Технология как идеология: кто и зачем конструирует «дух сетей»?

П ереход капитализма в постиндустриальную фазу сопровождался глубокими изменениями, которые затронули не только экономический базис (сам режим накопления, организация и география производства), но и всю систему социального регулирования, породив новые политические институты и культурные нормы. Эта масштабная трансформация нашла свое выражение в таких феноменах, как глобализация, становление «новой экономики», рост таких корпораций, как Meta , Google и пр.¹, распространение аутсорсинга и методов производства «точно в срок», а также экономический подъем, в частности Индии.

Движущей силой этих изменений стали новые технологии, которые фактически создали новое общество. Глобализация реализуется через глобальные коммуникационные сети, а «новая экономика» основывается на предприятиях и продуктах, ценность которых определяется информацией. Такие биз-нес-модели, как у Google , стали ее символом, а такие практики, как аутсорсинг и производство «точно и в срок», были бы невозможными без сетевых технологий.

Как отмечает М. Фридман, сетевая технология служит не только концептуальным каркасом для понимания этих процессов, но и активным агентом, пронизывающим социальную динамику [Friedman 2000]. Дискурс о техноло- гиях здесь – не просто риторика, а отражение цифровой реальности: утверждения о гибкости и интерактивности сетей являются констатацией факта. Этот дискурс поучителен, поскольку он напрямую описывает функционирование общества, где, например, технологическая гибкость порождает гибкость экономическую.

Современное сетевое общество сформировалось под влиянием не только экономических и технологических факторов, но и глубоких идеологических сдвигов. Идеологическая функция технологий проявляется на всех уровнях социальной жизни: в культурном пространстве, где технические устройства и инженерные прорывы преподносятся как триумф человеческого гения, и в политической сфере, где инструментальная логика и технические средства вытесняют содержательные дискуссии о целях.

Однако, помимо этой общей критики технологического детерминизма, существуют конкретные формы технологического дискурса, имеющие историческую и социальную обусловленность. Таким образом, будучи идеологически нагруженным, этот дискурс обретает свое конкретное содержание и роль в зависимости от социального контекста и по-разному встраивается в политическую культуру.

В индустриальную эпоху технологическая риторика служила оправданию интервенционистского государства всеобщего благосостояния, централизованного планирования, иерархических корпораций и системы пожизненного найма. В противовес этому, в современном постфордистском обществе тот же дискурс легитимирует отказ государства от регулирования рынков, глобализацию, децентрализацию бизнес-структур и гибкость производства [Болтански, Кьяпелло 2011]. Эта новая идеология технологий знаменует собой трансформацию «духа капитализма» [Вебер 2023]: если ранее он обещал коллективное социальное освобождение через сокращение эксплуатации, то сегодня, в постиндустриальную «эпоху сетей», он сместил акцент на индивидуальную свободу, достигаемую за счет преодоления отчуждения.

С приходом постиндустриализма и повсеместным внедрением сетевых технологий технологический дискурс стал инструментом легитимации новой социальной модели. Эта модель, по замыслу, должна давать ответ на гуманистическую критику капитализма, в то же время оставляя без внимания его социально-экономическую критику. Такие явления, как Интернет, гибкие и децентрализованные корпорации, а также новые формы занятости и производства, преподносятся в рамках «цифрового дискурса» как решение проблем, поднятых гуманистами, например вопросов личностного роста, аутентичности и творчества, призванное уменьшить ощущение отчуждения у человека [Дзарасов 2024].

Этот новый идеологический нарратив формируется вокруг четырех ключевых направлений, находящихся на стыке сетевых технологий и современного капитализма: рынка, труда, производства и нового образа «человека будущего».

Что касается рынка, цифровой дискурс рисует картину его трансформации: благодаря интеграции в сети он становится более плавным, рациональным и саморегулирующимся, не требующим политического вмешательства. Взамен эта новая среда, характеризуемая хаотичностью и нестабильностью, требует от всех ее участников – как людей, так и компаний – максимальной гибкости и адаптивности. Эти рассказы о «сетевом рынке» являются идеологическим обоснованием перехода от классического либерализма к неолиберализму. На практике этот дискурс оправдывает тенденцию, при которой рынки стано- вятся все более автономными от общества и начинают рассматриваться не просто как экономический механизм, а как универсальный инструмент для управления общественными потребностями и социальным воспроизводством [Фишман 2020].

Трансформация системы производства

Сетевые технологии меняют не только рынки, но и саму систему производства. Стирание границ между человеком и технологиями, особенно с использованием искусственного интеллекта, открывает новые возможности: взаимодействие с техникой становится более осмысленным, освобождающим и интуитивным. Это раскрывает человеческий потенциал – интеллектуальный, психологический и коммуникативный.

В результате формируется новый тип «сетевого человека» – эмансипированная версия прежнего «человека индустриального». Если раньше работник был подчинен логике машин и использовал в основном физические и практические навыки, то теперь он активно взаимодействует с технологиями, применяя свои умственные способности для сетевого производства.

Политическая культура сетевого капитализма.

Все эти изменения в совокупности формируют «новый дух сетей» – идеологию, которая оправдывает новую расстановку сил в постиндустриальном обществе. Его ключевые проявления включают:

• –    отказ государства от активной роли в планировании, регулировании экономики и обеспечении социальных гарантий;

• –    переход к глобализированному рынку: от национальной, протекционистской экономики к единому и нерегулируемому рыночному пространству;

• –    «приватизация» труда: исчезновение традиционного рабочего класса как значимой социальной категории и рост нестабильной, гибкой занятости;

• –    дезорганизация (оторванность) рынков от общества по Карлу Поланьи – изоляция экономики от процессов демократического принятия решений [Поланьи 2002];

• –    новые производственные отношения: децентрализованные и менее иерархичные, но при этом устанавливающие новый дисциплинарный режим;

• –    технократический и бесконфликтный политический дискурс, который провозглашает общество бесклассовым и лишенным антагонизмов;

• –    деполитизация экономики: ключевые общественные вопросы представляются как сугубо технические, требующие не политической воли, а технологических и инструментальных решений.

Таким образом, этот новый «дух сетей» легитимирует масштабный сдвиг власти, при котором экономика становится все более автономной от социальных и демократических институтов.

Новые реалии сетевого общества – рынков, труда, производства и самого человека – укоренены в фундаментальных свойствах сетевых технологий: гибкости, адаптивности, децентрализации, саморегуляции и индивидуализации. Эти принципы представляют собой подлинную технологическую (а следовательно, и социальную) революцию в ее изначальном смысле – как возвращение к изначальным, «естественным» основам мироздания. Данная картина намеренно выстроена в резком противостоянии с индустриальными технологиями, которые, напротив, символизировали разрыв с природой [Weber 1978].

Однако «дух сетей» – это не просто дискурс, предлагающий решить проблемы индустриальной эпохи (отчуждение, централизация, экологический кризис) с помощью новых технологий. Это нечто большее: всеобъемлющий нарратив о нашей позднекапиталистической цивилизации, о самом человеческом состоянии и обществе, достигшем «конца истории» (Ф. Фукуяма). Являясь краеугольным камнем политической культуры развитых обществ, этот цифровой дискурс знаменует собой радикальную трансформацию технополитики на пути от модерна к постмодерну.

Если главным политическим метанарративом эпохи модерна и государства всеобщего благосостояния было обещание прогресса и освобождения, то в постмодерне политическое действие было переосмыслено как необходимость подчинения неизбежному – стихийным силам глобального рынка и технологической детерминации [Болтански, Кьяпелло 2011].

Современная политика утрачивает функцию управления социальными проектами и все больше сводится к деконструкции государства. Этот процесс несет в себе глобальные риски – не только снижение управляемости, но и утрату государственного суверенитета в полном смысле этого слова. В данном контексте цифровой дискурс предлагает новый технологический метанарратив эпохи постмодерна, который радикально отличается от проекта модерна.

Если в эпоху модерна технологический дискурс был утопией планирования, контроля и проактивного вмешательства, видевшей в технологиях ось для построения «общества будущего», то новый метанарратив постмодерна делает акцент на гибкости, адаптивности и реактивности.

Социальная революция сетевых технологий обусловлена не только их инструментальной мощью, но и их дискурсивной силой. Именно язык, описывающий эти технологии, стал ключевым элементом, легитимирующим трансформацию развитых капиталистических обществ.

В рамках цифрового дискурса сетевые технологии преподносятся как осевой фактор, разрешающий системные противоречия индустриализма:

• –    для рынка – создание свободного, глобального и саморегулируемого рынка, преодолевающего ограничения со стороны интервенционистских государств;

• –    для экономики – мобилизация информации и сетей как новых производительных сил для преодоления стагнации;

• –    для организации труда – деиерархизация и децентрализация рабочего пространства, устраняющая бюрократию и классовые конфликты;

• –    для человека – превращение труда в творческий, кооперативный и приносящий личное удовлетворение процесс, тем самым преодолевающий отчуждение.

Однако эту техносоциальную констелляцию (сильный рынок, слабое государство, приватизированная социальная сфера) следует воспринимать не как безальтернативную вершину прогресса, а как системный вызов, бросаемый как государству, так и обществу в целом.

Роль сетевых технологий в современном обществе не сводится лишь к их материальному воздействию; они представляют собой и его идеологический фундамент. Технологический дискурс – это не пассивное отражение реальности, а активная сила, участвующая в ее конструировании, и поэтому он является самостоятельным объектом для критического анализа.

Цифровой дискурс, будучи публичным, помещает сетевые технологии в центр эмансипационных социальных преобразований. Эта концепция была разработана в рамках таких теоретических направлений, как постиндустриализм, постмодернизм и постгуманизм, и легла в основу медиаисследований, а позднее – и киберисследований [Webster 2005].

Доминирующий подход в этой области можно охарактеризовать как технологический детерминизм [Robins, Webster 1985]. Он базируется на трех ключевых допущениях:

• 1)    нейтральность (технологии считаются асоциальной силой, развивающейся по своей внутренней логике и находящейся вне борьбы за социальную власть);

• 2)    неизбежность (технологии детерминируют облик общества, перестраивая его в соответствии со своей собственной логикой);

• 3)    благожелательность (технический прогресс отождествляется с прогрессом человечества как неоспоримое благо).

Таким образом, дискурс о технологиях не просто фиксирует их центральную роль в жизни общества; он обеспечивает эту роль и активно участвует в социальном функционировании. С этой точки зрения технологический дискурс рассматривается как форма «проекции» [Hefferman 2000] или «технологического видения» [Sturken, Thomas 2004], через призму которого осмысливаются и реализуются политические, экономические и социальные трансформации.

Сама идея технологии приобретает в современном обществе определяющее значение, становясь точкой отсчета и мерилом развития всех других социальных сфер. Технология превращается в «одновременно средство и цель, инструмент прогресса, но также и его воплощение» [Robins, Webster 1985: 151]. Можно утверждать, что с наступлением эпохи модерна технология стала не только материальной основой общества, но и, по сути, его социальной и идеологической моделью [Segal 1994: 3].

Более того, технология функционирует как «идеологический инструмент, мистифицирующий механизмы власти и господства» [Best, Kellner 2000] и является «одним из основных источников публичной власти», чье алиби часто используется для оправдания реальных отношений власти [Feenberg 1995]. Одну из самых влиятельных теорий идеологических функций технологического дискурса предложил Юрген Хабермас. Он указывает на подмену содержательных политических дебатов, основанных на коммуникативной рациональности, техническими дискуссиями, сфокусированными на инструментальной эффективности [Хабермас 2006].

В результате политическая практика начинает оцениваться не с точки зрения целей и ценностей, а исключительно через призму решения технических задач. Роль политики сводится к поиску оптимальных средств достижения целей (таких, как экономический рост), которые объявляются внеполитиче-скими [Хабермас 2006: 45]. Таким образом, технологический дискурс становится идеологическим именно тогда, когда политические вопросы маскируются под технические: социальные противоречия «снимаются» через сужение сферы политического, что позволяет инструментальной логике пронизывать всю публичную сферу.

В постиндустриальную эпоху сложилась новая расстановка сил в треугольнике «труд – капитал – государство», где капитал приобретает растущую независимость как от труда, так и от государства. Это фактически привело к распаду фордистского общественного договора. Капитал стал более мобильным, глобальным и свободным от территориальной привязки, что ослабило позиции труда. Государство, в свою очередь, утратило значительную часть инструментов контроля над капиталом, функционирующим в условиях глобального свободного рынка, и вынуждено было принять логику самоограничения через дерегуляцию, приватизацию и сокращение своего влияния.

Преобразования в рамках этого нового режима капиталистического накопления затрагивают не только экономику и сферу труда, но и вызывают перестройку социальных, культурных, художественных, научных, эмоциональных, политических и повседневных практик. В результате доминирующая политическая культура развитых капиталистических обществ сместилась от социал-демократической модели к неолиберальной.

Таким образом, цифровой дискурс необходимо рассматривать именно в этом широком контексте – не только как отражение технологической эволюции (от механических и централизованных промышленных технологий к цифровым и сетевым) и не только как следствие трансформации капитализма (от индустриальной к постмодернистской фазе), но и как элемент идеологических изменений в понимании общественного развития, сопровождающих эти процессы.

Формирование новой стадии капитализма сопровождается не только структурными и технологическими сдвигами, но и изменением идеологической роли технологического дискурса. В контексте гибкого режима накопления, глобализации, неолиберальной политики, дерегуляции, приватизации и сворачивания социальных программ технологический дискурс перестал служить обоснованию интервенционистского государства, централизованного планирования, иерархических корпораций и системы пожизненного найма. Вместо этого он стал инструментом легитимации ухода государства из экономики, глобализации рынков, децентрализации бизнес-структур и утверждения сверхгибких форм производства и занятости.

Между социальной структурой капитализма и действиями акторов существует смысловое пространство. Сложившаяся конфигурация капитализма побуждает акторов активно вовлекаться в капиталистические практики и добросовестно исполнять предписанные им социальные роли. Она создает систему координат, в рамках которой повседневные действия по воспроизводству общества наполняются субъективным значением. Эта смысловая наполненность, в свою очередь, обеспечивает капитализму легитимность и социальную устойчивость.

В академических исследованиях современный технологический дискурс нередко интерпретируется как ложный, утопический или мифологический. Например, Т. Фрэнк характеризует информационные технологии как «мощнейшее символическое оружие в арсенале рыночного популизма», подчеркивая, что Интернет, в частности, стал «своего рода универсальным подтверждением принципов рыночного популизма» [Frank 2000: 79].

Современный технологический нарратив представляет собой идеологическое обоснование свободного рынка, где цифровые сети провозглашаются путем к его окончательному воплощению – системе электронного обмена, дающей каждому возможность стать равноправным участником рыночных отношений.

Вместо оценки истинности утверждений цифрового дискурса важнее осмыслить конкретные вызовы современности, понять историческую специфику этой дискурсивной формы и оценить социальные риски, связанные с ее легитимирующей функцией. Рассмотрение цифрового дискурса как самостоятельной аналитической единицы – не просто отражения, а активного элемента социальной реальности – позволяет раскрыть его уникальную природу. Такой анализ выявляет двойственную сущность современного технологического нарратива: с одной стороны, он обещает преодоление отчуждения через интеграцию капитализма и сетевых технологий, с другой – маскирует и деполитизирует сохранение и даже усиление эксплуататорских механизмов системы.

Таким образом, цифровой дискурс представляет собой не просто описание реалий сетевого капитализма, но и инструмент легитимации – через «технологическую» призму – новых конфигураций власти, обусловленных текущей стадией развития капиталистических отношений.

Сетевые технологии рассматриваются как явление, парадигмально отличное от всех предыдущих технологических систем, что и обусловливает их преобразующее социальное воздействие. Общая тональность цифрового дискурса при описании этих изменений колеблется от оптимистичной до эйфорической. Хотя он и признает существующие проблемы, общий вектор развития представляется безусловно прогрессивным, а решение любых затруднений, как правило, возлагается на последующие технологические усовершенствования.

Базовые элементы цифровой культуры – ее герои (например, IT -предприниматели), артефакты (гаджеты, платформы) и институты (крупные технологические корпорации) прочно вошли в ткань массовой культуры.

Л. Чулиараки и Ф. Фэйрклоу подчеркивают важность изучения дискурса в рамках критической социальной науки, особенно в современных политикоэкономических условиях [Chouliaraki, Fairclough 1999]. Глобальные и чрезвычайно сложные социальные изменения, по их мнению, усиливают чувство беспомощности и непонимания у людей. Социальные формы, которые создаются людьми и могут быть ими же изменены, начинают восприниматься как нечто естественное и неизбежное. Именно здесь аналитическая категория дискурса становится критически важной, поскольку она раскрывает взаимную связь дискурса и социальной практики.

П. Бурдье отмечает, что понятие «гибкости», центральное для неолиберального дискурса, не только отражает реальность глобального капитализма, но и активно формирует ее [Bourdieu 1998]. Социальные силы, такие как банки, заинтересованные в усилении этой реальности, используют «дискурс гибкости» в качестве символического ресурса для достижения своих целей [Chouliaraki, Fairclough 1999: 4].

Процесс маркетизации приводит к усилению влияния рыночных механизмов на все сферы общественной жизни. Рынки приобретают все большую автономию от государства через дерегулирование и глобализацию, при этом государство не только прекращает активное вмешательство в рыночные процессы, но и отказывается от своей роли собственника ключевых активов.

Следствием маркетизации становится дезорганизация – переход к более «текучей» [Бауман 2019], хаотичной и сложной социальной реальности. Глобализация финансовых рынков повышает мобильность капитала, что усиливает волатильность локальных рынков [Harvey 2005]. Производственные системы становятся гибкими, постоянно адаптируясь к рыночным колебаниям, а циклы производства и потребления ускоряются. Организационная структура компаний трансформируется от вертикальных иерархий к горизонтальным сетевым моделям [Sennet 2006].

Цифровой дискурс, используя технологическую рамку, легитимирует эту тенденцию, представляя автономизацию рынков от социального регулирования как естественный процесс. Рыночные механизмы преподносятся как идеальный инструмент управления социальным воспроизводством.

В цифровом нарративе современная рыночная нестабильность, изменчи- вость и хаос интерпретируются как проявления сетевой природы рынков, функционирующих на основе стихийного порядка.

Современный цифровой дискурс провозглашает гибкость ключевым принципом функционирования сетевого общества и рынка. Это понятие раскрывается через две взаимосвязанные трактовки: реактивную и проактивную. Реактивная гибкость понимается как механизм выживания в условиях хаотичной рыночной среды, позволяющий отдельным участникам сети – работникам, компаниям, государствам – адаптироваться к постоянной изменчивости. В проактивном же смысле гибкость представляется как позитивная возможность для самореализации, открывающая простор для профессионального и творческого развития, расширяющая личную свободу выбора.

Согласно этому дискурсу, текущая экономическая нестабильность становится перманентным состоянием – то, что раньше считалось временными «переменами», теперь превратилось в постоянную «изменчивость».

Цифровой нарратив предполагает, что сетевая экономика по своей природе более турбулентна, чем индустриальная. Однако в такой трактовке упускается важный аспект: стабильность индустриальной эпохи была не просто следствием иной экономической модели, а результатом целенаправленных политических решений и социальных барьеров, создававшихся государствами. Именно достижение стабильности через ограничение рыночной стихии и хаоса составляло суть проектов социальных демократий, что остается за рамками современного технологического дискурса.

По результатам проведенного исследования в заключение отметим, что цифровой дискурс выполняет ключевую идеологическую функцию в современном капитализме, легитимируя его неолиберальную фазу через «технологическую рамку», он представляет структурные сдвиги (гибкость, дерегуляция, глобализация) как естественные и технически обусловленные, что ведет к их деполитизации и восприятию как неизбежных. Дискурс обладает двойственной природой: с одной стороны, он апеллирует к ценностям индивидуальной свободы и творчества, обещая смягчить отчуждение, а с другой – маскирует усиление социального неравенства, нестабильности и новый механизм властных отношений в обществе. «Дух сетей» в условиях цифровизации и искусственного интеллекта становится центральным элементом политической культуры современного общества, обеспечивая символическое закрепление новой констелляции власти, опасность которой заключается в том, что капитал обретает автономию как от труда, так и от государства.