Трансформация концепции государственного суверенитета в XXI веке: аналитический потенциал критериев государственности

Зуева П.А.

Журнал: Общество: политика, экономика, право @society-pel

Рубрика: Политика

Статья в выпуске: 9, 2026 года.

Бесплатный доступ

Научная статья посвящена исследованию эволюции государственного суверенитета в XXI в. Предметом исследования выступает современное содержание трансформации государственного суверенитета, рассматриваемое через призму четырех критериев государственности Конвенции Монтевидео 1933 г., а именно – определенная территория, постоянное население, правительство и способность ко вступлению в отношения с иными государствами. Методологическую основу исследования составляют такие методы, как системный и сравнительный анализ, кейс-стади, а эмпирическая основа охватывает не только классические случаи экстерриториальности (военные базы в Гуантанамо, Акротири и Декелия), но и современные явления (феномен двойного и множественного гражданства, виртуальный министр в Албании и т. д.). Научная новизна исследования состоит в системном применении критериев государственности по Конвенции Монтевидео в качестве эмпирических индикаторов трансформации суверенной власти, что позволяет выделить три генерализированных направления происходящих изменений и обосновать, что трансформация суверенитета не может свидетельствовать как о его эрозии, так и о неизменности в классическом понимании. Автор приходит к выводу, что современное состояние государственного суверенитета характеризуется его качественным усложнением, требующим от государства новых компетенций и институциональной гибкости, что формирует предпосылки для возникновения вызовов контроля, легитимности и адаптации.

государственный суверенитет \ гражданство \ Конвенция Монтевидео \ международно-правовое признание \ признаки государственности \ трансформация государственности \ цифровая трансформация управления \ эволюция суверенитета \ экстерриториальность

Короткий адрес: https://sciup.org/149152245

IDS: 149152245   |   УДК: 321.01   |   DOI: 10.24158/pep.2026.9.13

The Transformation of the Concept of State Sovereignty in the 21st century: The Analytical Potential of Statehood Criteria

This academic article investigates the evolution of state sovereignty in the 21st century. The subject of the study is the modern content of the transformation of state sovereignty, examined through the lens of the four criteria of statehood set out in the 1933 Montevideo Convention, namely: a defined territory, a permanent population, government, and the capacity to enter into relations with other states. The methodological basis of the study includes the methods as systemic and comparative analysis, as well as case studies. The empirical foundation encompasses not only classic cases of extraterritoriality (military bases in Guantánamo, Akrotiri, and Dhekelia) but also contemporary phenomena (dual and multiple citizenship, Albania’s virtual minister, etc.). The scientific novelty of the study lies in the application of the statehood criteria according to the Montevideo Convention as empirical indicators of sovereign authority’s transformation. This approach allows identifying three generalized directions of ongoing changes and substantiating that the transformation of sovereignty cannot be interpreted as either its erosion or an unchanging nature in the classical sense. The author concludes that the current state of state sovereignty is characterized by its qualitative complexity, which requires new competencies and institutional flexibility from the state. This creates prerequisites for challenges related to control, legitimacy, and adaptation.

Текст научной статьи Трансформация концепции государственного суверенитета в XXI веке: аналитический потенциал критериев государственности

Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, Москва, Россия, ,

Введение . Государственный суверенитет представляет собой одну из фундаментальных и наиболее устойчивых концепций в теории международных отношений. Начиная с мирных договоров 1648 г., утвердивших принципы неприкосновенности границ и невмешательства во внутренние дела государства со стороны иного, сложились условия для закрепления суверенитета в качестве одного из базовых принципов организации международных отношений, а также важнейшего признака государства (Бредихин, 2012: 59), хотя некоторые современные исследователи ставят под сомнение данный тезис (Shibasaki, 2014: 41–43).

В научной литературе представлено множество подходов к пониманию сущности и содержания государственного суверенитета. Классические теории, например труды Г. Гроция, С. Пу-фендорфа (Гроций, 1994; Behme, 2002), восходящие к работам Ж. Бодена, трактуют суверенитет как абсолютную, верховную и неотчуждаемую власть, не обремененную внешними ограничениями. С точки зрения концепции реализма (работы Г. Моргентау, С. Уолта, К. Уолтца и др.1 (Мор-гентау, 2023; Waltz, 1979)) суверенитет прежде всего – это атрибут государственной силы, в то время как исследователи либеральной школы (работы Дж. Найа, Р. Кохейна и др. (Keohane, Nye, 1989)) акцентируют внимание на возможности и необходимости «разделяемого суверенитета», при котором верховная власть и полномочия государства распределяются между различными уровнями управления, особенно в контексте наднациональной интеграции. Конструктивисты (А. Вендт и др. (Wendt, 2003)), в свою очередь, предлагают рассматривать суверенитет как социальный конструкт, содержание которого формируется и переопределяется в процессе межгосударственного взаимодействия.

В современном дискурсе о сущности и содержании государственного суверенитета представляется возможным выделить два основополагающих направления. Так, часть исследователей рассматривает суверенитет через призму различных отраслей деятельности государства и выделяет такие «функциональные» суверенитеты, как, например, экономический суверенитет (С.А. Афонцев, О.Ю. Болдырев, Д. Родрик и др. (Афонцев, 2024; Болдырев, 2021; Rodrik, 2011)), информационный суверенитет (И.Н. Панарин, Н.П. Ромашкина, М. Мюллер и др. (Панарин, 2006; Ромашкина, 2019а, 2019б; Mueller, 2010, 2019)) и т. д., другие обращаются к условиям реализации государственного суверенитета и выделяют, например, «ограниченный суверенитет» (Джин Л. Коэн, Е. Кузнецова2, А.А. Моисеев и др. (Кузнецова, 2013; Моисеев, 2011; Cohen, 2012)), «негативный суверенитет» (Р. Джексон, К. Клэпхэм, С.М. Маркедонов и др. (Маркедонов, 2018; Clapham, 2002; Jackson, 1986)) и т. д. В совокупности эти подходы можно рассматривать как частные проявления общего тренда на переход от классической «пространственности» к новым формам политической организации (Евстафьев, Межевич, 2022: 121). Таким образом, исследователи отмечают, что государства, оставаясь ключевыми субъектами суверенитета, постепенно утрачивают его абсолютную прерогативу, а само понятие «государственный суверенитет» становится все более комплексным, включая как пространственные, так и надпространственные элементы (Евстафьев, Межевич, 2022: 121).

Безусловно, подобные изменения продиктованы не только общими условиями международных отношений, но и конкретными факторами влияния. Если ранее детерминантами государственного суверенитета были, например, в эпоху империализма – борьба за колонии, в биполярный период – идеологическое противостояние двух сверхдержав, то в настоящее время к данной группе в широком смысле можно отнести глобализацию и усиление наднациональных институтов, повышение роли транснациональных корпораций, массовую миграцию, цифровую трансформацию всех сфер жизнедеятельности общества, развитие искусственного интеллекта и т. д. В узком смысле подобные факторы влияния более диверсифицированы и в отдельных случаях индивидуальны относительно групп стран или конкретного государства. При этом дискуссия о государственном суверенитете нередко поляризируется вокруг тезисов либо о его неизбежной эрозии под влиянием указанных факторов, либо о неизменности его классических оснований (Терентьева, 2017).

Вместе с тем, учитывая, что несмотря на динамично изменяющуюся окружающую обстановку государственный суверенитет сохраняет статус ключевого атрибута каждого государства и свою регулирующую функцию в части межгосударственного взаимодействия, наиболее вероятным видится третий сценарий. Он заключается в признании эволюционной природы концепции, что позволяет успешно подстраиваться под трансформирующиеся условия окружающей среды. Это порождает вопрос непосредственно о специфике текущих изменений государственного суверенитета, рассмотрение которого уточняет понимание адаптации концепции.

Объектом исследования выступает государственный суверенитет в современных международных отношениях, предметом – современное содержание трансформации государственного суверенитета. В этой связи методологическую основу исследования составляют, во-первых, системный анализ, позволяющий рассматривать государственный суверенитет как совокупность взаимосвязанных элементов, во-вторых, сравнительный анализ, способствующий качественному сопоставлению классических признаков государства, рассматриваемых как признаки государственного суверенитета, в их прежнем и современном проявлении, в-третьих, метод кейс-стади, направленный на эмпирическую аргументацию происходящих с индикаторами государственного суверенитета изменений. Выбор кейсов обоснован необходимостью демонстрации различных механизмов трансформации того или иного критерия государственности. Привлечение разновременных примеров для исследования трансформации государственного суверенитета обусловлено тем вектором изменений, который был ими заложен и сохраняет актуальность в настоящее время. Подобный набор методов призван обеспечить комплексность проводимого анализа для достижения поставленной исследовательской цели.

Научная новизна исследования состоит в системном применении критериев государственности, зафиксированных в Конвенции Монтевидео, в качестве эмпирических индикаторов трансформации суверенной власти. Необходимо отметить, что как обращение к критериям государственности в исследовании государственного суверенитета в целом, так и некоторые из рассматриваемых в исследовании процессов имеют определенную исследовательскую традицию. В частности, исследование государственного суверенитета при обращении к критериям государственности представлено в работах М. Диксона и Р. Маккоркодейла (Dixon, McCorquodale, Williams, 2024), Дж. Кроуфорда (Crawford, 2006), Ф. Розиньоли (Rosignoli, 2026), М. Стерио (Sterio, 2011), М. Шоу (Shaw, 2008), вопросы экстерриториальности и государственного суверенитета, территориального компонента в целом – в работах Г. Смулека (Smulek, 2024), С.С. Шестопала (Шестопал, 2017), вопросы двойного гражданства и государственного суверенитета – в работах С. Погони (Pogonyi, 2011), вопросы цифрового суверенитета и юрисдикционных противоречий – в работах М. Мюллера (Mueller, 2010, 2019), Э.В. Талапиной (Талапина, 2020, 2021) и др. Тем не менее новизна данного исследования состоит в определении совокупного влияния разнородных процессов, определяющих изменения критериев государственности, на трансформацию государственного суверенитета в целом посредством выявления конкретных направлений, механизмов и пределов трансформации каждого из признаков. В качестве итоговой характеристики современного состояния суверенитета обосновывается его усложнение за счет повышения комплексности каждого из четырех индикаторов.

Государственность и суверенитет: теоретическое разграничение . Логика настоящего исследования предполагает уточнение и разграничение двух используемых понятий, а именно «государственность» и «государственный суверенитет». Как правило, «государственность» понимается как институционально-правовая характеристика политии, позволяющая ей считаться государством, т. е. субъектом международного права (Crawford, 2006). «Суверенитет», в отличие от государственности, отражает качество верховной власти, ее верховенство в пределах своей территории и независимость от внешних акторов (Shaw, 2008: 487–488).

Соотношение этих понятий может быть изложено следующим образом: государственность определяет институционально-правовое пространство, в рамках которого реализуется суверенитет. В этой связи критерии государственности представляется возможным рассматривать как индикаторы, посредством которых суверенная власть проявляется и может быть зафиксирована. Иными словами, если суверенитет понимается как качество верховной власти, то признаки государственности выступают сферами, в которых это качество проявляется. Соответственно, трансформация признаков государственности выступает маркером изменений способов и механизмов реализации суверенитета за счет преобразования условий реализации суверенной власти.

Необходимо отметить, что в рамках исследования не предполагается абсолютное отождествление суверенитета с критериями государственности и не утверждается, что любое соответствие им автоматически означает суверенность. Логика исследования, напротив, исходит из того, что изменение признаков государственности может выступать маркером изменения способов и механизмов реализации суверенной власти, а с тем, чтобы определить специфику трансформации государственного суверенитета, необходимо идентифицировать, что именно претерпевает изменения в каждом из признаков.

Конвенция Монтевидео 1933 г. как теоретико-методологическая рамка исследования. Подобное исследование невозможно без обращения к Конвенции о правах и обязанностях государства, известной также как Конвенция Монтевидео и подписанной в декабре 1933 г. в рамках Седьмой Международной конференции американских государств. Согласно ст. 1, «государство как субъект международного права должно обладать следующими признаками: постоянное население (англ. permanent population), определенная территория (англ. a defined territory), правительство (англ. government), способность к вступлению в отношения с другими государствами (англ. capacity to enter into relations with the other states)»1. Фактически, эта статья закрепляет параметры государственности.

Особого внимания заслуживает юридический статус Конвенции. Так, документ был подписан не всеми странами мира, а лишь государствами-участниками конференции, преимущественно – государствами Латинской Америки. Кроме того, некоторые исследователи, например Р. Маккоркодейл и М. Диксон, отмечают, что критерии Монтевидео, хотя и представляют собой наиболее признанную группировку признаков государственности, не являются ни единственными, ни исчерпывающими в международном праве, а их юридическая обязательность остается предметом дискуссий (Dixon, McCorquodale, Williams, 2024). К схожему выводу приходит и Дж. Кроуфорд, который обосновывает свою позицию путем апеллирования к континуитету уже признанных государств. Иными словами, даже те государства, которые временно или полностью перестают соответствовать критериям Конвенции (например, «несостоявшиеся государства»), продолжают считаться государствами в международном праве (Green, 2022).

Однако указанные юридические ограничения не препятствуют использованию Конвенции Монтевидео в аналитических целях, в том числе в части государственного суверенитета (Rosignoli, 2026; Shaw, 2008: 198). Как отмечает Дж. Кроуфорд, сами по себе территория и население задают юрисдикционное поле, а эффективное правительство выступает единственным «образованием», способным нести международно-правовую ответственность от имени данной политии (Crawford, 2006). С этой точки зрения три указанные элемента создают минимальную структуру внутреннего суверенитета, а переход от внутренней дееспособности к внешней независимости обеспечивает четвертый критерий – «способность вступать в отношения с другими государствами» (Crawford, 2006). Следовательно, критерии Монтевидео отражают именно те параметры, в рамках которых суверенное качество государства, его верховная власть, обретает международно-правовое значение, а значит их трансформация позволяет зафиксировать изменение способов и механизмов осуществления суверенной власти.

Эволюция критерия «определенная территория» . В общем смысле критерий «определенная территория» исходит из понимания территории как пространственного предела юрисдикции государства (Shaw, 2008: 487–488). Именно территориальная привязка отличает государственную власть от иных форм властной организации, например, от власти международных организаций или транснациональных корпораций: государство осуществляет верховенство в пределах своих границ и не допускает вмешательства извне. Тем не менее представляется возможным выделить несколько направлений преобразования этого критерия в последние годы.

Наиболее наглядным проявлением трансформации территориального компонента выступает феномен экстерриториальности. Он возникает в тех случаях, когда на территории одного государства располагаются военные базы или иные объекты, функционирующие по законам другого (Smulek, 2024: 232). В этом случае формальный суверенитет сохраняется за принимающей страной, однако реальный контроль над территорией, а зачастую и юрисдикция, переходят к государству-арендатору.

Классическим проявлением экстерриториальности служит американская военно-морская база Гуантанамо на Кубе. Согласно договорам 1903 и 1934 гг., Куба сохраняет формальный суверенитет над территорией, однако США получают «полную юрисдикцию и контроль» над ней на неопределенный срок (ст. 3, договор 1903 г.)2. Несмотря на некоторую полярность мнений относительно оценки данной ситуации, она, как и примеры иных военных баз, выявляет ключевую характеристику экстерриториальности – распространение власти и юрисдикции государства за пределы его фактических границ.

В отличие от Гуантанамо, британские суверенные базы Акротири и Декелия на Кипре представляют собой иной правовой режим, так как не являются арендованными. Согласно Лондонскому договору 1960 г. о предоставлении независимости Кипру, Великобритания сохранила полный суверенитет над этими зонами1. Это положение подчеркивается и в современных комментариях британского парламента2. Учитывая, что базы Акротири и Декелия располагаются в пределах кипрской территории и окружены ею при условии, что Республика Кипр не контролирует эти зоны, создается сложное распределение юрисдикций.

Сопоставление приведенных случаев «расщепления» государственного суверенитета отражает следующее. Так, в примере с базой Гуантанамо формальный суверенитет остается за принимающим государством, в то время как контроль переходит к иностранной державе на основе аренды; в примере с британскими базами на Кипре – анклав полностью выведен из-под юрисдикции принимающей страны, так как Великобритания сохранила суверенитет над зонами, в связи с чем формальный суверенитет Кипра над этими зонами является ограниченным. Несмотря на указанные различия, обе ситуации демонстрируют единый тренд: классическая вестфальская презумпция неделимости и эксклюзивности государственной территории дополняется фрагментированным юрисдикционным режимами, при которых на одном географическом пространстве сосуществуют разные центры власти. Иными словами, критерий «определенная территория» в настоящее время не может рассматриваться как синоним сплошного, однородного пространства контроля. Он трансформируется в такую систему, в которой формальные атрибуты суверенитета могут расходиться с реальными возможностями государства по управлению территорией в зависимости от конкретного правового режима.

102-я военная база России в Армении представляет собой третий и наиболее гибкий вариант экстерриториального присутствия, основанный на межгосударственном договоре 1995 г. (в 2010 г. договор продлен до 2044 г.)3. В отличие от примеров, приведенных выше, база в Армении интегрирована в общее политико-правовое пространство принимающей стороны, а ее функционирование легитимировано союзническим договором, в котором принимающее государство выступает добровольным и равноправным партнером. Тем не менее это не нивелирует влияние на государственный суверенитет принимающей стороны, как правило, в формате ситуативной и функциональной зависимости. Необходимо отметить, что несмотря на рост европейских устремлений Армении в последние годы, по словам премьер-министра Армении, вопрос об изменении положения базы не стоит на повестке дня4.

Если приведенные выше ситуации отражают вариации классической дилеммы, связанной с прямым контролем над территорией, то современный дискурс позволяет перенести акцент на восприятие суверенитета на локальном уровне. Так, рассматривая проблему экстерриториальности, Г. Смулек вводит в анализ важное измерение, а именно – социологическое. Он отмечает, что присутствие иностранных военных баз в Польше – стране НАТО – оказывает частично негативное влияние и способствует росту враждебных настроений среди местного населения, которое начинает испытывать обоснованную тревогу за свою безопасность и даже за национальный суверенитет (Smulek, 2024: 239–246). Эта тревога, как утверждается, усугубляется высокой ротацией иностранного военного персонала и ощущением недостаточной поддержки со стороны национальных политических элит. Фактически, Г. Смулек подтверждает, что эволюция критерия определенной территории в контексте исследования государственного суверенитета включает не только политический и/или юридический аспекты, но и эмоциональный.

Необходимо отметить, что экстерриториальность является «ассиметричной» в глобальном измерении по причине того, что некоторые государства сознательно ограничивают возможность подобного влияния. Например, согласно поправкам в конституцию Эквадора, принятым в 2008 г., создание иностранных военных баз на территории страны запрещено5. Аналогичный принцип закреплен в конституции Мальты (ст. 3)6, в так называемом Соглашении Накамала между Австралией и Вануату, принятом в 2026 г.7, и т. д.

Особую категорию трансформации территориального компонента государственного суверенитета составляют пространства, в отношении которых государство, формально обладающее суверенитетом, добровольно или под давлением международных обязательств ограничивает собственные прерогативы по использованию этой территории. Если экстерриториальность, рассмотренная выше, обусловлена присутствием внешнего актора, то подобные пространства отражают самоограничение государством под влиянием международных обязательств собственных суверенных прерогатив. С практической точки зрения наиболее значимыми примерами выступают демилитаризованные зоны и территории с международным режимом.

Примером первого типа являются Аландские острова, принадлежащие Финляндии. Хотя впервые об Аландских островах как нейтральной и демилитаризированной зоне речь шла в так называемой Конвенции об Аландских островах, подписанной как приложение к Парижскому мирному договору 1856 г. Этот статус Островов был подтвержден решением Лиги Наций, принятым в 1921 г. и закрепившим за Финляндией суверенитет над архипелагом при условии гарантий невоенного статуса1. В последствии этот статус находил отражение и в соглашениях между СССР и Финляндией 1940 и 1947 гг.2 Кроме того, в соответствии с нормативно-правовой базой, этот статус не может быть изменен в одностороннем порядке вне зависимости от внутриполитических решений.

С точки зрения эволюции критерия «определенная территория» ситуация с Аландскими островами демонстрирует добровольное и исторически устойчивое самоограничение суверенитета. Финляндия, в настоящее время формально обладая полным суверенитетом над архипелагом, на протяжении более чем полутора столетий отказывается от реализации ключевой прерогативы суверенной власти – права на размещение военных объектов и использование территории в военных целях. При более детальном рассмотрении становится очевидным, что территориальный суверенитет может быть дифференцирован по функциональному принципу: государство сохраняет всю полноту власти в сферах внутреннего управления, юстиции и налогообложения, но добровольно ограничивает себя в военно-стратегической сфере. Кроме того, рассмотренная ситуация показывает устойчивость режима самоограничения даже в условиях кардинального изменения геополитического контекста. Так, вступление Финляндии в НАТО в 2023 г. не привело к денонсации соглашений между Россией и Финляндией – обе стороны продолжают рассматривать демилитаризацию как действующую норму.

Примером второго типа выступает архипелаг Шпицберген. Договор о Шпицбергене 1920 г. установил, что Норвегия получает «полный и абсолютный суверенитет» над архипелагом (ст. 1), но, во-первых, не может использовать его в военных целях, в том числе размещать на Шпицбергене военные объекты (ст. 9), во-вторых, все государства – участники договора пользуются равными правами на экономическую деятельность в пределах архипелага и его территориальных вод3.

Значение этого примера для настоящего исследования состоит в том, что Шпицберген иллюстрирует функциональное разделение суверенитета по отраслевому принципу. Иными словами, Норвегия сохраняет «полный и абсолютный» суверенитет в вопросах внутреннего управления и юрисдикции, но в сферах военной деятельности и экономического использования территории ее суверенитет оказывается существенно скорректирован международными обязательствами. Парадокс заключается в том, что формально суверенитет остается неделимым и полным, однако его реальное содержание в различных функциональных сферах принципиально различается. При этом «Шпицберген занимает важное место в арктической повестке дня Норвегии, и Осло стремится укрепить стратегическое и геополитическое значение архипелага» (Kelman, Sydnes, Duda, Nikitina, Webersik, 2020: 2).

Еще один немаловажный вызов территориальному компоненту государственного суверенитета связан с появлением таких пространств, которые не имеют какой-либо географической привязки. Например, киберпространство, которое является трансграничным по своей природе, в связи с чем какая-либо попытка государства распространить в рамках него свою юрисдикцию может вступать в противоречие с территориальным принципом. В качестве примеров могут рассматриваться конфликты, вызванные Общим регламентом по защите данных Европейского союза, принятым в 2016 г. и вступившим в силу двумя годами позже (англ. General Data Protection Regulation, GDPR) 1 . Действие регламента распространяется по месту нахождения пользова-теля2, что означает, что если компания зарегистрирована не в стране – члене ЕС, но ее пользователями являются граждане Союза, то на компанию распространяется действие данного документа. Аналогичный конфликт юрисдикций порождает и американский Акт о легальном использовании облачных данных, принятый в 2018 г. (англ. Clarifying Lawful Overseas Use of Data Act, CLOUD Act)3. Согласно Акту, власти США могут получить доступ к данным, хранящимся на серверах американских компаний, вне зависимости от физического местонахождения этих данных4. Фактически, Акт о легальном использовании облачных данных не только расширяет юрисдикцию США, но и создает механизмы двусторонних соглашений, в рамках которых иностранные правительства могут получить встречный доступ к данным американских провайдеров при условии соблюдения определенных стандартов.

В обоих упомянутых случаях территория государства (или, в случае ЕС, – группы государств) перестает быть единственным пределом действия национальных законов и не является защищенной от иностранных юрисдикционных притязаний. Более того, критерий «определенной территории» приобретает новое – виртуальное – измерение, а государство контролирует не только географическое пространство, но и потоки данных, алгоритмы, цифровые инфраструктуры и т. д., которые могут находиться за пределами его границ, при этом определять его политическую и экономическую безопасность.

Эволюция критерия «постоянное население» . Если трансформация территориального компонента демонстрирует изменения пространственных основ государственного суверенитета, то эволюция критерия «постоянное население» затрагивает его социальное проявление. Как правило, критерий «постоянное население» трактуется в качестве статичного коллектива индивидов, привязанных к определенной территории через институт подданства или гражданства (Дауленов, 2013: 74). Иными словами, государство выступает суверенным центром, по отношению к которому этот коллектив индивидов – население – выступает объектом управления, а гражданство – связующим звеном между индивидом и государством.

Тем не менее одно только число международных мигрантов в мире, которое в 2024 г. составило более 304 млн по данным Международной организации по миграции ООН (3,7 % от общей численности населения) и продолжает расти5, свидетельствует о трансформации критерия «постоянное население». Так, в настоящее время значительное число граждан государства могут проживать за его пределами, в том числе на протяжении долгого времени, сохраняя формальный статус «постоянного населения» своей страны происхождения. Как следствие, это приводит к тому, что население государства перестает быть территориально локализованной совокупностью лиц и образует транснациональную общность, рассредоточенную по всему миру, но сохраняющую политико-правовую связь с государством происхождения.

Указанная тенденция наглядно воплощается в феномене двойного и множественного гражданства. Согласно данным исследовательской платформы «Глобальный центр исследования гражданства» (англ. Global Citizenship Observatory), к началу 2025 г. более 51 % стран мира признавали возможность наличия двойного гражданства (в 1960 г. этот показатель составлял всего 6 %)6. Если говорить подробнее, то в 2025 г. гражданство Германии получило более 300 тыс. человек, значительная часть которых (около 90 %, в зависимости от города проживания в ФРГ) сохранила второе гражданство7; в Финляндии численность лиц, имеющих двойное гражданство, к концу 2025 г. превысила 190 тыс.1; в Швейцарии к концу 2024 г. доля лиц старше 15 лет, имеющих второе гражданство, составила 21 % общей численности населения2. Представляется возможным рассматривать приведенные факты как маркер того, что классическая монополия государства на лояльность своих граждан подвергается размыванию, так как индивид оказывается одновременно связанным обязательствами перед двумя или более суверенными политическими сообществами. При этом важно подчеркнуть, что речь идет не о формальной утрате государством контроля над своими гражданами, а о качественном изменении природы этого контроля, который становится более комплексным, опосредованным и требует новых политических механизмов управления.

Одновременно с этим указанная тенденция не является универсальной. Так, ряд государств, напротив, поддерживают достаточно строгую политику в части двойного гражданства. Например, такие страны, как Индия, Иран, Казахстан, Китай, Япония и др., сохраняют запрет на наличие двойного гражданства, что тем не менее не отменяет изменчивость показателя, но способствует его локализации3.

Конкуренция двух классических принципов приобретения гражданства детьми, т. е. приобретение гражданства по происхождению и приобретение гражданства по месту рождения, в условиях глобальной мобильности также приобретает новое политическое измерение. Согласно статистике, приобретение гражданства по происхождению является наиболее распространенным способом и применяется во всех странах мира в той или иной форме, в то время как приобретение гражданства по месту рождения сохраняется лишь в ограниченном числе государств – преимущественно в государствах Северной и Южной Америки, в некоторых странах Карибского бассейна и Океании4. Такие страны, как Германия, Канада, США и Израиль, применяют смешанные режимы.

Принципиальное значение этой конкуренции для эволюции критерия «постоянное население» состоит в том, что определение права получения гражданства представляет собой фундаментальное политическое решение, демонстрирующее, кого государство рассматривает в качестве населения, т. е. объекта. Право получения ребенком гражданства в соответствии с гражданством родителей конструирует политическое сообщество как сообщество происхождения, что в условиях массовой миграции ведет к формированию устойчивых категорий населения, формально проживающего на территории государства, но не включенного в его политическое ядро. Дети мигрантов, родившиеся в стране проживания, но не получающие ее гражданства, оказываются в маргинальном положении. Это порождает феномен «постоянного населения без гражданства», при котором критерий Монтевидео формально соблюдается, но его содержание трансформируется. С другой стороны, получение гражданства ребенком по месту рождения все чаще ограничивается дополнительными условиями (например, требованием легального статуса родителей). Это, в свою очередь, отражает стремление государств сохранить контроль над составом своего населения.

Трансформация критерия «постоянное население» проявляется также в расширении политической субъектности граждан за пределами национальной территории. Например, дистанционное голосование, получившее широкое распространение в последние десятилетия, позволяет нерезидентам участвовать в национальных выборах. Согласно базе данных Международного института демократии и содействия выборам (англ. IDEA), практика голосования из-за рубежа сегодня охватывает 216 стран и территорий5. Если обратиться к статистике, то в президентских выборах 2024 г. в США приняли участие около 11 % из 2,2 млн американцев, проживающих за пределами страны и достигших избирательного возраста (около 240 тыс. человек)6; в Индии в 2024 г. в качестве зарубежных избирателей зарегистрировались около 119 тыс. граждан, приняли участие около 3 тыс. избирателей7. Несмотря на то что доля фактически проголосовавших граждан за рубежом остается относительно невысокой по сравнению с числом зарегистрированных избирателей, их абсолютное число в совокупности по странам в последние годы демонстрирует устойчивый рост.

К этому добавляются механизмы консульской защиты, а также активная политика государств по вовлечению диаспор в национальные политические процессы. Важно подчеркнуть, что дистанционное голосование и институционализированная связь с диаспорами выступают полноценными политическими инструментами, посредством которых государство переопределяет свои отношения с населением. Суверенитет в этой сфере дополняется способностью государства поддерживать лояльность, обеспечивать политическое участие и осуществлять юрисдикцию в отношении своих граждан независимо от их географического местоположения.

В совокупности рассмотренные примеры свидетельствуют о том, что критерий «постоянное население», во-первых, теряет исключительно количественную интерпретацию, во-вторых, перестает быть привязанным к территории. Современные государства вынуждены управлять рассредоточенными транснациональными общностями, поддерживать лояльность граждан за пределами государственных границ и переопределять само понятие «постоянное население» через институт гражданства. Это означает, что суверенитет в его социальном проявлении трансформируется в части сетевого управления населением, при котором особую роль играет координация транснациональной связанности.

Эволюция критерия «правительство» . Изменение характера связи между государством и населением влечет трансформацию правительства как институционального механизма, посредством которого эта связь опосредуется. В классической трактовке третий критерий государственности, зафиксированный Конвенцией Монтевидео, – «правительство» – понимается как иерархический, «человекоцентричный» аппарат, обладающий монополией на легитимное принуждение и принятие политически значимых решений в пределах национальной территории. Правительство воспринималось как институциональное воплощение суверенной воли, т. е. его решения были верховными, его юрисдикция – исключительной, а его аппарат – территориально привязанным. Однако цифровая трансформация, затрагивающая все сферы публичного управления, ставит под сомнение возможность сохранения этой классической модели в неизменном виде.

В последние годы правительства по всему миру активно внедряют технологии искусственного интеллекта в повседневные административные процессы. Принципиально важным здесь является не столько сам факт автоматизации, сколько ее качественное следствие. Так, алгоритм начинает замещать человеческое усмотрение в рутинных, но многочисленных решениях (Талапина, 2021). Это означает, что классическое представление о правительстве как о совокупности лиц, принимающих решения на основе профессионального суждения и политической ответственности, постепенно уступает место гибридной модели, при которой часть властных полномочий делегируется алгоритмическим системам. При этом, как подчеркивают эксперты, эффективное внедрение инструментов искусственного интеллекта невозможно без переосмысления некоторых аспектов существования государства, например понятий власти и политической субъектности, следовательно – без «перепроектирования» государства в целом (Торкунов, 2025). Кроме того, грань между «помощником» и «агентом принятия решений» становится все более размытой. В случаях, когда алгоритм автоматически одобряет или отклоняет заявки, он фактически выполняет функции, сопряженные с реализацией властных полномочий, пусть и в ограниченном объеме.

Ситуация, получившая наибольшее освещение в средствах массовой информации, произошла в Албании, в которой в 2025 г. на должность министра государственного управления по искусственному интеллекту был назначен виртуальный ассистент «Diella». Ассистенту, созданному на основе искусственного интеллекта, поручили вопрос государственных тендеров, что, как предполагалось, должно было положительно повлиять на контракты между правительством и частными компаниями в части защиты от коррупции, а также на вопрос внедрения искусственного интеллекта в управленческие процессы1. Необходимо отметить, что эта ситуация отражает не столько уже состоявшуюся передачу властных полномочий алгоритму, сколько начало институционального оформления присутствия систем искусственного интеллекта в структурах исполнительной власти. На момент проведения анализа «Diella» не обладает фактическими юридическими полномочиями, не принимает политически значимых решений и не несет формальной ответственности, а функция ассистента сводится к обработке заявок и консультированию. Тем не менее сам факт официального привлечения систем искусственного интеллекта к регулированию вопросов подобного рода, пусть и с преимущественно символическими на данный момент времени функциями, создает прецедент, который в перспективе может привести к потенциальному размыванию границы между «инструментом» и «агентом» в публичном управлении.

Это, в свою очередь, актуализирует вопрос о гипотетической применимости подобных алгоритмов к обладанию властными полномочиями и о значении этой передачи для государственного суверенитета. Кроме того, вопрос о применимости актуализирует и вопрос об ответственности, т. е. проблему политического «черного ящика». Классическая модель суверенной власти предполагает, что за каждое решение отвечает конкретное должностное лицо или орган, однако в случае алгоритмического управления эта цепочка невозможна. Потенциальная угроза возникновения ситуации, когда решение принимается на основе непрозрачных для граждан и даже для представителей элиты алгоритмических логик, ставит под сомнение принцип легитимности власти.

В контексте потенциального использования систем искусственного интеллекта для государственного управления примечателен опыт Испании: в 2024 г. в этой стране была утверждена так называемая Национальная политика в области использования искусственного интеллекта в отправлении правосудия. Согласно документу, системы искусственного интеллекта могут применяться для административной автоматизации, однако запрещены в части принятия решений – решения могут быть приняты исключительно человеком1. Опыт Испании в настоящее время не снижает угрозы упомянутых выше рисков управленческой автоматизации на основе искусственного интеллекта ввиду национального характера документа.

Эволюция критерия «способность к вступлению в отношения с иными государствами» . Совокупность изменений в признаках, определяющих внутренний параметр государственного суверенитета, отражается на его внешнем аспекте, т. е. «способности к вступлению в отношения с другими государствами». Этот признак государственности, также обозначенный в Конвенции Монтевидео, фиксирует способность государства выступать самостоятельным актором на международной арене. В классическом понимании способность к внешнему взаимодействию предполагает монополию государства на ведение внешней политики и признание со стороны других государств как необходимое условие полноценного участия в международных отношениях. В этом контексте дипломатическое признание выступает не просто формальным актом, но и конституирующим элементом государственности. Так, согласно так называемой конститутивной теории, государство становится субъектом международного права лишь после его признания иными государствами. Альтернативная декларативная теория, напротив, исходит из того, что признание лишь констатирует уже существующий факт государственности, но не является самостоятельным конституирующим элементом. Иными словами, государство обладает международной правосубъектностью в силу факта соответствия критериям государственности. Однако и в том, и в другом случаях способность к внешним сношениям остается прерогативой центрального правительства, а международные отношения – преимущественно межгосударственными.

В XXI в. этот критерий также претерпевает существенные изменения, которые можно свести к нескольким взаимосвязанным процессам. Во-первых, монополия государства на внешние коммуникации перестает быть абсолютной. Наряду с классической государственной дипломатией все большее значение приобретает парадипломатия, предполагающая самостоятельное участие субнациональных образований, например регионов и городов, в международных отношениях (Базаров, 2011: 26). Отмечается, что парадипломатия представляет собой «процесс вовлечения регионов во внешнеэкономическую деятельность и международные отношения», при котором местные правительства, неправительственные организации и частные субъекты участвуют в трансграничном сотрудничестве. Это, в свою очередь, не означает утраты государством суверенитета, но свидетельствует о его децентрализации во внешнеполитической сфере, так как государство больше не является единственным каналом международных коммуникаций.

Во-вторых, цифровая трансформация меняет инструментарий и логику внешнего взаимодействия. Цифровая дипломатия, понимаемая как «расширение сферы международного общения, создающего пересечение деятельности представителей официальных дипломатических ведомств с практиками публичной», становится важным инструментом внешней политики, который позволяет государствам взаимодействовать напрямую с зарубежной аудиторией (Зиновьева, Булва, 2021: 32). Одновременно с этим возникают и новые вызовы. Так, кибербезопасность, защита данных, цифровой суверенитет становятся предметами международных переговоров наравне с традиционными вопросами безопасности и торговли. Это означает, что способность к внешним взаимодействиям теперь требует от государства не только дипломатического аппарата, но и технологической инфраструктуры, а также способности защищать свои интересы в цифровом пространстве.

В-третьих, феномен непризнанных и частично признанных государств ставит под сомнение корреляцию между формальным признанием и фактической способностью к внешнему взаимодействию. Хотя такие государства фактически не отличаются от государств в привычном понимании, обладают признаками государственности по Конвенции Монтевидео, «ущемлением непризнанно-сти является ограничение внешней политической и экономической жизни» (Гончаров, Глазков, Бондарчук, 2020: 26), обусловленное опасением признанных государств в части введения санкций против них за поддержание отношений и ведение какой-либо деятельности с непризнанными или частично признанными. Показательным, и при этом исключительным, примером служит Республика Сомалиленд, существующая де-факто с 1991 г.: в 2025 г. Израиль стал первой и на данный момент единственной страной, официально признавшей ее независимость1. Это решение было осуждено более чем 50 странами, некоторые из них выразили поддержку территориальной целостности Со-мали2. Несмотря на единичный характер этого признания, сам факт его появления спустя 34 года де-факто существования Сомалиленда демонстрирует, что даже при отсутствии широкого международного признания государство может сохранять способность к осуществлению внешних коммуникаций в том числе через неофициальные контакты, экономическое сотрудничество и участие в международных организациях в качестве наблюдателя. Как подчеркивается в научной литературе, «статус и признанность являются часто сопутствующими, но все же различными категориями в международных отношениях» (Братерский, Скриба, Сапогова, 2021: 203–204). Иными словами, способность ко внешнему взаимодействию может существовать и при отсутствии формального признания, хотя ее объем и легитимность в таком случае остаются ограниченными.

В совокупности эти процессы свидетельствуют о том, что четвертый критерий Монтевидео превращается в сложный, многослойный феномен. Способность к внешнему взаимодействию более не сводится исключительно к формальному признанию и наличию дипломатического аппарата, а включает способность государства управлять множеством каналов международного взаимодействия, способность защищать свои интересы в цифровой сфере, поддерживать международные связи даже в условиях отсутствия полного дипломатического признания и т. д. Суверенитет во внешнем измерении становится сетевым и технологически опосредованным и требует от государства не только политической воли, но и определенной институциональной гибкости, повышения цифровой компетентности и умения выстраивать отношения с широким кругом акторов, выходящих за рамки классической межгосударственной дипломатии.

Обсуждение результатов . Проведенный анализ эволюции каждого из четырех критериев государственности по Конвенции Монтевидео с точки зрения государственного суверенитета позволяет перейти от частных наблюдений к синтезу, отвечающему на поставленный исследовательский вопрос – в каком направлении и как именно трансформируется государственный суверенитет в XXI в.

Из рассмотренных примеров следует, что государственный суверенитет в наши дни не сводится к простому разрушению под влиянием глобализации, в пользу наднациональных и транснациональных акторов по крайней мере в том смысле, который вкладывают в эти термины сторонники десуверенизации. Вместо этого наблюдается реконфигурация самого способа существования суверенной власти. В частности, она перестает быть функцией, привязанной исключительно к географическому пространству и иерархическим институтам, и приобретает многоуровневый, функционально дифференцированный и технологически опосредованный характер.

Это изменение представляется возможным проследить через три генерализированные направления, обусловленные тремя критериями внутреннего суверенитета. Первый из них – усложнение «структуры» государственного суверенитета в части территориальности. Классическая вестфальская модель предполагала, что суверенитет неделим. Иными словами, государство либо обладает им в полном объеме, либо не обладает вовсе. Тем не менее современная ситуация формирует условия для переосмысления ряда положений концепции. Пример экстерриториальных баз демонстрирует, что формальная принадлежность территории может расходиться с реальным контролем над ней, пример двойного гражданства – лояльность населения может быть разделена между несколькими государствами; пример алгоритмического управления – властные полномочия могут быть частично, но делегированы неподотчетным системам; пример парадипломатии – внешние коммуникации могут осуществляться не только центральным правительством. В этой связи усложнение «структуры» означает, что суверенитет не является бинарным явлением по принципу «есть/нет», но может варьироваться в части объема и потенциала в зависимости от сферы, уровня, контекста, а также медиации изложенных выше процессов.

Второе направление составляет функциональная дифференциация, которая означает, что суверенитет более не может рассматриваться как универсальный набор прерогатив, одинаковых для всех сфер деятельности государства. Например, учитывая ситуацию с Аландскими островами и островом Шпицберген, государство может сохранять полный суверенитет в одних сферах, но добровольно ограничивать себя в других. Фактически, это «специализация» суверенитета, так как государство начинает действовать в качестве одного из регуляторов, чьи полномочия могут быть распределены по функциональным основаниям. Аналогичная ситуация прослеживается в цифровой среде. Общий регламент по защите данных Европейского союза и Акт о легальном использовании облачных данных создают режимы юрисдикции, привязанные не к территории, а к потокам данных и местонахождению пользователей.

Третье направление – «сетевизация». Раннее государственный суверенитет демонстрировал иерархичность. Так, власть исходила из центра и распространялась к периферии. Современные практики управления населением, внешними коммуникациями и даже территорией предполагают и горизонтальные, т. е. сетевые взаимодействия, в которых государство выступает одним из «узлов» сети. В данной логике суверенитет выступает способностью координировать и интегрировать множественные каналы коммуникации и управления.

Рассмотренные направления формируют новое состояние суверенитета, суть которого заключается в том, что государство сохраняет свою суверенную природу, но реализует ее через комбинацию различных юрисдикционных режимов, множественные каналы связи с населением, гибридные институциональные формы и т. д. В целом это новое состояние государственного суверенитета определяет его как более сложное и адаптивное явление в сравнении с традиционным пониманием концепции.

Важно отметить, что современная характеристика государственного суверенитета не отражает его отрицательное развитие. Напротив, способность эффективно управлять реальностью, подобной текущей, требует новых компетенций и институциональной гибкости. Государства, способные адаптироваться к актуальной международной конфигурации, смогут не только сохранить, но и усилить суверенитет как способность быть эффективным координатором в комплексной системе глобального управления.

Заключение . Цель настоящего исследования заключается в определении специфики трансформации государственного суверенитета в настоящее время при обращении к критериям государственности, зафиксированным в Конвенции Монтевидео 1933 г. Проведенный анализ позволяет утверждать, что государственный суверенитет в XXI в. претерпевает существенную эволюцию, не только исходящую из изменений его ключевых параметров, но и затрагивающую их в перспективе за счет «эффекта домино». Каждый из критериев приобретает новое содержание, что способствует формированию более сложной, т. е. современной, конфигурации классического государственного суверенитета.

Представляется возможным определить, что в долгосрочной перспективе эта эволюция формирует ряд вызовов государству в частности и международному сообществу – в целом. Первый из них связан с контролем, в частности – способностью государства эффективно управлять своей территорией, населением и т. д., в условиях, при которых традиционные границы становятся проницаемыми, а новые пространства не обладают географическим эквивалентом. Второй – вызов легитимности, т. е. необходимости переосмысления подотчетности власти ввиду потенциального распространения албанского опыта интеграции систем искусственного интеллекта в государственное управление в иных странах. Третий – вызов адаптации, предполагающий формирование новых инструментов поддержания и укрепления государственного суверенитета, понимаемого как динамичная категория.

Таким образом, трансформирующееся понимание категории государственного суверенитета с учетом иных уже формирующихся вызовов и потенциальных угроз актуализирует вопрос о дальнейшей специфике изменений, в том числе с позиции более подробной категоризации составляющих элементов категории, ее адаптации в целом и т. д.