др ., 2017. Рис. 54; 66; 333–336; 338–339)

Рис. 2. Сооружения Дыкылтас и Тубежик 1

1, 2 – план и реконструкция центрального сооружения Дыкылтас; 3 – зеркало; 4–6 – колесики; 7, 8 – серьги; 9 – план сооружения Тубежик 1; 10, 13, 14 – наконечники стрел; 11 – браслет; 12, 15, 16 – фрагменты жертвенников

3–8, 10, 12, 14 – Дыкылтас; 11, 13, 15, 16 – Тубежик 1 ( 3–6, 10, 13, 14 – бронза; 11 – железо; 12, 15, 16 – камень; 7, 8 – золото). Для 1 и 9: а – камни, б – вертикально расположенные каменные плиты, в – кости погребенных и вещи (по: Онгарулы и др ., 2017. Рис. 92; 93; 114; 343, верхн .; 345; 349: 1, 2, 6, 7, 15 ; 356: 1–4, 6, 9–12 ; 391; 392; 394)

Рис. 3. Сооружения Тубежик 2, Меретсай 2, Айгырлы 2

1 – Тубежик 2, план; 2 – зеркало; 3 – статуя; 4 – колчанный крючок; 5 – пряжка; 6 –жерт-венник; 7 – Меретсай 2, план; 8 – Айгырлы 2, вид с севера; 9–12 – наконечники стрел

2–6, 9, 10 – Тубежик 2; 11 – Меретсай 2; 12 – Айгырлы 2 ( 2, 5, 9–12 – бронза; 4 – железо; 3, 6 – камень)

Для 1, 7, 8 : а – камни; б – вертикально расположенные каменные плиты (по: Онгарулы и др ., 2017. Рис. 104; 116; 144; 299; 355: 1–3 ; 359; 361: 7, 8, 12 ; 362; 364: 2, 3 ; 369; 395)

Улек-Хазы-1, раскопанном Н. С. Савельевым. Внутри этого сооружения находилась большая могильная яма овальной в плане формы. Погребенный в ней воин был положен вытянуто на спине, головой на запад ( Савельев , 2015. С. 253). Полая конструкция со стенами, сложенными из плитняка, по-видимому, подквадратной в плане формы и размерами 6 × 6 м, обнаружена при исследовании одиночного кургана Майлыбай-2. В ее пределах располагалась овальная в плане могила, ориентированная по линии север – юг. В яме обнаружен скелет женщины, погребенной вытянуто на спине, головой на юг ( Савельев, Куфтерин , 2021. С. 30, 32). Каменная постройка округлой в плане формы, имевшая диаметр 5,8–6,0 м, высоту 1,25 м и вход с южной стороны, выявлена в кургане 6 могильника Сапибулак. Внутри него располагалась могильная яма, в которой вытянуто на спине, головой на юго-запад лежал погребенный. Комплекс датирован концом VI – V в. до н. э. ( Мамедов, Китов , 2015. С. 33–34, 38–40, 52. Рис. 8: 1 ; 10; 11). Захоронения в каменных постройках в их упрощенных вариантах совершены в кургане 2 группы Башкирское Стойло и кургане 3 у пос. Матвеевский, которые датированы IV в. до н. э. ( Смирнов , 1964б. С. 61, 65–66). В первом из указанных комплексов могила с ярусным захоронением умерших располагалась в сооружении из камня, имевшем высоту до 1 м. Во втором памятнике могильная яма находилась внутри конструкции, состоявшей из внешней квадратной каменной ограды и внутреннего кольца из 3–6 рядов камней, со входом в южной части. Некоторые плиты в этом кольце были поставлены на ребро ( Граков , 1947. С. 112–114). Использование камня при возведении погребальных сооружений достаточно часто встречается у кочевников Южного Приуралья во второй половине VI – IV в. до н. э. Из камня сооружали курганные насыпи, панцири над земляными насыпями, кольцевидные ограды, вымостки вокруг или над могилами, «пирамиды» над погребениями ( Смирнов , 1964б. С. 89; Таиров , 2004. С. 4–5; Савельев , 2021. С. 185–186).

Для рассматриваемых погребальных комплексов Мангышлака и Устюрта характерны коллективные захоронения на уровне древнего горизонта и расположение умерших головой в южном направлении. В Южном Приуралье исследовано около 40 курганов второй половины VI – рубежа V–IV вв. до н. э. с коллективными захоронениями, совершенными на уровне дневной поверхности. Для этих комплексов также характерна южная ориентировка погребенных ( Мышкин , 2017. С. 96–105).

Планиграфия рассматриваемых погребальных сооружений Прикаспия и При-аралья имеет значительное сходство с некоторыми погребениями могильника Филипповка I в Южном Приуралье. Функционирование этого некрополя приходится на время в пределах конца V – IV в. до н. э. (Пшеничнюк, 2012. С. 87; Васильев, 2004; Трейстер, Яблонский, 2012. С. 284). В значительной части филипповских курганов захоронение умерших совершено в могилах с вхо-дами-дромосами, расположенными с южной стороны. Погребальные камеры имеют в плане квадратную/прямоугольную, округлую или крестовидную форму. В нескольких курганах выявлены коллективные захоронения на древнем горизонте. Могилы, над которыми возводились деревянные шатровообразные постройки, окружает кольцевидный вал из глины. Центральные могилы с дро-мосами и на уровне древнего горизонта могильника Филипповка I так же, как исследуемые гробницы Устюрта и Мангышлака, содержат коллективные захоронения. В них преобладает положение погребенных вытянуто на спине, головой на юг. В могильных ямах крестовидной в плане формы умерших размещали как в их центральной части, так и в боковых выступах (Пшеничнюк, 2012. С. 62–63, 65. Рис. 91; Яблонский, 2008. С. 253–268).

Следует отметить сходство некоторых обрядовых деталей, зафиксированных в комплексах Южного Приуралья и каменных гробницах Устюрта и Мангышлака. К числу таких элементов относится обустройство в погребениях квадратных в плане очагов-жертвенников из глины – в Южном Приуралье, из каменных плит – в Арало-Каспийском регионе ( Яблонский , 2008. С. 254–255; Таиров , 2004. С. 5. Рис. 3: 10, 11 ; Пшеничнюк , 2012. С. 35. Рис. 59; 62; Онгарулы и др ., 2017. С. 92. Рис. 109–114). В склепах с дромосами двух регионов (Филипповка I, Тасастау 2, Тубежик 2) отмечены случаи размещения деталей конского снаряжения при входе в погребальную камеру, а также предметов вооружения, воинской амуниции и сбруи во входных коридорах ( Пшеничнюк , 2012. С. 24. Рис. 31; Мышкин , 2019б. С. 17–24; Онгарулы и др. , 2017. С. 40, 97–98. Рис. 338; 362–364). Сходство двух групп памятников прослеживается также в традиции помещать каменное изваяние в могиле/погребальной постройке (см.: Онгарулы и др ., 2017. С. 98–99; Гуцалов, Таиров , 2000. С. 226–251). Истоки каменных статуй Устюрта следует, вероятно, искать в культуре южноуральских номадов прохоровской культуры ( Таиров, Гуцалов , 2001. С. 163).

Изложенное выше дает основания полагать, что рассматриваемые памятники Прикаспия и Приаралья – Тасастау 1–2, Тубежик 1–2, Меретсай 2, Айгыр-лы 2, центральное сооружение комплекса Дыкылтас – являются погребальными сооружениями, возведенными на территории своих зимовий группами кочевого населения, летние пастбища которых располагались в степях Южного Приуралья (рис. 1: 1 ). Вместе с некоторыми курганами могильников Кызыбаба 1, 2, Дэвкескен 2–4, Сызлыуй, Шемаха, Калалык 1 на Устюрте они являются свидетельством оформления системы сезонных миграций кочевников Южного Приуралья, куда помимо этого региона должна быть включена территория Северного и Северо-Восточного Прикаспия, а также Приаралье.

Основные отличия обрядовых характеристик рассматриваемых склепов Устюрта и Мангышлака от памятников Южного Приуралья состоят, прежде всего, в составе материалов, использовавшихся при возведении погребальных построек, соотношении способов погребения умерших (наземное захоронение – ингумация), количестве погребенных в одном сооружении, соотношении видов жертвенных животных. Эти отличия могут быть обусловлены факторами, способными вызвать трансформацию обрядовых норм: различными ландшафтами, в пределах которых совершались погребальные действия, сезонными климатическими условиями и обстоятельствами ведения хозяйственной деятельности. В частности, распространенность обычая совершения захоронений на уровне дневной поверхности и использование каменных плит при строительстве погребальных сооружений на Устюрте и Мангышлаке может быть объяснена редкостью древесной растительности в этих регионах, а также наличием и широким распространением выходов камня на поверхности, его неглубоким залеганием как подстилающего горизонта. Так, при характеристике погребальной постройки Тубежик 1 авторы публикации отметили, что она образована каменными плитами, которые заглублены в материк до скального основания гряды на 30–35 см (Онгарулы и др., 2017. С. 92). Геологическое строение Арало-Каспийского региона позволяло его населению использовать легкодоступный материал – известняк-ракушечник – для возведения погребальных сооружений начиная с эпохи бронзы (Самашев, Астафев, 2007. С. 133–134). Значительное количество погребенных в одном каменном склепе или в грунтовых могилах может быть связано с меньшей подвижностью скотоводческих групп на территории зимовий, а также низкими зимними температурами, вызывающими промерзание грунта, что затрудняло земляные работы при возведении новых курганов и других сооружений. В. Н. Ягодин полагал, что курганы Устюрта с многоактными последовательными захоронениями свидетельствуют о переходе к оседлому или полуо-седлому образу жизни какой-то части скотоводческого населения, а значительное количество костей крупного рогатого скота в погребениях указывает на то, что эти группы не перекочевывали на большие расстояния (Ягодин, 2013. С. 192).

Принципиальная возможность подобного рода культурных трансформаций возможна. В древних обществах погребальная обрядность относилась к числу важнейших сфер культуры, так как рассматривалась как способ взаимодействия с миром богов и предков, способным влиять на мир живых. Сведения о погребальных обрядовых традициях должны были закрепляться в мифологии и в результате приобретали характер жестко структурированных норм поведения в процессе совершения захоронений. При этом условия совершения погребальных обрядов и нормы их реализации существовали по разным законам. Условия совершения обрядов могли изменяться, например, в результате смены ландшафта, в пределах которого осуществляется захоронение. Нормы же, несмотря на произошедшее изменение, в силу их сакрального характера, должны были оставаться неизменными. Стремление устранить противоречие вызывало к жизни эффект «культурной дифракции», т. е. появление некоторого разрыва между нормой и ее реальным воплощением. Возможность появления таких отклонений определялась характерной особенностью символических систем, к которым, безусловно, принадлежит погребальная обрядность как особая сфера культуры. Элементы символических систем способны передавать не одно, а, как правило, несколько значений. Помимо этого, одно и то же значение может быть передано разными символами. Ритуальная сфера вообще и погребальная обрядность в частности не являются в этом отношении исключениями. Это давало возможность изменять элементы погребальных обрядов и в то же время оставлять неизменными их значения. Обряды также могли видоизменяться в результате трансформации мифологических сюжетов, определявших характер погребальной практики. Примеры этого известны в истории разных народов ( Мышкин , 1999. С. 274–275).

Следует отметить целесообразность дальнейшего анализа материалов всех святилищ, раскопанных в Арало-Каспийском регионе, для уточнения их функционального назначения и культурной интерпретации. Представляется необходимым дальнейший анализ ряда археологических объектов как памятников, связанных с кочевниками второй половины V – IV в. до н. э., чьи летние пастбища находились в степях Южного Приуралья. Перспективным направлением является исследование с этой точки зрения таких погребальных комплексов, как Аралтобе, Иманкара, Тасастау 3 (Самашев, 2004. С. 236, 248–250. Рис. 1–5; 21–24; Самашев и др., 2007. С. 170–177; 2011. С. 38–50. Рис. 51–58), каменные склепы на Узбое (Вайнберг, Юсупов, 1990. С. 30–45), захоронения в ямах с дромосами могильника Сакар-Чага I (Яблонский, 1998. С. 8–24) и других, а также ряда случайных находок (см., например: Ольховский, Галкин, 1997. С. 144, 146. Рис. 3: 1; 5: 9) и предметов, найденных в слое поселенческих памятников.

Заключение

Рассмотренные археологические памятники свидетельствуют в пользу концепции, согласно которой скотоводческое население Южного Приуралья в середине I тыс. до н. э. имело весьма протяженные сезонные перекочевки, когда летние пастбища располагались в степи и лесостепи Предуралья и Зауралья, а зимовья – в Приаралье, Северном и Северо-Восточном Прикаспии (рис. 1: 1 ). Курганы конца VI – начала IV в. до н. э. ряда могильников (Кызыбаба 1, Дэвкес-кен и др.), выделенные В. Н. Ягодиным, подтверждают использование южноуральскими номадами территории Устюрта для своих зимовий. К числу таких памятников можно отнести также сооружения Тасастау 1–2, Тубежик 1–2, Ме-ретсай 2, Айгырлы 2, центральное сооружение комплекса Дыкылтас, расположенные на Устюрте и Мангышлаке и рассматриваемые в специальной литературе как святилища. Эти сооружения являются погребальными комплексами, связанными с кочевниками Южного Приуралья. Время возведения и первоначального использования данных гробниц – вторая половина V – IV в. до н. э. Они же могли выполнять функции святилищ. Отличия в облике погребальных сооружений, а также ряде других обрядовых характеристик памятников Прикас-пия и Приаралья, с одной стороны, и Южного Приуралья – с другой, могут быть объяснены трансформацией культурных традиций, обусловленных различными ландшафтами, в пределах которых совершались погребальные действия, сезонными климатическими условиями и обстоятельствами ведения хозяйственной деятельности.