Трансформация образа фольклорной сказки в сказке лубочной на примере Бабы-Яги

Занимаясь функциональными характеристиками Бабы-Яги, мы рассматривали тексты разных по времени и типу сказочных сборников, в том числе лубочных изданий. Материалы последних привлекали с оглядкой, принимая во внимание специфику и «вторичность» лубочной сказки относительно фольклорной. Игнорировать их было бы неправильно, поскольку это предшественники собраний А. Н. Афанасьева, И. А. Худякова и др. и отражают процессы, происходившие в сказочном эпосе и вокруг него в последнюю треть XVIII – первую треть XIX века. Наконец, у нас была надежда обнаружить нечто отличное от стереотипной подачи образа Яги.

Отношение к сказочным лубочным сборникам в первую половину XIX века (причем в разных слоях общества) было непростым1; неприязнь к лубочной сказке в значительной мере объяснялась тем, что в ней видели «испорченную» народную. Суть претензий – переделка «настоящей» сказки, которая, как отметил В. Г. Белинский,

«[хороша в том виде] как создала ее народная фантазия; переделанная же и приукрашенная, она не имеет решительно никакого смысла»2.

В самом деле, нужды в переделке вроде бы нет: интерес к народной сказке в это время жив, ее устное бытование вполне еще может считаться массовым. Но при этом явно востребована и лубочная сказка, на тот момент она куда больше отвечала запросам широкой публики, которая из внимающей и зрящей (картинка как форма лубочной сказки по-прежнему актуальна) быстро становится читающей. К тому же распространенность и доступность «народных книжек», благодаря переизданиям и целиком, и по частям, в сочетании с ростом числа новых вариантов (редакций) сюжетов, подхлестывает и без того активный эволюционный процесс – до появления литературной сказки остается совсем немного времени.

Занятое лубочной сказкой промежуточное положение между сказкой народной и формирующейся литературной отчасти объясняет их сложные отношения – очевидно взаимовлияние форм устной (фольклорной), лубочной (переработанной и книжной) и литературной (художественной и авторской).

Бытование лубочной сказки в печатном виде указывает, что это не воспроизведение фиксации устного повествования, но его художественная обработка, то есть письменный и по сути авторский текст, который должен соответствовать правилам письменной (литературной) речи; авторство же обнаруживается в характере и качестве переработки источника.

Мы воспользовались изданиями Н. В. Новикова [7], [8] и начали с собраний последней трети XVIII века (времени активного развития лубочной сказки), а затем, имея в виду своего рода преемственность3, обратились к сборникам первой трети XIX века. Результаты получились следующие.

***

Девять из них – сюжетные контаминации, но это комбинации логически обусловленные, встречающиеся и в народных сказках (контаминационные цепочки, искусственные в особенности, – признак обработки [2: 22], [6]). Во всех тринадцати сказках Яга функционирует в эпизоде: в пяти она помощница, в восьми – антагонистка (в четырех из этих восьми ее агрессия направлена против героев богатырского типа, а в двух представлена Яга-воительница). Важно подчеркнуть, что функционирование Яги здесь можно считать традиционным, существенных отклонений в ее характеристиках нет.

Полученные результаты соответствуют представлениям того времени о Бабе-Яге: антагонистка превалирует, актуализирована воительница: на двух известных лубочных картинках5 Яга «едет драться с крокодилом»; и именно тип воительницы оказывается базовым при толковании образа Яги в первых отечественных справочноинформативных изданиях – в «Описании древнего славенского баснословия» М. И. Попова (1768) и «Славянской и российской мифологии» А. С. Кайсарова (1807) [4: 68]6.

На разработку типа Яги-воительницы не мог не оказать влияния процесс активного освоения заимствованных восточных и западноевропейских сказок и повестей. Переработанные переводные авантюрно-рыцарские повести, такие как «Еруслан Лазаревич» и «Бова-королевич», были столь популярны, что воспринимались не как «захожие», но как «свои», народные [1: 62–63]. Примечательно, что их творческая переработка происходила, как указывает Н. В. Новиков, «под воздействием русской сказки» и была настолько интенсивной, «что уже в начале XVII века они вполне приобрели форму волшебно-героических сказок... (здесь и далее курсив мой. - А. Н)» [8: 7]7.

Не менее примечательно также то, что фиксируется проникновение элементов такой сказки в эпос былинный, например :

«Да прыдумала идти твоя да молода жона

За того же за Олёшеньку за Поповича, А того же Бобыі да королевица! ..» 8

пример поздний, но сути отмеченного это не меняет. Инклюзией сказочного элемента в героический эпос является и введение Яги-воительницы в качестве противника богатыря, причем:

– и как замены Змеи, персонажа мифического (мотив змееборчества):

«На ту пору, на то время

Налетела курва Яга баба,

Ладит Добрынюшку нага пожрать .» 9 ;

– и как богатырки (трактовка уникальная, поскольку Яга подается как противник по мужскому типу, и богатырь не может ее одолеть, пока не понимает, что биться с ней надо не как с мужчиной, но «как с бабой»):

«Поехал Добрыня во чисто_́ полё А биться-рубиться с бога_́ тырем, С богатырем биться с Ягой-бабой.»¹⁰.

Отмеченное явление (тоже заимствование, но иного рода – межжанровое) было взаимо-образным: элементы сказки проникали в былины, былинные (и не только) элементы заимствовались сказкой и лубочной, и народной. В связи с этим привлекает внимание мнение В. В. Си-повского:

«…к рассказам о чудесных подвигах разных витязей, повествованиям о борьбе их с чудовищами и смертельными опасностями русский читатель подготовлен был не только своей древней повествовательной литературой, издавна уже популярной у нас, но и своим сказочным и былинным эпосом »¹¹.

Замечание важное еще и потому, что сложившаяся волшебно-героическая сказка оказалась удивительным соединением сказочных, былинных, литературных элементов, смешением письменной и устной речи.

Материал с Ягой из записей и публикаций начала XIX века дал только раздел «Сказки лубочных и полулубочных изданий»12 – всего два тек- ста, оба из сборника «Сказки моего дедушки» (1820)13: «Сказка о славном и чудном богатыре Сампсоне Лукьяновиче и царевне Судиславе» и «Утица златокрылая, или сказка о Петре-царевиче и супруге его Царь-девице».

Сказки сборника, их всего пять¹⁴, Н. В. Новиков определяет как произведения « волшебнофантастического характера », «зафиксированные и соответствующим образом литературно обработанные» [7: 25]; при этом, даже если судить только по названиям, четыре из пяти сказок, включая указанные с Ягой, – на героические сюжеты. То есть введение Яги здесь уместно, ожидаемо ее функционирование как антагонистки и даже воительницы. Антагонистку, однако, дает только «Утица златокрылая…», и не воинствующую, а интриганку, разлучницу обрученных; в «Сказке о богатыре Сампсоне…» представлена Яга-помощница, но она серьезно отличается от функционального канона данного типа.

Именно об этой сказке и о Яге в ней пойдет речь, так как это примечательный образец обработки, вернее, переработки «на новый лад» в духе лубочной традиции конца XVIII века. Проанализировать весь текст не позволят рамки статьи, мы разберем лишь фрагмент с Бабой-Ягой (см. Приложение).

«Сказка о богатыре Сампсоне…» очевидно «волшебно-героическая», Н. В. Новиков указывает ее как сюжетную контаминацию: 303 ‘Два брата’ + 465 ‘Красавица жена’ + 532 ‘Незнайка’ [7: 349]15, что предполагает главного героя богатырского типа, совершение им подвигов и поиски невесты / жены. Но для народной сказки комбинация этих сюжетов обычной не является; два из указанных сюжетов (303 и 532) дают собственный героический тип главного героя, и эти типы существенно разнятся. 303-й здесь, судя по всему, указан ошибочно, так как начальная часть сказки четко соотносится с –650 В* ‘Еруслан Лазаревич’16; элементы именно этого сюжета составляют предысторию контакта героя с Ягой и обуславливают характер их отношений в дальнейшем.

По всему тексту подтверждений богатырскому типу героя – множество:

– начало названия сказки – «о славном и чудном богатыре Сампсоне…»;

– имя Сампсон17 – отсылка к былинному Самсону Колыбановичу, который указывается как эталон богатырской силы, например, Добры-ня пеняет матушке:

«– Спородила ты меня мать несчастливого,

А силою меня не сильнего…», а родна матушка ему отвечает:

«– Я бы рада спородить дитя милоё

А силой в Самсона Колыванова …»¹⁸;

– предыстория контакта героя с Ягой: Сампсон – боярский сын «чудесного» рождения (единственное, позднее, вымоленное «детище»); его богатырская сила проявляется рано, но он ее не соразмеряет – калечит сверстников в играх; по царскому требованию и с благословения родителей он отправляется «в чистое поле, людей посмотреть и себя показать» (= «силы своей изведать»). Он добывает себе богатырского коня (Рабикана) из конюшни арабского царя Селима, государя «сильного и храброго», и едет в Арабское царство, убив по пути стража «оного государства» – двенадцатиглавое морское Чудище. Селим предлагает Сампсону службу (рыцарь находит себе сюзерена) и желает, чтобы тот добыл ему царевну из царства, что «за тридевять земель» – «многие богатыри и витязи не могли… [лишь Сампсону по силам]». Герой присягает Селиму на верность и отправляется ту службу исполнять:

«Тогда взговорит Селиму Сампсон: “Слушай, царь Селим, сослужу я тебе службу верой правдою и даю в том честное слово богатырское и присягу молодецкую ”. После слов сих он встает с места… <…> и в путь далекий отправляется, за тридевять земель, в тридесятое царство Семигальское государство к царю Еремею Пахомовичу…»¹⁹

Кроме того, сказка изобилует былинными элементами; по мнению Н. В. Новикова, само повествование «ведется ритмизированной прозой, близкой к былинному стиху», что, на самом деле, не так, хотя есть вставки былинных формул, но их немного и роли, организующей ритм повествования, они не несут, здесь они часть переработки. Это художественный текст, созданный по законам письменной речи, он представляет собой сложное смешение элементов (от лексики, устойчивых выражений и формул до описаний и мотивации героев), соотносящихся и с волшебно-героической, авантюрной сказкой («квест»), и с былинным эпосом, маркирующих повествование как усиленное героическое.

Яга-помощница в сюжетах типа «квест» традиционна; ее помощь и словом (наставление, направление) и делом (чудесные объекты, колдовство и др.) – содействие герою в решении задач и достижении цели. В рассматриваемом тексте, с учетом специфики подачи главного героя (усл. тип странствующего рыцаря, который решает задачи, совершая подвиги) и привлекаемого былинного компонента, «квест» находится в зависи- мости от героической составляющей, – истинная «волшебно-героическая» сказка.

В героических сюжетах Яга также может быть помощницей, но такое функционирование встречается намного реже, а помощь определяется как вынужденная (уступка обстоятельствам и силе). Функциональная норма Яги в героической сказке – агрессивный антагонист и даже воительница, что работает на утверждение ее противника как истинного героя, богатыря, не имеющего себе равных, сильнейшего.

Возможно, что Яга-антагонистка (и воительница) была бы в данном тексте уместнее, больше отвечая запросам времени создания сказки и самой идее богатырства главного героя – противник обязан соответствовать; но она здесь помощница, вынужденная, в несвойственной ей роли исполняющего взятое на себя обязательство, и аналогов такого функционирования Яги в народных сказках нет.

В рассматриваемом фрагменте можно наблюдать едва ли не пошаговое изменение функционирования Яги и, что важно отметить, очевидна корреляция трансформации с функционированием главного героя.

• •    Яга здесь персонаж эпизодический, что характерно для нее в принципе; и поскольку эпизод с ней представляется поворотным в сюжете типа «квест», приход героя к Яге и ее роль помощницы ожидаемы.

• •    Место обитания Яги традиционное – лес; как и ее жилище – избушка на курьих ножках, чья беспокойная сущность подчеркнута («сто-ит-поворачивается»). Формулу, которую герой использует для ее поворота, можно считать классической. Н. В. Новиков указывает: «Обращение Сампсона Лукьяновича к избушке на курьих ножках и весь диалог с Бабой-ягой выдержан в народной традиции…» [7: 349]; но диалог, о котором идет речь, здесь будет позже, и это не тот общеизвестный обмен репликами в типовой сцене появления героя в избушке Яги.

• •    Статичное положение (лежание, сидение) является характерным для Яги в сказках типа «квест»; и в рассматриваемом фрагменте в начальный момент контакта она предстает сидящей, но статичность вмиг сменяется нападением. Ни «Фу-фу-фу!..», ни «куда путь держишь?..» – отсутствие традиционной формулы встречи можно считать первым сбоем в подаче образа. Реакция Яги на незваного гостя крайне агрессивная, есть даже экивок на ее людоедство – «бросилась на него и хотела его когтями разорвать и живого сожрать». Примечательно, что эта фраза в тексте сказки уже есть, она – полный дубль реакции

на героя морского Чудища о двенадцати голо-вах²⁰ в предшествующем змееборческом эпизоде. Косвенно это указывает на статус Яги (во всяком случае начальный) как антагониста и еще одного препятствия, которое предстоит преодолеть герою в череде подвигов, утверждающих его как героя истинного (напомним, что одно из значений ‘яга’ – зло , уничтожение которого для настоящего героя обязательно).

• •    По фрагменту двучастное именование Баба-яга дается в такой последовательности частей почти неизменно. Поскольку текст письменный, написание второй части имени со строчной может указывать на меньшую значимость – Яга здесь прежде всего баба. Это объясняет ее несостоятельность в противостоянии с героем²¹, несмотря на попытку агрессии (напомним, что еще одно значение лексемы ‘яга’ – сила ²²).

• •    Вразумление Яги происходит не словом по модели «Ты бы сначала накормила, напоила, а потом бы и спрашивала…», но жестким ответным действием: герой доказывает, что сильнее. Он распластывает ее на столе и избивает «дубинкой в тридцать пуд» («начал оною дубинкою Бабу-ягу поколачивать и поучивать») – способ, далекий от принятого в богатырстве выяснения в поединке, кто сильнее («меряться силой»), но «поколачивание» и «поучивание» противника дубинкой (= палицей) явно взято из былин²³.

• •    Агрессивной антагонисткой героя Яга представлена лишь поначалу, она здесь не воительница и богатырю не противник. Далее она проявляет себя как помощница, но прежде всего колдунья, так как она знает и может: знает, кто к ней приехал и зачем; знает, что нужно для похищения царевны, изготавливает «сонное зелье» и печет «усыпляющие лепешки»²⁵ для стражей; знает, где «хранится» царевна; знает, что быть погоне (и на этот случай у нее есть чудесные предметы, превращающиеся в непреодолимые преграды).

• •    Наиболее значимый сбой²⁶ в традиционном функционировании Яги: чтобы прекратить экзекуцию, она предлагает герою сослужить для него (вместо него) службу, которую он взялся сослужить царю Селиму, – добыть царевну. Предложение героем не только принимается, но и за-

• крепляется имитацией формулы принятия обета служения – невыполнение обязательства карается смертью (заимствованный и адаптированный элемент рыцарской повести):

«Сампсон перестал ее бить-колотить и развязал ей руки и ноги, и пустил на волю, и говорил ей такие слова: “Слушай, Баба-яга, сослужи ты мне службу и достань мне царевну Дарью Еремеевну, а если ты мне не достанешь, то я тебя убью , и ты нигде от меня не укроешься, ни в воде, ни в огне, ни под землею, я везде тебя найду”…» (см. фрагмент сказки в Приложении).

Очевидно, что помощь Яги здесь вынужденная (в силу обстоятельств), и это не помощь, но служба ситуативному сюзерену: она сама отправляется добывать герою царевну, – действие, Яге несвойственное (хотя похищения – ее амплуа). Подобный сюжетный поворот с участием Яги – большая редкость (в СУС 303 ‘Два брата’ и 519 ‘Безногий и слепой богатыри’ Яга под страхом смерти помогает героям, но ее помощь не является обетом и не связана с тем, что, в свою очередь, для них является исполнением обета сюзерену). Все это не просто дань увлечению переводными героическими повестями, но очевидное свидетельство усложнения функционирования персонажей – один из приемов лубочной переработки.

• •    В повествовании улавливается обозначение Ягой героя как своего сюзерена, например, ее призывание Сампсона себе на выручку в момент крайней опасности:

«Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, солдаты и воины царя семигальского Еремея меня настигают и смертию угрожают, и хотят у меня свою царевну Дарию Еремеевну отнять , а меня злой смерти предать...» (см. фрагмент в Приложении).

Этот призыв вполне может трактоваться как предусмотренный обязательствами сюзерена в отношении вассала²⁷ (Сампсон явно призывается спасти ее, Ягу: государь мой … меня настигают, мне угрожают смертью, у меня хотят отнять… добытую Дарью). Ничего подобного народная сказка не знает. Стоит также отметить используемый здесь прием «переворачивания».

Во-первых, не Яга в погоне, а погоня за ней (роль объекта погони для Яги – нонсенс, еще один очевидный сбой); причем Яга здесь застигнута в момент своего «служения», но догоняет ее целое войско, она же – не воительница, и арсенал ее собственных возможностей исчерпан. Очевидно, что помочь Яге может не столько более сильный, сколько наиболее заинтересованный в результате исполнения ею обещанного.

Во-вторых, Яга призывает Сампсона «громким тонким» голосом, и это еще один сбой, так как традиционным для Яги, особенно в волшебно-героической сказке, является голос зычный (к тому же, ‘ягать’ – кричать). «Тонкий» голос может свидетельствовать об отсутствии сил – действительно крайний момент и помощь нужна срочно; тем более что высокий тонкий голос (пронзительный, «головной») в обрядовом фольклоре считается «пробивающим» пространство (а герой здесь далеко, «за тридевять земель», ждет Ягу в ее избушке). Сампсон слышит призыв и спешит Яге на помощь. Его выезд – замечательный пример литературной обработки былинного материала:

«Сампсон… взял свою дубинку в правую руку, а в левую крепкий щит, и садится на коня своего Рабика-на, и ударяет его по крутым бедрам, конь осержается ²⁸ , от земли подымается выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, малые речки хвостом устилает, большие переплывает , и настиг²⁹ он рать-силу великую…»

– былинная формула, вправленная в литературно оформленный контекст30.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотренный фрагмент дает представление о характере переработки народной сказки авторами лубочных сборников конца XVIII – начала XIX века: «поновление» затрагивало все – от сюжета, композиции и функциональных характе- ристик персонажей до языка и стиля повествования. Сборник «Сказки моего дедушки» (1820) был оценен исследователями как один из лучших своего времени; такой оценкой он, скорее всего, обязан приближенности содержимого к народной традиции, с которой его автор был знаком, равно как и с материалами предшествующих лубочных изданий сказок. Если добавить к этому его осведомленность по части героического эпоса и знание предпочтений читающей публики (введенные элементы освоенных заимствований и созвучные им былинные), очевидно, что переработка была не просто творческой, но эклектичной. Что касается непосредственно подачи образа Бабы-Яги, то здесь традиционное функционирование Яги-помощницы (советы и чудесные дары) переводится в модус личного замещения героя – не «я помогу тебе сделать», а «я сделаю вместо тебя» – роль для Яги несвой- ственная и в народной сказке не встречающаяся. Трансформация функционирования Яги напрямую связана с усиленной героической составляющей повествования: очевидна корреляция с героикой главного персонажа; и это уже не основная в «квесте» функция Яги по выявлению и утверждению его как истинного героя, а признание его как более сильного и потому главного – обыгрываются ключевая для образа Яги «работа» с разного рода силой и заимствованный мотив служения сюзерену.

Кроме того, здесь, в сказке лубочной, фиксируется смешение (в разных ракурсах и долях) функциональных черт трех базовых типов Яги, столетием позже обозначенных В. Я. Проппом, – помощницы, похитительницы и воительницы; отработаны агрессивная (прямое и «перевернутое» проявление) и колдовская (наиболее близкая Яге форма силы) характеристики.

ПРИЛОЖЕНИЕ

«Сказка о славном и чудном богатыре Сампсоне Лукьяновиче и царевне Судиславе» (фрагмент)31.

И ехал Сампсон путем-дорогою ровно тридцать дней, и приехал в густой и дремучий лес, и увидел, что в оном лесу стоит избушка на курьих ножках и повертывается. Тогда он сказал: “Избушка, стань к густому лесу задом, а ко мне, доброму молодцу, передом”. Только Сампсон вымолвил слова сии, то избушка в ту минуту перевернулась на своих ножках и стала к лесу задом, а к Сампсону передом. Сампсон в оную избушку входит и видит в оной сидящую Бабу-ягу.

Только лишь она увидела Сампсона Лукьяновича, то бросилась на него и хотела его когтями разорвать и живого сожрать, но он, схвативши ее за руки крепко, сказал: “Ох ты, Баба-яга, не гораздо шути, этот кусок тебе жирен, неравно им подавишься”. И схвативши ее за руки и за ноги, привязал к столу дубовому, и взявши свою дубинку в тридцать пуд, начал оною дубинкою Бабу-ягу поколачивать и поучивать. Тогда взмолилась ему Баба-яга: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, умилосердись ты надо мною, я тебе службу сослужу и украду у царя Еремея Пахомовича дочь славную и прекрасную царевну Дарию Еремеевну”. Тогда Сампсон перестал ее бить-колотить и развязал ей руки и ноги, и пустил на волю, и говорил ей такие слова: “Слушай, Баба-яга, сослужи ты мне службу и достань мне царевну Дарью Еремеевну, а если ты мне не достанешь, то я тебя убью, и ты нигде от меня не укроешься, ни в воде, ни в огне, ни под землею, я везде тебя найду”. Когда он кончил сии слова, то Баба-яга начала толочь усыпляющего зелия и тесто месить и лепешки печь, и когда она теста с усыпляющим зельем намесила и лепешек напекла, то сказала Сампсону: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, теперь я отправляюсь в путь, доставать царевну Дарию Еремеевну, а ты дожидайся меня здесь”. И садится она в ступу и отправляется в путь, за тридевять земель, в тридесятое царство Семигальское государство к царю Еремею Пахомовичу, доставать дочь его, славную и прекрасную царевну Дарию Еремеевну.

И ехала Баба-яга к Семигальскому царству ровно девять месяцев; приехавши к тому месту, где хранилась царевна, Баба-яга начала львам и змиям кидать лепешки с усыпляющим зелием, львы и змии лепешки поели и от зелия крепким сном поуснули; тогда Баба-яга взошла в палаты царевны Дарии и, схвативши ее в охапку, посадила с собою в ступу и поехала к Сампсону.

Царь Еремей Пахомович, пришедши навестить любезнейшую дочь свою Дарию Еремеевну, не обрел ее в палатах белокаменных и в садах зеленых, исполнился ярости и гнева и приказал в трубу трубить и в тимпаны бить, и собралось к нему войска храброго полмиллиона, а простых солдат, что и сметы нет. И послал он их в погоню за Бабою-ягою и за царевной Дариею. Баба-яга, видя, что за нею погоню чинят и хотят ее злой смерти предать, кинула на землю щетку, отчего вырос дремучий лес, и ни пройти, ни проехать тем лесом невозможно. Тогда все солдаты и воины царя Еремея начали оный лес вырубать и, вырубивши лес, опять погнались за Бабою-ягою.

Баба-яга, видя, что за нею погоню чинят и хотят ее злой смерти предать, кинула на землю платок, отчего сделалась широкая река и холодная вода. Тогда все солдаты и воины царя Еремея начали оную реку переплывать и, переплывши, опять погнались за Бабою-ягою, и начали Ягу настигать. Тогда Баба-яга, видя свою беду неминучую, взмолилась Сампсону и воскликнула громким тонким голосом: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, солдаты и воины царя семигальского Еремея меня настигают и смертию угрожают, хотят у меня свою царевну Дарию Еремеевну отнять, а меня злой смерти предать”. Сампсон, услышав такие слова, взял свою дубинку в правую руку, а в левую крепкий щит, и садится на коня своего Рабикана, и ударяет его по крутым бедрам, конь осержается, от земли подымается выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, малые речки хвостом устилает, большие переплывает, и настиг он рать-силу великую царя семигальского Еремея в то время, когда уже они Ба- бу-ягу нагнали и хотели злой смерти предать. И кинулся на них Сампсон Лукьянович, и рек таково слово: “Не ясен сокол напущает на воробьев и синиц и мелких пташечек, напускает то Сампсон богатырь на рать-силу великую царя семигальского Еремея, сколько силы побьет, вдвое того конем потопчет”. И начал он дубинкою своей махать и солдат и воинов поколачивать; где раз махнет – там улица, а в другой махнет – с переулочками. И побил он войска храброго полмиллиона, а простых солдат, что и сметы нет.

По окончании дела ратного и побоища кровавого, Сампсон богатырь Бабу-ягу отпустил восвояси, а царевну Дарию Еремеевну с собою взял и поехал с нею к Арабскому царству к царю Селиму…».