Типология, история языкознания и жизнь лингвиста

,

,

Имя и труды академика В. М. Алпатова хорошо известны ученым. Его биография началась с Отделения теоретической и прикладной лингвистики (далее – ОТиПЛ) МГУ имени М. В. Ломоносова. После окончания университета он перешел на работу в академический Институт востоковедения, защитил первую диссертацию [Алпатов, 1971] и подготовил монографию о социокультурных проблемах японского языка [Алпатов, 1988]. Он и сейчас плодотворно занимается ориенталистикой, теорией грамматики и морфологией, социолингвистикой [Алпатов, 2000; 2017; 2018а]. Много сил он отдал исследованию документов репрессированных ученых [Ашнин, Алпатов, 1994; Алпатов и др., 2002]. Его книга о Н. Я. Марре во многом способствовала переосмыслению марризма как социокультурного явления [Алпатов, 1991]. Получили известность работы Владимира Михайловича по философии языкознания и методологии науки [Алпатов, 2005; 2021]. Здесь В. М. Алпатов проявил себя как вдумчивый аналитик, критик и популяризатор лингвистических учений от Аристотеля до наших дней [Алпатов, 2001; 2018б]. Он как тонкий психолог рассказывает нам о жизни, чертах характера, увлечениях ученых (Е. Д. Поливанов, В. Н. Волошинов, М. М. Бахтин, Н. Ф. Яковлев и др.) – воссоздает портреты языковедов, делает это живо, с увлечением и всегда опирается на проверенные факты [Алпатов, 2005; 2012; 2023а].

В первой книге заслуживает внимания идея В. М. Алпатова о том, что «выражение отношений между людьми проявляется в японском языке на различных уровнях» [Алпатов, 2023а, с. 8] ¹. Он установил, что есть и такие категории, «значением которых является передача общественных отношений» (с. 21). Интересны размышления лингвиста о том, «насколько членение японского текста на слова отражает существенные свойства японского языка» (с. 26), что такое прилагательное в японском языке (с. 31–38). Мужской и женский варианты японского языка В. М. Алпатов рассматривает в русле социокультурных тенденций. Он замечает: «Трудно утверждать с уверенностью, что крайне вежливые формы никогда не употребляются мужчинами, а крайне невежливые – женщинами. Наоборот, иногда можно встретить примеры такого употребления: Ирассяимаси … “Пожалуйте!” – служащий гостиницы постояльцу. Но самые вежливые формы занимают более центральное положение в женском варианте, что проявляется в их более высокой частотности…» (с. 53–54). Оригинальны суждения ученого об отражении национальных особенностей японского языка в лексикографической практике: присутствие в словарях значительного количества архаической лексики, что для европейской лингвистики необычно: «Здесь нормой является более или менее строгое разграничение современного и древнего языка» (с. 71). Он отмечает наличие в их словарях собственных имен наряду с нарицательными, куда включаются даже иностранные имена и фамилии вроде Леонид , Лермонтов и т. п. (с. 73), что совершенно не свойственно нашей традиции.

В. М. Алпатов плодотворно занимается теорией и типологией разных языков – японского, русского, алтайских. Его интересы сфокусированы на изучении подходов к выделению основных единиц языка и построении типологии порядка слов. Ученый также исследовал понятийный аппарат лингвистики – флективный язык и агглютинативный язык, занимался анализом оформления морфемных стыков и др. (см. подробнее: (с. 90–160, 175–183)). Примечательна в русле типологических исследований его работа «Об антропоцентричном и системоцентричном подходах к языку», помещенная в книге «Избранные труды XX века». В ней он критически осмысляет проблемы, вставшие в последние десятилетия перед лингвистами в связи с расширением исследуемых языков. Здесь он видит уязвимость антропоцентричного подхода с точки зрения устарелости понятийного аппарата (с. 163). Однако и в XX в., несмотря на преобладание в идеях европейских и американских ученых структуралистских идей, по мнению В. М. Алпатова, новое направление все же находилось в некоторой зависимости от разработок компаративистов XIX в. Это выразилось, например, в интерпретации понятия слово: «Даже дескриптивисты, несмотря на теоретические декларации, обычно не отказывались от выделения этой единицы в описаниях конкретных языков и уделяли много внимания выработке критериев членения текста на слова; еще большее место понятие слова занимало в европейском структурализме» (с. 165). В. М. Алпатов обоснованно замечает, что при перспективности в XX–XXI вв. системоцентричного подхода к анализу языковых явлений он также испытывает методологические трудности. Особенно это проявляется в исследовании семантики: «Недаром дешифровочный подход, логически наиболее последовательное проявление системоцентризма, потерпел неудачу как общая теория и используется самое большее как вспомогательное средство в некоторых случаях. Исключение значения было тесно связано с попыткой полностью исключить позицию носителя языка» (с. 167). Можно согласиться с В. М. Алпатовым, что «системоцентричный подход структурализма был шагом вперед по сравнению с антропоцентричным подходом традиционного языкознания» (с. 168). В то же время он утверждает, что «любое лингвистическое описание опирается на интуицию носителя языка» и поэтому «глубинно антропоцентрично» (с. 167). Важно в контексте обсуждаемой проблемы, что В. М. Алпатов находит баланс между этими двумя методологическими стратегиями. Он пишет, что они «дополняют друг друга»: например, для «типологии системоцентричный подход необходим», а «для обучения родному языку практической лексикографии необходим антропоцентричный подход» (с. 173).

В обсуждаемой книге мы находим полезные наблюдения и открытия ученого в смежных областях – социолингвистике и истории языкознания. Он продолжил изучение этих областей в диахроническом и синхроническом аспектах и высветил наиболее актуальные проблемы правовой политики в сфере языковых отношений, общественного сознания и социолингвистической ситуации в СССР в 1920–1940-е гг. и в более поздние периоды. Ученый коснулся и обсуждения опыта зарубежных стран: сделал сопоставительный анализ понятия литературный язык в России и Японии, проанализировал вопросы двуязычия и освещения иностранными учеными процессов бытования языка национальных меньшинств и др. (с. 184– 247). В. М. Алпатов, например, подчеркивал, что «эффективность лингвистического законодательства» нельзя рассматривать «в отрыве от конкретных исторических условий» (с. 186). Немало внимания он уделил изучению деятельности Е. Д. Поливанова и Н. Ф. Яковлева как участников языкового строительства. Благодаря вкладу этих и других лингвистов в создание алфавитов, констатирует В. М. Алпатов, «к 1932 г. более чем у 80 национальностей СССР существовали письменность и школа, из них примерно у половины они впервые появились после Октября; к середине 30-х гг. был создан 71 новый алфавит на латинской основе» (с. 192). Очень важно, что ученый пытается разобраться и в причинах языковых конфликтов, которые вышли наружу в постсоветский период. Одной из них он называет «ущемление потребности идентичности для значительной части нерусского населения» (с. 232).

Работы В. М. Алпатова по истории лингвистики уже давно стали классикой [Алпатов, 1991; 2005; 2012; Ашнин, Алпатов, 1994]. Однако заметим, что почтенный автор каждый раз находит новые, необычные сюжеты для своих разысканий, открывающие читателям terra incognita языкознания: начиная от изучения «Грамматики Пор-Рояля» и ее роли в современной лингвистике и до переосмысления идей марризма и его влияния на востоковедение в СССР, от оригинальных рецепций лингвистической классики до личных воспоминаний о представителях Московской лингвистической школы. Всё это мы найдем в разделе «История языкознания» (с. 248–387).

Завершают книгу лингвистические задачи, которые в разные годы составляли В. М. Алпатов (еще в студенческие годы) и его коллеги для проведения олимпиад школьников, по- ступавших на ОТиПЛ МГУ имени М. В. Ломоносова. Этот эксперимент помог выявить талантливую молодежь – тех, кто не боится решать задачи с многими неизвестными и сходу может расшифровать незнакомый язык (например, арабский, старописьменный японский, корейский, монгольский и даже эвенкийский и айнский). В одном из заданий требовалось заполнить пропуски в японской таблице умножения (с. 403). Полагаем, что и сейчас эти упражнения нисколько не устарели и выглядят почти как современная интеллектуальная игра.

Наконец обратимся к неожиданной книге, написанной в популярном ныне лингвомемуарном жанре [Алпатов, 2023б]. Для филологов интересна прежде всего рефлексия В. М. Алпатова о годах ученичества. Он находился в центре становления нового подразделения филологического факультета МГУ – ОТиПЛа, и учился у корифеев старой школы – Н. И. Жин-кина, Т. П. Ломтева, П. С. Кузнецова, В. А. Звегинцева, С. К. Шаумяна и др. Рядом с ним поднимались талантливые лингвисты и математики А. А. Зализняк, А. Е. Кибрик, А. И. Кузнецова, братья Успенские, С. А. Старостин, Ю. А. Шиханович. О последнем педагоге В. М. Алпатов написал, что он «времени абсолютно не жалел, проводил либо на филфаке, либо на мехмате (иногда мы сдавали и на Ленинских горах) каждый день с утра до позднего вечера, бывало, что он не успевал выяснить отношения со студентами до закрытия факультета и вёл их на круглосуточно открытый Центральный телеграф» [Там же, с. 65]. Выразительный портрет П. С. Кузнецова, боровшегося в 1930-е гг. с «буржуазным индоевропеизмом», нарисовал В. М. Алпатов: «Кузнецов поражал нас исключительной эрудицией. Он приводил факты самых разных языков от саамского до суахили, показывал, как надо говорить на вдохе. Именно в связи с этим он впервые рассказал нам о Е. Д. Поливанове, который описывал говорение на вдохе у швейцарских ряженых. По фонологии и по истории русского языка он, казалось, знает всё» [Там же, с. 70]. С. К. Шаумяна ученый назвал «легендарной личностью», когда тот «чуть ли не в сталинское время… провозгласил себя структуралистом, критиковал “традиционную науку”, невзирая на лица, но был членом партии и не забывал про марксизм, когда это было нужно» [Там же, с. 74]. Об одном из своих учителей, В. А. Звегинцеве, В. М. Алпатов написал как об ученом, повлиявшем на формирование научных ценностей молодого коллеги: тот последовательно придерживался исторического подхода в оценке лингвистов и «отучивал от догматизма» [Там же, с. 75]. Конечно, запоминаются и такие человеческие характеристики В. А. Звегинцева, сохранившего в памяти ученика черты этой неподражаемой личности: «Он не любил длинных разговоров и формул вежливости, говоря: “Всё это вздор”. Слово вздор он употреблял часто, что усиливало его сходство с Советником в “Снежной королеве” Е. Шварца (эту роль я в школьные годы играл в драмкружке)…» [Там же].

В. М. Алпатов воссоздал картину целой исторической эпохи в жизни страны. Почти как писатель он погружает нас в тайны автобиографической повести о жизни. Завершая главу о родителях, В. М. Алпатов подчеркнул, что от отца к нему «перешло постоянное желание писать» и еще одно качество – «интерес к истории науки и живому человеку в ней» [Там же, с. 51].

В. М. Алпатов, всегда с трепетным чувством относившийся к своей жене и после ее ухода подготовивший ее воспоминания, предстает перед нами и здесь как редкая личность, о которой с такой любовью и проницательностью звучат живые слова: «Муж мой был во всех отношениях человек неординарный. <…> уникальной интеллигентности, благородства и доброты. Вова к тому же обладал незаурядными способностями и феноменальной памятью, был энциклопедически образован и невероятно трудолюбив – вся его жизнь была сосредоточена на науке» [Стеценко, 2019, с. 78].

Широта взглядов, глубокие знания истории и теории языкознания разных народов, последовательный компаративизм и внимание к достижениям лингвистических школ, интерес к персоналиям лингвистов как творцам научного знания, соединение традиционного подхода с экспериментом – эти качества «человека-энциклопедии» [Никитин, 2025] позволили уче- ному создать выдающиеся труды, которые, надеемся, будут полезны не одному поколению исследователей. В преемственности идей, в дискуссионности проблематики, нацеленности ее на решение крупных научных вопросов, выходящих на порядок за границы «стандартной» лингвистики, и состоит высокий смысл служения тому делу, которое по своей сути имеет гумбольдтовское измерение.

Рассмотренные нами книги показывают не только лингвистический диапазон наследия В. М. Алпатова. Они идут в русле современного понимания научного творчества, в котором могут удачно сочетаться и теоретические воззрения, и анализ социолингвистической ситуации, и историко-культурные портреты языковедов, и практические наблюдения, и лингвистические мемуары, в которых немало поучительного. Все это обязательно войдет в энциклопедию гуманитарной мысли нашего времени и будет способствовать формированию нового мировоззрения в отечественной науке XXI в.