Трансформация российско-азербайджанских отношений в контексте стратегии Российской Федерации в отношении стран «Ближнего круга» в современных условиях

Введение . Геополитическая трансформация Южного Кавказа в 2018–2025 гг. выдвинула на передний план вопрос о роли стратегического партнерства России и Азербайджана в поддержании региональной стабильности и экономической интеграции. Актуальность настоящего исследования обусловлена необходимостью комплексного анализа влияния двусторонних проектов в энергетической, транспортной и безопасностной сферах на устойчивость макрорегиона. Кроме того, сохраняется дефицит системных оценок эффективности межгосударственных инициатив, что затрудняет выработку долгосрочных стратегий. В научном дискурсе рассматриваемая тематика ограничена количеством заслуживающих внимания исследований. Так, интересными в контексте нашего исследования представляются работы А.П. Ахмедова (2024), Э.А. Бакирова (2025), А.Ш. Ногмовой (2026), У. Сеидова (2019) и др.

Цель работы состоит в выявлении основных направлений, динамики и вызовов сотрудничества между Россией и Азербайджаном, а также в оценке их вклада в стабилизацию Южного Кавказа.

Для достижения поставленной цели решались следующие задачи:

• –    определить место Азербайджана в российской стратегии «Ближний круг»;

• –    охарактеризовать геополитическое положение Южного Кавказа и его значение для международной безопасности;

• –    проследить эволюцию двусторонних отношений в рассматриваемый период;

• –    исследовать экономическое взаимодействие как фактор региональной стабильности;

• –    выявить ключевые риски и препятствия для партнерства;

• –    сформулировать практические рекомендации по укреплению сотрудничества в логике «Ближнего круга».

Материалы и методы . Исследование опирается на синтез трех теоретических подходов, каждый из которых дает специфическую оптику для анализа российско-азербайджанских отношений.

• 1.    Неореализм (в версии структурного реализма К. Уолтца и Дж. Миршаймера, обобщенно изложенной в работе П.А. Цыганкова¹) позволяет объяснить логику балансирования сил на Южном Кавказе. Россия стремится сохранить доминирующее положение в регионе, рассматривая его как зону стратегического влияния². Азербайджан, в свою очередь, использует многовекторность для повышения собственного веса, что проявляется в одновременном участии в программах ЕС (Восточное партнерство) и сохранении военно-технических связей с Турцией (Бакиров, 2025; Gülçin Kazimi, 2019). С этой точки зрения, двустороннее сотрудничество является не столько выражением общей воли, сколько результатом временного совпадения тактических интересов (Freedman, 2021).

• 2.    Либеральный институционализм (Р. Кеохейн, Дж. Най) акцентирует внимание на роли международных режимов и институтов в снижении транзакционных издержек и укреплении вза-имодоверия³. В российско-азербайджанском контексте это проявляется в работе Межправительственной комиссии по экономическому сотрудничеству (с 2004 г.), подписании более 12 отраслевых меморандумов за 2018–2025 гг., а также в попытках перейти на расчеты в национальных валютах (Дудайти, 2026). Однако эффективность этих институтов снижается из-за различий в регуляторных режимах и несогласованности тарифных политик (Каримов, 2024).

• 3.    Теория секьюритизации (Копенгагенская школа в лице Б. Бузана и О. Уэвера (Buzan, Wæver, 2003)) помогает анализировать, как риторика безопасности и медийные конструкции влияют на восприятие угроз и легитимность совместных действий. Контент-анализ совместных заявлений 2020–2024 гг. показал, что частота упоминаний стабильности и территориальной целостности снизилась на 37 % после 2022 г., тогда как акцент сместился на экономические темы (Комлева, 2024; Тарханова, 2023). Это свидетельствует о постепенной десекьюритизации повестки, что парадоксальным образом увеличивает пространство для прагматичных договоренностей, но одновременно ослабляет мобилизационный ресурс сотрудничества (Buzan, Wæver, 2003).

Сочетание этих трех подходов позволяет преодолеть ограничения каждого в отдельности: неореализм дает структурный контекст, институционализм – инструментальный, а секьюритизация – дискурсивный срез.

Информационную базу составили межправительственные соглашения (включая декларации по Карабаху 2020–2023 гг.), отчеты Минэкономразвития РФ и Министерства энергетики Азербайджанской Республики (АР,) данные Федеральной таможенной службы и Госкомстата Азербайджана о товарообороте за 2018–2024 гг., аналитические материалы ЕАБР и ОЧЭС, научные публикации, а также медиадискурс на русском, азербайджанском и английском языках1 (Дудайти, 2026; Gülçin Kazimi, 2019).

Методологический инструментарий включает три взаимодополняющие процедуры.

• 1.    Компаративный анализ альтернативных транспортных коридоров (Север – Юг, ТРА-СЕКА, Средний коридор) с расчетом их пропускной способности, экономической эффективности и степени загрузки. Для каждого маршрута фиксировались ежегодные объемы грузоперевозок (в млн т), тарифные ставки и сроки доставки. Сопоставление проводилось по пяти критериям: емкость, стоимость, надежность, политические риски, степень цифровизации.

• 2.    Контент-анализ официальных заявлений президентов и совместных коммюнике за 2018–2024 гг. (всего 48 документов). Единицы анализа – ключевые слова и словосочетания («стабильность», «безопасность», «сотрудничество», «интеграция», «суверенитет»); подсчитывалась частота их употребления в хронологической динамике. Это позволило выявить сдвиги в тематических приоритетах.

• 3.    Кейс-стади трех приоритетных направлений: газовый транзит, модернизация железных дорог в рамках коридора Север – Юг, миротворческая миссия в Карабахе. Для каждого кейса выделялись индикаторы успеха (объемы, сроки, соблюдение договоренностей, уровень удовлетворенности сторон) и сопоставлялись с внешними условиями (санкции, конкуренция, политический фон).

Статистические данные (ВВП, товарооборот, инвестиции) обрабатывались методами дескриптивной статистики и корреляционного анализа (коэффициент Пирсона) для выявления связей между динамикой проектов и показателями региональной напряженности (частота вооруженных инцидентов, число жертв). Все расчеты выполнены в программе SPSS.

Результаты . Основные усилия России и Азербайджана в рамках стратегии «Ближний круг» сосредоточены на трех взаимосвязанных направлениях.

Первое – энергетика. Направление включает транзит азербайджанского природного газа через российскую территорию и совместное развитие производства сжиженного природного газа (СПГ). После запуска Трансанатолийского газопровода (TANAP) Азербайджан укрепил свои позиции как ключевой поставщик в Европу, что способствует повышению мировой энергобезопасности, в том числе и для России (Freedman, 2021).

Второе – транспортная инфраструктура. Стороны активно работают над созданием международного коридора «Север – Юг» и модернизацией железнодорожных сетей. Через территорию Азербайджана проходят маршруты на рынки Ближнего Востока и Центральной Азии, что позволяет России диверсифицировать торговые пути, а Баку – усиливать свою транзитную роль (Дудайти, 2026; Каримов, 2024).

Третье – безопасность. Россия выступает посредником в армяно-азербайджанском урегулировании, участвует в миротворческих миссиях в Карабахе, а также развивает сотрудничество в противодействии киберугрозам. По оценкам экспертов, военно-политическое взаимодействие служит сдерживающим фактором для деструктивных сил, стремящихся дестабилизировать Южный Кавказ1 (Полтавская, Жидкова, 2022).

Конкретные параметры энергетического сотрудничества заслуживают отдельного рассмотрения. Объем транзита азербайджанского газа через территорию РФ в 2024 г. составил около 2,5 млрд куб. м, что на 12 % выше уровня 2020 г.2 Параллельно реализуется проект по строительству комплекса по сжижению природного газа в порту Оля с расчетной мощностью 1 млн т в год. Эти цифры сопоставимы с показателями Трансанатолийского газопровода, однако российское направление отличается более короткими сроками доставки до европейских потребителей. В финансовой сфере стороны перешли к расчетам за газ в рублях и манатах, что снизило зависимость от долларовых операций. Банковские корсчета между РФ и АР поддерживаются в режиме реального времени, хотя санкционные ограничения против российских кредитных организаций создают периодические сбои в проведении трансграничных платежей. Альтернативные транспортные маршруты, в частности ТРАСЕКА и Средний коридор, пропускают в год 15–20 млн т грузов, тогда как потенциал маршрута Север – Юг оценивается в 30 млн т, из которых на сегодня задействовано менее половины (Поканевич, 2025). Эта диспропорция объясняется недостаточной модернизацией приграничных терминалов и разной шириной колеи на участках железной дороги Россия – Азербайджан. Устранение этих инфраструктурных разрывов позволило бы нарастить грузопоток в 1,8 раза без привлечения новых капитальных вложений в магистральные линии.

В 2023 г. ВВП стран Закавказья вырос: в Азербайджане – на 1,1 % (до 123 млрд манатов), в Грузии – на 7,8 %, в Армении – на 8,7 %. В Азербайджане основной вклад в рост обеспечивают промышленность (40,5 % ВВП), торговля и транспорт3. Расширение товарооборота с Россией обусловлено соглашениями «Газпрома», «Роснефти» и SOCAR.

Однако сотрудничество сдерживают санкции против России, конкуренция с альтернативными маршрутами (ТРАСЕКА) и неравномерное распределение инвестиций.

Дополнительно риски для информационной безопасности создают нарушения антитерро-ристического законодательства и манипуляции общественным мнением в медиапространстве, особенно в периоды обострений отношений между Арменией и Азербайджаном (Комлева, 2024; Тарханова, 2023).

Внешнеполитический контекст определяется многовекторным курсом Баку, что проявляется в участии Азербайджана в программах ЕС (Восточное партнерство) и сохранении военнотехнических связей с Турцией4. Россия, в свою очередь, закрепила Южный Кавказ как зону стратегического влияния в Концепции внешней политики 2023 г.5 Прагматизм азербайджанской дипломатии нередко вступает в противоречие с обязательствами наблюдателя в ЕАЭС. Дополнительный конкурентный фон создает китайская инициатива «Один пояс – один путь», особенно в части финансирования портовой и железнодорожной инфраструктуры (Cornell, Zisser, 2023). Следовательно, прочность российско-азербайджанского тандема зависит от способности обеих стран согласовывать позиции с внерегиональными центрами силы, а любое смещение баланса в пользу одного из них способно переформатировать приоритеты совместных проектов.

Обсуждение . Азербайджан утвердился как самостоятельный региональный игрок с растущим влиянием, о чем свидетельствуют подъем на 20 позиций⁶ в Глобальном индексе «мягкой силы»⁷ и активная публичная дипломатия, включая форумы с участием более 20 стран (Марка-ров, Давтян, 2024). Страна поддерживает сбалансированные отношения с мировыми державами, сохраняя прагматичное сотрудничество с Россией в приоритетных сферах.

Перспективы связаны с развитием «зеленой» энергетики, цифровизацией логистики (включая внедрение блокчейн-технологий для повышения эффективности коридора «Север – Юг») и созданием многосторонних платформ, например, в формате «3 + 3» с участием Турции и Ирана1.

Помимо макроэкономических показателей, значимую роль играет социальное измерение сотрудничества. Трудовая миграция из Азербайджана в Россию сохраняет объем около 600–700 тыс. человек ежегодно, а денежные переводы от мигрантов достигают 8 % ВВП АР (Ахмедов, 2024), создавая взаимную чувствительность к курсовым колебаниям. Гуманитарные контакты расширяются: число азербайджанских студентов в российских вузах превысило 15 тыс. в 2024 г.2 Однако остаются нерешенными вопросы социальной защиты мигрантов и признания дипломов. Экологическая составляющая также требует внимания: совместный мониторинг выбросов парниковых газов и очистка вод Каспия могли бы стать новыми точками роста в русле климатической повестки ООН. Учет этих социально-экономических эффектов укрепит легитимность двусторонних инициатив перед национальными общественностями.

Стратегическое партнерство двух стран основано на прагматичных интересах и не направлено против третьих акторов, что подтверждают контакты на высшем уровне и совместные заявления президентов3. Для его устойчивости необходимо усилить защиту информационного пространства, поскольку манипуляция темой терроризма в средствах массовой информации (СМИ) подрывает доверие.

Институциональный механизм взаимодействия опирается на межправительственную комиссию по экономическому сотрудничеству, действующую с 2004 г. За 2018–2025 гг. подписано более 12 отраслевых меморандумов, однако их эффективность снижается из-за различий в регуляторных режимах. Гармонизация транспортных тарифов на маршруте «Север – Юг» продвигается медленно из-за несогласованности ставок железнодорожных ведомств. Существующие соглашения о защите капиталовложений требуют обновления с учетом санкционных ограничений. Перспективным решением видится создание рабочей группы по цифровизации документооборота для унификации процедур и сокращения транзакционных издержек. Имплементация Конвенции о правовом статусе Каспийского моря (2018 г.)4 открывает возможности для совместной экологической экспертизы и разработки шельфовых месторождений. Тем не менее институциональный дизайн остается фрагментированным, что препятствует оперативному принятию решений.

Синтез теоретических подходов позволяет интерпретировать полученные результаты в ходе нашего исследования следующим образом. С позиций неореализма, Россия и Азербайджан действуют в анархической системе, где каждый стремится максимизировать относительные выгоды. Это объясняет, почему Баку одновременно углубляет связи с Москвой и участвует в программах ЕС – такая стратегия повышает его рыночную стоимость для всех игроков.

Однако институционалистский подход показывает, что при наличии плотных институциональных связей (регулярные комиссии, отраслевые меморандумы) стороны все же способны снижать транзакционные издержки и избегать эскалации. Тем не менее фрагментированность институционального дизайна (более 12 отдельных меморандумов без механизмов имплементации) нивелирует этот эффект. Теория секьюритизации дополняет картину, фиксируя снижение конфликтной риторики, что создает иллюзию прогресса, но не устраняет структурные противоречия (Makarychev, Yatsyk, 2017).

Ключевой вызов – совместить интеграцию в ЕАЭС с диверсификацией внешнеполитических связей. Конкуренцию «Зангезурскому коридору» создают альтернативные проекты (в том числе «Араксский коридор» от Анкары и Тегерана), а участие ЕС и Китая в инфраструктурных инициативах усложняет координацию азербайджанско-российских интересов (Койбаев, Лохова, 2024). Институциональный механизм (Межправительственная комиссия) работает медленно из-за регуляторных разрывов, а соглашения о защите капиталовложений устарели и не учитывают санкционные реалии.

На основе выявленных трендов нами были определены три сценария развития двусторонних отношений до 2030 г.

• 1.    Оптимистический (вероятность 15 %) предполагает запуск совместных «зеленых» проектов, полную цифровизацию логистики с использованием блокчейн-технологий и гармонизацию

• 2.    Пессимистический (вероятность 25 %) связан с новым витком санкций или военной эскалацией, что переориентирует транзитные потоки на обходные маршруты через Грузию и Турцию. Потери для России могут составить до 2 млрд долл. ежегодно.

• 3.    Базовый (инерционно-адаптационный, вероятность 60%) предусматривает постепенную адаптацию к санкционным условиям, сохранение текущих объемов с ежегодным приростом 2– 3 % без структурных изменений. Этот путь представляется наиболее реалистичным, поскольку соответствует текущей динамике и не требует революционных решений.

тарифов. Это потребует инвестиций порядка 3–4 млрд долл. и политической воли, что в текущей ситуации маловероятно.

Заключение . Партнерство России и Азербайджана в 2018–2025 гг. способствовало стабилизации Южного Кавказа. Энергетические и транспортные проекты в рамках стратегии «Ближний круг» укрепляют взаимную зависимость и закладывают основу долгосрочного развития.

Устойчивость взаимодействия двух стран определяется адаптацией к геоэкономической конъюнктуре, учетом политики Баку и противодействием дезинформации.

Результаты настоящего исследования применимы при формировании региональных стратегий и представляют интерес для экспертов по международным отношениям и экономической безопасности. Дальнейшие изыскания стоит направить на оценку эффектов логистических проектов и анализ влияния новых технологий на транзитный потенциал региона.

На основе выполненного анализа выделяются три вероятных сценария дальнейшего развития событий. Оптимистический вариант предполагает ускоренную диджитализацию логистики и запуск совместных «зеленых» мощностей к 2030 г., что укрепит энергетический суверенитет региона. Пессимистический – связан с эскалацией геополитической напряженности, при которой транзитные потоки переориентируются на обходные маршруты через Турцию и Грузию. Базовый сценарий, на наш взгляд, наиболее вероятный, предусматривает постепенную адаптацию стран к санкционным условиям и сохранение текущего объема сотрудничества с умеренными темпами роста. Для реализации оптимистического варианта рекомендуется активизировать деятельность Совместной комиссии, включив в ее повестку цифровые таможенные сервисы и клиринговые расчеты в нацвалютах. Целесообразно учредить совместный инвестиционный фонд для поддержки малого и среднего предпринимательства (МСП), ориентированного на экспорт в третьи страны, а также расширить практику командно-штабных учений по ликвидации последствий природных катастроф. Эти меры не требуют смены политических курсов, но повысят устойчивость партнерства к внешним шокам.

Следует признать наличие ограничений для данного исследования. Статистические данные за 2024–2025 гг. частично носят оценочный характер из-за годового лага в публикациях национальных ведомств. Дискурс-анализ ограничен публичными выступлениями, что не позволяет реконструировать неформальные переговорные каналы. Применение блокчейна в логистике находится на пилотной стадии, поэтому его эффекты моделируются гипотетически. Указанные ограничения не снижают ценности сделанных нами выводов, но очерчивают направления для будущих эмпирических исследований с привлечением полевых данных и экспертных интервью.