Византийская Таврика во второй половине XI века и новая печать Льва Алиата из Херсона

DOI:

Цитирование. Алексеенко Н. А. Византийская Таврика во второй половине XI века и новая печать Льва Алиата из Херсона // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведе-ние. Международные отношения. – 2017. – Т. 22, № 5. – С. 100–111. – DOI:

История развития византийской административно-политической системы в Крыму всегда находилась в поле зрения ученых-византинистов. Особый интерес неизменно проявлялся к вопросам сохранения византийской администрации в период начавшегося распада фемного строя в XI столетии. Слабая освещенность проблемы в письменных источниках и редкие свидетельства памятников эпиграфики и сфрагистики обозначали своеобразную terra incognita на политико-административной карте как средневекового Крыма в целом, так и византийского Херсона в частности.

Сегодня появление все новых и новых материалов, напрямую или косвенно касающихся проблем формирования византийских органов власти на территории Таври-ки, в известной мере способствует тенденции к сокращению числа белых пятен в этой области.

Напомним, что благодаря Эскуриальс-кому Тактикону, созданному около 971–975 гг., известно, что к концу Х столетия на территории византийской Таврики существовало, по крайней мере, два административных импер- ских образования – фемы Херсона и Боспора, правители которых занимали в византийской служебной иерархии соответственно 44-е и 87-е места, а среди 82 существовавших к тому времени имперских стратигов – 40-е и 82-е [49, p. 266–2679-10, 268–26917].

Однако другие источники, за исключением Херсона, пока хранят по этому поводу абсолютное молчание. Лишь давно и хорошо известная строительная надпись Льва Алиа-та 1059 года [19, c. 184–188] и немногочисленные памятники сфрагистики византийского Херсона XI в. [7, с. 7, 8, № 1, рис. 1; 45, p. 170–178, nr. 87–89, 91, 92;], а также обнаруженные в последнее время печати стратигов Сугдеи (см.: [11; 13; 38; 52]), турмарха Готии [3, с. 230–235; 44, p. 271–275] и редкие молив-довулы византийских чиновников, обнаруженные на Боспоре [5, с. 565–567; 6, с. 128], в какой-то мере подтверждают или, скорее, дополняют данные о том, что византийская администрация в Таврике все-таки существовала не только в Херсоне. Однако сама структура византийской административной системы в Таврике XI столетия по-прежнему остается малопонятной и весьма дискуссионной.

Боспор в имперской административной системе Таврики наименее изучен. В то же время известна заинтересованность византийской администрации в этом стратегически весьма важном центре уже с VI столетия [18, с. 657; 19, с. 56–60; 27, с. 98–105].

Анализ совокупности археологических источников и письменных свидетельств показывает, что уход хазар из Крыма во второй половине IX в. [15, с. 137–137; 24, с. 109; 25, с. 65; 40, с. 675–678; 43, p. 211–215] способствовал началу активизации процесса интеграции Восточного Крыма в имперские структуры и постепенного мирного подчинения региона византийской администрации. По мнению А.И. Айбабина, с последней четверти IX в. Боспор уже полностью принадлежал Византии [1, с. 222], что, в свою очередь, способствовало и его естественному вхождению в сложившуюся к этому времени в Таврике византийскую административную систему [23, с. 355]. Тем не менее до сих пор источниковая база весьма скудна и нам мало что известно о структуре его органов управления и характере взаимоотношений с имперской администрацией.

Согласно Эскуриальскому Тактикону бос-порский стратиг в имперской служебной иерархии занимает лишь последнее, 87-е, место вслед за Месопотамией Запада [49, р. 268, 26917]. В то же время, несмотря на очевидный незначительный статус, его присутствие в официальном имперском документе, вне всякого сомнения, говорит о включении этого региона в орбиту византийского административного управления, а следовательно, мы в праве ожидать и появления здесь соответствующих атрибутов, присущих имперскому бюрократическому аппарату – моливдовулов местных чиновников. Однако сегодня нам по-прежнему известны лишь единственная булла стратига Бос-пора протоспафария Аркадия конца X – начала XI в., изданная в свое время Г. Шлюмберже [51, c. 206, 207], печать спафария Боспора Георгия Цулы, датируемая началом XI в. [28, c. 70, № 1], и лишь однажды виденная автором печать местного нотария первой половины IX в., местонахождение которой в настоящее время, к сожалению, не известно [5, с. 565].

Еще одним косвенным подтверждением того, что представители византийской администрации в Х–XI вв., безусловно, существуют на Боспоре, на наш взгляд, являются находки в Восточном Крыму печатей боспорских адресантов, представляющих как чиновников имперских центральных или провинциальных ведомств, так и высокопоставленных придворных вельмож, среди которых можно назвать стра-тига Македонии, протоспафария Николая [21, c. 149, № 12, табл. LXVII,12; 37, с. 365, 366, № 1, рис. 1], турмарха Готии [5, c. 566], аристократов Михаила Псилиана (см.: [21, с. 108, № 15, табл. LXIII,15; 37, с. 366, №2, рис. 2]), Никифора Ко... (родовое имя которого сохранилось не полностью) [37, с. 366, 367, № 3, рис. 3], Иоанна Ангела [37, с. 367, № 5, рис. 5] и ряда других. И, возможно, со временем, при появлении новых сфрагистических памятников или других источников, у нас появится возможность говорить о структуре византийской администрации на Боспоре более предметно. В настоящее же время можно лишь констатировать, что на основании имеющихся данных в X–XI вв. Боспор был включен в орбиту византийского провинциального управления в качестве фемы-стратигиды, очевидно с соответствующим аппаратом управления, о составе которого мы пока можем лишь догадываться.

Еще одним важным административным центром в Таврике, бесспорно, является Суг-дея. Несмотря на ее отсутствие в Эскуриаль-ском Тактиконе, она также предстает перед нами в статусе фемы-стратигиды благодаря находкам моливдовулов ее правителей.

Известные на сегодня печати стратигов Сугдеи (6 экз.) все, вне всякого сомнения, относятся к XI столетию. Четыре из них принадлежат протоспафарию Георгию, родовое имя которого плохо сохранилось, но восстановлено издателями как Муселе [11, c. 84, 86, рис. 1, 2–4 ; 13, c. 315, № 30; 52, p. 49–50, nr. 2a-c] и две – патрикию Иоанну [13, c. 314–315, № 29; 38, c. 303–304, № 2].

В.И. Булгакова полагает, что Сугдея получает статус фемы не ранее 975 г., ссылаясь на отсутствие упоминания о ней в Эскуриальс-ком Тактиконе (см.: [49, p. 267, 268]), и ограничивает существование автономной сугдейской стратигиды временем до 1059 г. [13, c. 314, 315, № 29, 30], приводя как подтверждение хорошо известную надпись Льва Алиата [19, c. 184– 188]. Учитывая соседство Херсона и Сугдеи в той же надписи, Е.В. Степанова высказала мне- ние о том, что в данном случае речь идет не о вхождении Сугдеи в Херсонскую фему, а об объединении двух фем под командованием одного стратига [35, c. 105]. В свою очередь, В.П. Степаненко, отмечая экстраординарную возможность объединения лишь военного руководства, опираясь на находки в Сугдее печатей русских князей и наместников Тмутаракани последней четверти XI в., напротив, считает, что именно в этот период здесь благополучно существовала самостоятельная фема [34, с. 65]. В пользу данного тезиса, очевидно, в какой-то мере свидетельствует и находка печати Никифора Алана, кате-пана Херсона и Хазарии [9, с. 7–17], относящейся ко второй половине ХI в., и на которой топоним Сугдеи как раз таки отсутствует.

Исключение Сугдеи из списка территорий подвластных херсонскому правителю во второй половине XI в., надо полагать, говорит о придании ей после 1059 г. какого-то иного статуса, вполне возможно, самостоятельной стратигиды, как полагает В.П. Степаненко.

Административная структура византийского Херсона наиболее изучена [8, с. 435– 474 (с обширной библиографией); 45], хотя и в ней еще существуют белые пятна и целый ряд дискуссионных вопросов.

Метаморфозы властных структур Херсона периода кризиса фемного строя стали известны в основном лишь благодаря находкам соответствующих памятников сфрагистики. И, вне всякого сомнения, существенную помощь в решении вопросов, связанных с формированием аппарата управления рассматриваемого периода, могут оказать лишь новые находки моливдовулов местных чиновников. Однако херсонских печатей собственно XI столетия совсем немного. Сегодня их число не превышает двух-трех десятков экземпляров из более чем 450 моливдовулов херсонских представителей сласти. Опираясь на данные датированных печатей [50, p. 76–88, nr. 73, 80–82, 89], к памятникам данного круга можно отнести моливдовулы лишь некоторых стратигов Херсона [45, p. 168–198, nr. 83–92].

В этой связи вернемся к стратигу Херсона Льву Алиату. К сожалению, этот византийский вельможа кроме как по херсонской строительной надписи долгое время нигде более не был известен. Лишь в середине 1990-х гг. В. Зайбт сообщает о двух его неизданных печатях: одной из коллекции Г. Закоса, а второй (очень плохой сохранности) – из херсонесского собрания [16, c. 94]. Примечательно то, что на них владелец указывает лишь свою должность, но не обозначает место своей службы. К сожалению, В. и Н. Зайбты в своей публикации не дают реквизиты херсонской печати Алиата, что в сочетании с ее плохой сохранностью в значительной мере затрудняет ее поиск в музейном инвентаре.

Сегодня благодаря новейшим исследованиям херсонесского городища мы имеем возможность ввести в научный оборот еще одну печать Льва Алиата, недавно обнаруженную в средневековом квартале северо-восточного района Херсонеса (раскопки С.В. Ушакова в 2015 г.).

ГМЗ «Херсонес Таврический» Инв. № 31392 (см. рисунок).

D – 27 мм; толщина пластинки – ок. 2,5 мм; вес – 16,9 г.

Печать Льва Алиата, патрикия и стратига из Херсона (2015)

Seal of Leon Aliates, Patrikios and Strategos from Kherson (2015)

Сохранность: на оборотной стороне следы механического повреждения, затронувшие несколько литер легенды в четвертой и пятой строчках легенды.

Аверс . В ободке из слившихся в одну линию жемчужин – погрудное изображение св. воина Феодора с остроконечной бородой, в доспехах и плаще, держащего в правой руке копье, а в левой – щит; анфас. Над головой святого жемчужный нимб. По сторонам фигуры имя святого в столбик: слева – ø|Y0E|O ; справа - d|vr|o - 'О q yio^ 0£о5юро(д).

Реверс . В ободке из слившихся в одну линию жемчужин – шестистрочная надпись, украшенная сверху розеткой, расположенной между двух лепестков (сохранился только правый):

(-

+5KEb4Y4 Κ(ύρι)ε β(οή)θ(ει)

LEVNTI Λέωντι

PRIK8 V= п(ат)р1к( ф (ка г )

STRATIG GTpaTlY( to )

TVALIA т ф A lia

• -TH -τη(ς)

Kvpis во^0£1 Л8ovтl патplк^ ф ка г GTpaTiY ® т ф A λιάτης – «Господи, помоги Льву, патрикию и стра-тигу из рода Алиатов».

Судя по воспроизведенной австрийскими исследователями легенде неизданного мо-ливдовула из коллекции Г. Закоса [16, с. 94], новая херсонская находка идентична последнему. Обе печати принадлежат одной паре матриц.

Сфрагистический тип и характерные особенности использованного на печати шрифта свидетельствуют о бесспорной принадлежности буллы к памятникам XI столетия.

Принимая во внимание три обстоятельства: надпись Льва Алиата, стратига Херсона и Сугдеи (1059 г.), сообщение о херсонском «котопане» (1066 г.) в Лаврентьевской летописи [26, с. 71, 72] и появление моливдо-вула Никифора Алана, катепана Херсона и Хазарии [9, с. 7–17], границы датировки нашего памятника, очевидно, возможно даже существенно сузить и ограничить временем около середины XI века.

Отсутствие на печати какого-либо топонимического указания, на наш взгляд, в очередной раз демонстрирует некую специфику в административном управлении, сложившу- юся в Таврике к середине XI столетия. Чем вызвано данное обстоятельство, пока не ясно. Однако такая практика все-таки прослеживается по буллам византийских чиновников и в других регионах империи в этот период. К примеру, известны печати патрикиев и стратигов Григория Алана, Григория Кладона, Григория Маврокатакалона, Евморфия Педиасима, Михаила Милиссина [13, с. 316–318, № 33, 34; 48, p. 46, 47, 211, 280, nr. 21, 22, 313, 441] и ряда других чиновников.

Присутствие на печати должности владельца не позволяет рассматривать ее как личную, использовавшуюся для частной корреспонденции. Скорее всего, опускание имени топонима было вызвано какими-то вполне определенными причинами и, безусловно, не недостаточностью места на поле печати.

В то же время напомним, что все известные стратиги Херсона начала XI в. указывают на своих буллах имя руководимой ими фемы, за исключением, пожалуй, лишь одного Георгия Цулы, который, кроме стандартной печати с указанием его ранга, должности и места службы, имел и другую печать, где указаны только его имя, ранг и должность стратига [45, p. 234–236, nr. 156.1-6].

Наличие такого рода печатей стратигов с учетом определенной специфики административного управления в Таврике дает нам возможность высказать несколько соображений на этот счет.

Не исключено, что в соответствии с Эс-куриальным Тактиконом на территории Тав-рики могло существовать несколько военноадминистративных областей. По крайней мере, кроме Херсона, мы можем говорить о Боспоре, для которого все-таки известна одна печать стратига конца Х – начала XI века. Существовала ли фема в дальнейшем, пока говорить сложно, так как за более чем столетний период так и не появилось более ни одного моливдовула ее представителей. Печати стратигов Сугдеи, к сожалению, достаточно сложно датировать узкими отрезками времени. Однако, скорее всего, несмотря на точку зрения В.И. Булгаковой, они все-таки принадлежат ко второй половине столетия. Об этом, на наш взгляд, свидетельствуют и крупные, высокорельефные изображения святых воинов, и использование более мелкого квадрат- ного шрифта, характерного для памятников сфрагистики второй половины XI – XII века.

После небезызвестных событий 1016 г., связанных с Георгием Цулой [2, c. 81–87; 4, c. 730–733;12, c. 118–119; 20, c. 923–931; 28, c. 68–74; 29, c. 212–214; 30, c. 103–106; 31, c. 125–133; 33, c. 153–161], не исключено, что в регионе могла наступить некая стабильность, хотя по-прежнему существовала серьезная угроза нападения кочевников – печенегов. Несмотря на то, что при Константине IX Мономахе (1042–1055) с ними был заключен долгосрочный мир (1053 г.), их набеги не прекратились. По замечанию В.Г. Васильевского, именно к 1059 г. печенеги вновь «выползли из своих нор» и принялись опустошать имперские земли [14, c. 136]. Видимо, обострение внешнеполитической обстановки в Таврике уже в правление Исаака I Комнина (1057– 1059) вынудило власти на местах приступить к укреплению позиций империи на ее северных границах, которое вылилось не только в широкомасштабные работы по усилению обороноспособности крымских крепостей (в частности Херсона), но и в консолидацию военных сил, объединенных под властью одного стратига. Безусловно, именно в силу этих обстоятельств Лев Алиат и назван в надписи стратигом Херсона и Сугдеи.

Однако предположим, что в первой половине XI столетия в Таврике существовала лишь одна фема Херсона, в которую могли войти все византийские земли Таврики, и, очевидно, в таком случае ее правителю было бы достаточно указать лишь название своей должности и имя, чтобы получатель корреспонденции знал, от кого послание.

Вероятно, Георгий Цула первым предпринял такую попытку, заменив старый бул-лотирий новым, на котором уже отсутствовало имя фемы. Но, возможно, это было связано лишь с известными событиями 1016 г., и последующие херсонские стратиги, так же как и Георгий Цула, имевшие печати билатериаль-ного типа, вернулись к обычной легенде с указанием топонима.

Тем не менее Лев Алиат в свое время и, очевидно, по собственным причинам, вдруг вновь вернулся к типу легенды, использованному Цулой. Возможно, таким образом он стремился объединить под своим началом все земли византийского влияния в Таврике. И дальнейшее развитие событий в известном смысле является тому подтверждением.

Как известно, середине XI в. Херсон получает существенное административно-политическое усиление и территориальное развитие, что, естественно, не могло не отразиться в титулатуре его правителя. В надписи 1059 г. Лев Алиат назван стратигом Херсона и Суг-деи. Очевидно, амбициозный план не полностью провалился, а сработал лишь частично. Но новый статус требовал обязательного указания двух подвластных стратигу регионов. Не исключено, что со временем появятся и сфрагистические свидетельства, отражающие эти события.

Надо полагать, что в начале 1060-х ситуация в регионе вновь меняется, в связи со все возрастающей угрозой кочевников происходит очередное переформатирование византийских владений в регионе.

Появление новой сфрагистической находки, печати Никифора Алана, катепана Херсона и Хазарии [9, с. 7–17], бесспорно указывающей на существование в Таврике вслед за фемой во второй половине XI – на рубеже XI/XII вв. нового военно-административного округа, заставляет не только по-новому посмотреть на историю региона в период распада фем-ного строя, но и в известном смысле переоценить роль и значение Херсона в византийской политике и дипломатии того времени.

В свое время В.П. Степаненко справедливо отметил, что в отношении Херсона Византия, невзирая ни на что, удерживала его даже в самые трудные для нее 70–90 гг. XI столетия, отражая не только сельджукскую экспансию в Малой Азии, но и натиск норманнов и печенегов на Балканы [32, c. 255]. Источники свидетельствуют, что даже в самом конце столетия город по-прежнему остается верным и преданным защитником интересов империи и, как в былые времена, является местом ссылки неугодных императору особ и даже открытых бунтовщиков и претендентов на престол. Из сообщения Анны Комниной известно, что около 1092 г. император Алексей I Комнин сослал в Херсон самозванца лже-Диогена Константина, который затем бежал к врагам империи – половцам [17, c. 266]. Не исключено, что именно из-за по- ловецкой угрозы в Таврике из херсонской стра-тигии и возникает катепанат.

Как известно, с середины XI столетия держава Ромеев попадает в тиски жесточайшего экономического и военно-политического кризиса. После 1048 г., в процессе перманентной войны на три, а то и четыре фронта, которая требовала все новых военных ресурсов (борьба с сельджуками в малой Азии, печенегами в Подунавье, норманнами в Южной Италии и мятежами со стороны провинциальной знати), в империи наметилась тенденция повсеместного укрупнения пограничных фем, вызванная необходимостью увеличения их военной силы [22, c. 214]. Видимо, с этим можно связывать и появление катепа-ната в Таврике, который в сферу своей юрисдикции включил не только традиционные области вокруг Херсона, но и, как свидетельствует моливдовул катепана Никифора Алана, обширные хазарские земли Степного и Северо-Восточного Крыма.

Что касается Сугдеи, то, если верны определения и датировки печатей ее стратигов, она выделяется в самостоятельную структуру, очевидно, в качестве своеобразной морской фемы, призванной контролировать восточно-крымский регион, Приазовье и Кавказское побережье Понта. Не исключено, что аналогичное положение могло распространяться и на Боспор.

Косвенно в пользу этого тезиса, как нам представляется, свидетельствуют и находки печатей русских князей и наместников Тмутаракани именно в Сугдее и районе Боспора [13, c. 320–322, № 39, 40; 36, c. 541, 542, рис. 1; 41, с. 180, № 67.1; 42, с. 340, № 28a, 29-2, 37а; 46, S. 239, 240, nr. 3.2.1.2b; 53, p. 129, nr. 12], но никак не в Херсоне. Не вызывает сомнения, что русская владетельная корреспонденция могла быть адресована лишь аналогичным представителям официальной власти в регионе.

Таким образом, очередная находка, безусловно, ценного и важного сфрагистическо-го источника в Херсоне – печати патрикия Льва Алиата, вновь нас вернула к старым общеисторическим проблемам развития региона в один из наиболее сложных и «темных» периодов его истории. В совокупности с другими данными мы можем с уверенностью констатировать, что присутствие византийс- кой администрации во второй половине XI столетия в Таврике не только не сокращается, но напротив, в известном смысле даже расширяется и усиливается – сначала с присоединением Сугдеи к стратигиде Херсона, а затем и созданием Херсонского катепаната, контролировавшего обширные земли Крымской Хазарии, и выделением Сугдеи в самостоятельную фему.

Причины новой реорганизации административного аппарата в Таврике и повышенного интереса империи к Восточному Крыму и Боспору, очевидно, в первую очередь следует искать в крайне тяжелой военной ситуации, в которой Византия находилась в последней четверти XI века. Упрочение ее позиций в Восточном Крыму и на Таманском полуострове, безусловно, укрепляло оборону крымских владений империи. Но все же одной из основных причин особого интереса к Таврике можно назвать стремление византийских властей к доступу к новым источникам нефти для вооружения имперского флота «греческим огнем». Кавказские источники нефти из-за натиска турок-сельджуков, также как и сирийские, в это время были уже недоступны, а традиционные для империи – приазовские [10, с. 272493-509, 274510-511] были в руках у русских князей. Острая нужда в стратегическом сырье вынудила Алексея I Комнина принять ряд мер, чтобы получить доступ к боспорским месторождениям нефти. О добыче нефти в этом регионе свидетельствуют и археологические источники. Многочисленные керамические сосуды, обнаруженные на Боспоре и Тамани, несут на своих стенках следы нефтепродуктов, что, бесспорно, свидетельствует об их использовании в качестве тары для перевозки нефти (см.: [39, с. 169, прим. 1–6]). Надо полагать, что создание в Таврике кате-паната и возвращение в Тмутаракань Олега-Михаила в 1084 г. в ряду этих мер занимают не последнее место. И о том, что император добился успеха в достижении поставленной цели «на Боспоре Киммерийском», красноречиво свидетельствует сообщение Мануила Страворомана [47, p. 190, 191].

Но в проблеме развития административно-политической системы в Таврике ХI столетия еще рано ставить точку. Многие вопросы еще требуют своих решений. И возможно, новые находки сфрагистических, эпиграфических или других источников позволят со временем получить желаемые ответы на них.