Влияние идей М.М. Бахтина на творчество Д.Ф. Уоллеса

Бесплатный доступ

В контексте влияния Ф.М. Достоевского на Д.Ф. Уоллеса в научных работах встречается имя М.М. Бахтина, чья идея «диалогизма» нашла воплощение в произведениях Уоллеса. Однако мнения ученых относительно степени диалогизма в романах Уоллеса расходятся: существует как теория, согласно которой, степень диалогизма в романах Уоллеса возрастала в процессе его творческой эволюции, так и теория, согласно которой соотношение монологизма и диалогизма постоянно изменялось в зависимости от возможности появления в тексте «мастер-дискурса» и усиления авторского присутствия. Также, по мнению исследователей, в творчестве Уоллеса прослеживается влияние не только идеи полифонического романа, но и теории Бахтина о карнавализации в смеховой культуре, а также можно обнаружить отрывки, подходящие для иллюстрации бахтинского определения гротеска. Исследователи отстаивают тезис о том, что Д.Ф. Уоллес был не только хорошо знаком с трудами М.М. Бахтина, но и предпринимал неоднократные попытки непосредственно применить идеи Бахтина в своих произведениях. Однако, остается открытым вопрос, всегда ли писатель сохранял те смыслы, которые вкладывал в свои концепты русский мыслитель. Если в некоторых случаях идеи Бахтина, например, идея полифонии, были воплощены Уоллесом в прямом следовании бахтинской традиции, то в других случаях, например, в изображении карнавализации, образы смеховой культуры в результате авторской интерпретации Уоллеса отсылают не прямо к бахтинскому карнавалу, а указывают на освоение смеховой культуры современными средствами массовой информации.

Д.Ф. Уоллес \ М.М. Бахтин \ «новая искренность» \ диалогизм \ карнава- лизация \ гротеск

Короткий адрес: https://sciup.org/149152217

IDS: 149152217   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-490

The Influence of M.M. Bakhtin’s Ideas on the Fiction of D.F. Wallace

The name of M.M. Bakhtin is frequently mentioned in academic works in the context of influence of F.M. Dostoevsky on D.F. Wallace. Bakhtin’s idea of “dialogism” is considered to be embodied in Wallace’s works. However, scholars’ opinions regarding the degree of dialogism in Wallace’s novels diverge: there exists a theory according to which the level of dialogism increased with the development of his creative path, as well as another theory suggesting that the balance between monologism and dialogism was constantly fluctuating due to the possibility of introducing “master-discourse” into the text and strengthening authorial presence. Moreover, researchers argue that Wallace not only demonstrated the understanding of the polyphonic novel concept but also Bakhtin’s theories of carnivalization in comic culture and numerous instances illustrating Bakhtin’s definition of grotesque. As we can see, researchers uphold the thesis that Wallace was not only familiar with Bakhtin’s work but repeatedly attempted to employ Bakhtinian ideas in his own writings. Nevertheless, it remains questionable whether or not the writer always preserved the meanings originally intended by the russian thinker. While some concepts like multivoicedness were directly implemented following Bakhtin’s tradition, other representations such as those related to carnivalization are interpreted through Wallace’s unique lens, pointing towards institutionalized forms of comic culture rather than direct references to Bakhtin’s original notion of carnival.

Текст научной статьи Влияние идей М.М. Бахтина на творчество Д.Ф. Уоллеса

D.F. Wallace; M.M. Bakhtin; New Sincerity; dialogism; carnivalization; grotesque.

Д.Ф. Уоллес (1962–2008) – американский писатель, причисляемый к «новой искренности», течению в англоязычной литературе конца XX – начала XXI вв., рассматриваемому исследователями в рамках пост-постмо-дернизма. Уоллес получил известность как автор романов «Метла системы» (1987), «Бесконечная шутка» (1996) и «Бледный король» (2012, издан посмертно), сборников прозы «Девушка с интересными волосами» (1989), «Короткие интервью с подонками» (1999) и «Забвение» (2004), а также множества эссе и публицистических произведений. Работы Уоллеса удивительно многогранны, но чаще всего их тематика отражает проблемы современного общества: разрушение института семьи, экзистенциальный кризис, изолированность и нарциссизм, бесполезность лекарственного регулирования психической жизни (получавшего в то время в США все большее распространение) и всей «культуры терапии» («therapy culture») в целом, негативное влияние средств массовой информации и рекламы, неолиберальных и позднекапиталистических исторических и социальных явлений. В истории англоамериканской литературы фигура Уоллеса является примером одного из тех случаев, когда настоящая слава и «культовый» статус «нашли» писателя уже после смерти. Даже выход самого известного произведения Уоллеса, романа «Бесконечная шутка», в целом сопровождался реакцией критиков, во многом напоминавшей разочарование, и сам автор жаловался на то, что рецензии «испортили» столь важное для него событие. На протяжении всей жизни Уоллес страдал от неизлечимого психического заболевания, что нашло отражение и в его работах: многие из них передают его мрачную, негативную картину мира, неизменно сохраняя и комическое настроение. В 2008 г. Уоллес не справился с болезнью и покончил жизнь самоубийством. За следующие несколько лет после этого события, его творчество не только было оценено по достоинству, но появилось отдельное направление исследований – «уоллесоведение» («Wallace studies»), а сам Уоллес занял заслуженное место в ряду современных классиков американской литературы.

Одновременно с тем, как приходило понимание таланта и пророческих качеств Уоллеса, исследователи обратили внимание на то, что многие современники и друзья писателя руководствовались схожими эстетическими и философскими установками, и стали выделять эту группу авторов как отдельное литературное явление «новая искренность». На первый взгляд кажется парадоксальным, что многие из произведений других известных писателей «новой искренности» (Дж. Франзена, З. Смит, Дж. Иган, Д. Эггерса, Дж. Ли-тема и др.) были переведены на русский язык намного раньше, чем романы Уоллеса, но если учитывать энциклопедическую сложность его текстов, становится ясно, почему их перевод занял столько времени, и из всего круга авторов, ассоциирующихся с течением «новая искренность», Уоллес был переведен на русский язык одним из последних. Таким образом, русскоязычный читатель на протяжении двух десятилетий знакомился со знаменитыми романами, получившими престижные американские литературные премии, не имея возможности приобщиться к творчеству, фактически, идеолога ассоциирующегося с романами этих авторов литературного течения. Как бы то ни было, в настоящее время большая часть произведений Уоллеса доступна читателю на русском языке, а значит, представляется совершенно необходимым описать и охарактеризовать феномен этого писателя, привлекавшего столь пристальное внимание исследователей по всему миру.

Уоллеса заслуженно называют «безумным ученым американской литературы» [Goodheart 1999], так как его проза содержит в себе немало загадок и скрытых аллюзий; некоторые из его произведений содержат отсылки и к произведениям русских классиков. Уоллес проявлял серьезный и глубокий интерес к русской культуре, но в особенности к Достоевскому: эссе «Достоевский Джозефа Франка» (1996) [Wallace 2020] свидетельствует об основательном знакомстве Уоллеса с американским и русским достоевсковедением. Важно упомянуть, что одним из отличительных качеств пост-постмодернистских течений называют особый акцент на этике (это явление в современной литературе также называется «этическим поворотом» или «аффективным поворотом»), и для Уоллеса Достоевский являлся этическим ориентиром, писателем, имевшим смелость прямо говорить о настоящих, экзистенциальных человеческих проблемах. Издания Достоевского в архиве Уоллеса изобилуют авторскими пометками, в которых Уоллес проводит параллели между явлениями России XIX в., описанными Достоевским, и современными реалиями США. Как и произведения Достоевского, работы Уоллеса отличает сочетание пессимистичного взгляда на общество и человеческую природу, и, одновременно, – наличие возможности личного спасения, а также глубокие, иррациональные религиозные убеждения.

В контексте влияния Достоевского на Уоллеса в научных работах встречается и упоминание М. Бахтина, чья идея «диалогизма» нашла воплощение в произведениях Уоллеса. Уоллес познакомился с работами Бахтина еще во время обучения в Амхерстском колледже. В эссе «Вымышленные грядущие и примечательная молодежь» (1988) писатель называл Бахтина среди иностранцев, из чьих «фантастических достижений» складывается «атмосфера для следующего поколения американских писателей» [Wallace 1988, 13]. Однако в начале своего творческого пути Уоллес, вероятно, не использовал концепты, восходящие к идеям Бахтина. А. Келли, исследователь творчества Уоллеса и автор термина «новая искренность», прослеживая развитие концепции «диалогизма» Бахтина в прозе Уоллеса, отмечает, что «Метла системы» (1987), дебютный роман писателя, характеризуется преимущественно монологическим подходом [Kelly 2012, 271]. Главная героиня понимается исследователями как «плохо скрытая маска собственной экзистенциальной загадки автора» [Hayes-Brady 2016, 172], а взаимодействующие с ней персонажи – как пародирующие известные философские теории. По мнению Келли, в «Метле системы» Уоллес демонстрирует движение в сторону диалога, но не его достижение, что, возможно, подтолкнуло Уоллеса к тому, чтобы «отречься от книги как от творческой неудачи» [Kelly 2012, 273]. К. Бодди считает, что в следующей книге, сборнике рассказов «Девушка с любопытными волосами» (1989), Уоллес меняет соотношение монологизма и диалогизма. Исследователь приходит к выводу, что каждая из историй связана с тем, что Бахтин называет «двуголосым дискурсом», а сборник в целом представляет собой дискуссию о вымышленном будущем, а также показывает «воссоединение» и «столкновение» между «старыми мелодиями» реализма и метафизики, литературной теории, этики и геометрии. Начав использовать различные голоса, Уоллес сделал важный шаг к развитию своего собственного уникального голоса, сделавшегося объектом имитации и подражания в наши дни [Boddy 2013, 40].

Важной вехой творческого пути Уоллеса стал его «magnum opus», роман «Бесконечная шутка» (1996). Многие исследователи считают, что в «Бесконечной шутке» Уоллес продемонстрировал развитие диалогичности: Д. Северс предлагает взглянуть на Уоллеса как на драматурга на примере сократических и платонических диалогов «Бесконечной шутки» и «Коротких интервью с подонками» [Severs 2022, 192], С. Хирт иллюстрирует «пространство полифонии» на примере диалогов изображенного Уоллесом общества Анонимных Алкоголиков [Hirt 2008, 128], а М. Боуден заостряет внимание на том, как различные голоса критикуют зависимость от потребления визуальной информации, чем увеличивают разнообразие способов интерпретации «Бесконечной шутки» [Bowden 2021]. А. Келли обращает внимание на то, что Уоллес добавляет в концепцию диалогизма дополнительный элемент – беспокойство, испытываемое персонажами в процессе коммуникации [Kelly 2012, 270]. По мнению Келли, «непреодолимая потребность» персонажей Уоллеса заранее предсказать реакцию собеседника «блокирует» возможность найти язык, позволяющий преодолеть собственный солипсизм и по-настоящему сблизиться с собеседником. Келли соглашается с тем, что Уоллес в «Бесконечной шутке» перешел к «двуголосому дискурсу», поскольку в романе читателю предлагаются обе стороны спора: так, защита свободы со стороны Стипли на протяжении всего его спора с Маратом представляется безусловно убедительной, и хотя Уоллес-философ может и не согласиться с аргументами

Стипли, Уоллес-романист отдает ему должное в полной мере [Kelly 2012, 277]. В рамках обсуждения упомянутых связей между Достоевским и Уоллесом необходимо отдельно остановиться на изображении Уоллесом общества Анонимных Алкоголиков («АА») в «Бесконечной шутке». Уоллес, сам бывший участник «АА», успешно прошедший программу по преодолению зависимостей, был впечатлен тем, как многие из тех, кто отчаялся, лишившись семьи, друзей и крова над головой, находят силы продолжать менять себя и окружающий мир к лучшему, ориентируясь на иррациональные призывы («продолжать делать, не спрашивая: зачем?») «старших» участников «АА». Подобное преображение человека, обретающего силу воли и меняющегося, следуя, на первый взгляд, иррациональным правилам, нашло отражение в главном романе Уоллеса. При этом, сохраняя диалогические отношения в тексте, Уоллес показывает, что и наркомания, и алкоголизм также являются частью неосознанного «поиска» Бога человеком, «искажением» религиозного импульса [Thompson 2023, 183]. Именно работы Достоевского придали «артистическую экспрессию» многим истинам, найденным Уоллесом в обществе «АА»: более того, на полях одного из томов биографии Достоевского, принадлежавших Уоллесу, остались и записи писателя, свидетельствующие о найденных Уоллесом сходствах между мыслями русского классика и программой «12 шагов» [Thompson 2023, 98]. Ш. Минифай связывает «упадок» постмодернизма для Уоллеса с окончанием ассоциируемого с постмодернизмом периода недоверия к религии как одному из «больших нарративов» и подъемом постсекуляризма. Ирония постмодернизма, выступавшая как инструмент деконструкции, в творчестве Уоллеса не направлена на то, чтобы подорвать, высмеять духовные или религиозные идеи, представленные его персонажами; поскольку ирония – не только инструмент притворства, но и способ дестабилизации смысла в тексте, она служит для создания конструктивного напряжения, и через нее выражается и обратная циничной, религиозная точка зрения [Minifie 2018, 36].

Как подчеркивает А. Келли, «Бесконечная шутка» явно не является историческим романом; идеи политической философии лежат в основе споров между Стипли и Маратом, но различия между США и канадской провинцией Квебек, которые они воплощают и поддерживают, остаются скорее культурными, чем историческими. В романе «Бледный король» Уоллес, напротив, придерживается исторического подхода к исследованию культурных нарративов. Вопрос о правдивости «исторического мифа» поднимает главная диалогическая сцена «Бледного короля», в которой происходит спор о современном восприятии американской истории и учений отцов-основателей американской демократии между Д. Гленденингом и коллегами, представляющими, соответственно, республиканский консерватизм и либерализм [Kelly 2012, 278]. Уоллес, заключает Келли, использовал роман как «пространство полифонии» Бахтина, в котором эти дискурсы могли бы продуктивно сталкиваться; по мнению Келли, в поздней прозе Уоллеса нет итогового вывода, нет главного рассуждения, но вместо этого есть множество подходов к проблеме [Kelly 2012, 280].

Существуют и противоположные точки зрения: К. Хейс-Бреди рассматривает сборник «Короткие интервью с подонками» (1999) как «коллекцию мизогинистских голосов, свидетельствующих о кризисе маскулинности» [Hayes-Brady 2016, 177–178], а Д. Саут на примере романа «Бледный король» утверждает, что Уоллес защищает определенные ценности (коллективизм, идею общественного блага), порицая неолиберальный индивидуализм [South 2022, 54].

Однако большая часть исследователей все же склонна отмечать диалогизм в прозе Уоллеса, так как чаще всего ни одна из точек зрения в его текстах не показывается автором единственно правильной. По мнению Э. Джексона, «Короткие интервью с подонками» проводят параллели между аморальной, нарциссической, манипулятивной или токсичной маскулинностью, а также мужчинами-носителями этих мерзких черт, и принципом частной собственности, – они превращают акт защиты своей мерзости в защиту своей индивидуальности. Попытки мужчин «вернуть себе уродство», контуры определения которого проистекают именно из феминистской критики, наводят на мысль о том, что Фуко называет «дискурсом наоборот», и «обращают» феминистский дискурс, позиционирующий их как «больных или извращенных», в карикатуру [Jackson 2020, 125]. Д. Йоффе считает, что в романе «Бледный король» либеральная, прогрессивная риторика накладывается поверх «скрытого, но очевидного консерватизма, причем первое часто маскирует второе» [Joffe 2022, 227]. Как полагает исследователь, Уоллес избавляется от «консервативного» дискурса при помощи феминистского и «освободительного» языка эпохи 1960-х гг., в то же время предлагая «белому воротничку» со Среднего Запада шанс на «истинный героизм» [Joffe 2022, 230]. Йоффе указывает на очевидную параллель между изначальным положением героев в романе (Фогл иждивенец и лентяй, принимает точку зрения своей матери-феминистки, а не консервативного отца), и тем, как герои меняются (отец Фогла умирает, Фогл принимает консервативную точку зрения отца, находит «консервативную» работу бухгалтером, даже начинает одеваться «в стиле» своего отца, мать Фогла также «отступается» от феминистских взглядов); образы институционализма, маскулинности и консерватизма усиливаются тем, что даже пункт набора бухгалтеров находится рядом с пунктом набора новобранцев армии США, через стену из него доносится «военная музыка», а учитель бухгалтерского учета представляется «иконой мужественности» [Joffe 2022, 232]. Однако следует задаться вопросом: не рассматривает ли Йоффе подобные «невероятные» стечения обстоятельств, опять же, слишком прямолинейно, не замечая в них признаков карикатуры, в первую очередь, опять же, на современные писателю нравы, на конфликт между неолиберализмом и «новым социальным консерватизмом»?

Д. Херинг в целом соглашается с моделью творчества Уоллеса, созданной Келли, но рассматривает соотношение монологизма и диалогизма в прозе Уоллеса в рамках непрерывного процесса колебаний, спровоцированных постоянной возможностью появления в тексте «мастер-дискурса» и усиления авторского присутствия. Херинг отмечает, что процессу развития диалогизма в творчестве Уоллеса угрожала его растущая известность как писателя с особым, своеобразным складом ума. Херинг видит прозу Уоллеса как одновременно диалогичную и диалектичную, предполагающую растущую степень диалогической вовлеченности. Стоит отметить, что Бахтин принципиально отличал диалог от диалектики, и обмен мнениями и идеями у Уоллеса никогда не теряет эмоциональную, личностную окраску и не приходит к завершению. Исследователь утверждает, что Уоллес прибегает к пространственным моделям центростремительного и центробежного движения, чтобы акцентировать внимание на колебаниях между монологическими и диалогическими тенденциями [Hering 2016, 8]. В качестве иллюстрации Херинг обращает внимание на изменение фигуры рассказчика в произведениях Уоллеса: на смену

«невидимому всезнающему автору» приходит «призрак-компаньон» («ghost companion»). Примерами «призраков-компаньонов», визуально присутствующих умерших рассказчиков, являются безымянный нарратор в рассказе «Старый добрый неон», Дж. Инканденца, являющийся к Хэлу и Гейтли в «Бесконечной шутке», а также призраки, населяющие офис ФНС в романе «Бледный король».

Как обоснованно полагает Херинг, в «Бесконечной шутке» Уоллес критически переосмысляет монологическую тенденцию в своей собственной прозе [Hering 2016, 36]. Херинг обращает внимание на то, что в черновых вариантах «Бесконечной шутки» появлялось два персонажа под именем Дэвид («тезкой» автора был и главный герой), но оба впоследствии исчезли из окончательной редакции романа [Hering 2016, 38]. Однако появление «Дэвида Уоллеса» в «Бледном короле» противоречит этой логике и связано с попыткой Уоллеса создать рамочную историю для своего все более разрозненного повествования и способствовать «усилению контроля» над романом. Введение авторского «двойника» также создает и чрезвычайно амбициозную, но глубоко проблематичную «текстовую итерацию» самого Уоллеса, что способствует сохранению уровня диалогизма, достигнутого в его предыдущей прозе и «не авторских» разделах «Бледного короля» [Hering 2016, 144]. На самом деле, в романе «Бледный король» не только появляется «двойник» автора, но и у «двойника» появляется «второй» «двойник», и первого «двойника», в результате нелепых бюрократических обстоятельств, случайно принимают за второго «двойника» на новом месте работы в Налоговой Службе. По мнению Херинга, Уоллес в последние годы попытался продемонстрировать тот факт, что, избегая показывать собственное «присутствие» в тексте, автор, в то же время, «выдает» подсознательное желание все-таки поместить в текст отождествляемого с самим собой персонажа (этот процесс «игры в прятки» Уоллес описал в интервью МакКаффери: «Я эксгибиционист, который хочет спрятаться, но мне это не удается» [McCaffery, Wallace 2012]). Учитывая, что биография литературного «двойника» Уоллеса не имеет ничего общего с биографией автора, исследователь делает вывод, что Уоллес идет еще дальше: он пытается воплотить в романе «Бледный король» как вымышленные голоса персонажей, так и собственный голос эссеиста и публициста, чтобы прокомментировать сам процесс создания романа (Херинг отмечает тот факт, что биография одного из «двойников» писателя напоминает вымышленную биографию Уоллеса, рассказанную им в эссе «Derivative Sport in Tornado Alley» (1990)). Херинг предполагает, что Уоллес использовал подобный прием, чтобы подвергнуть критике «призрачного автора» монологического текста и сделать так, чтобы текст романа (но не автор текста) вступил с читателем в диалогические отношения. Таким образом, ироническое «обнажение» изначальной монологичности романа становится способом породить диалог за пределами текста [Hering 2016, 147].

По мнению исследователей, в творчестве Уоллеса прослеживается влияние не только идеи полифонического романа, но и теории Бахтина о кар-навализации в смеховой культуре, а также имеются многочисленные примеры, иллюстрирующие бахтинское определение гротеска. Д. Штейнхильбер отмечает, что Уоллес использует телесную деформацию для изображения внутренних состояний, однако физическое уродство в «Бесконечной шутке» – это не просто экспрессионистский «кафкианский» прием, но перенос в романный мир «культурной логики» гротескной смеховой культуры, описанной Бахтиным. Так, если в описании гротеска, данном Бахтиным, «тело приобретает космические масштабы, а космос отелеснивается», то «Бесконечная шутка» демонстрирует «гротескный реализм» «биокапиталистической политики» [Steinhilber 2020, 111–112]: тела учащихся спортивной школы деформируются в процессе подготовки к работе в индустрии развлечений, а в центре устроенной властями токсичной свалки зарождаются новые формы жизни. Примечательно, что уже в первом романе Уоллеса «Метла системы» предприимчивый «гигант генной инженерии» Норман Бомбардини подходит к проблеме формирования субъекта, исходя из схожей логики, стремится «максимизировать себя, отъедаясь до бесконечных размеров» [Boswell 2003, 54]. А. Шарма, продолжая мысли Штейнхильбер, отмечает, что библейская аллюзия в аббревиатуре О.Н.А.Н. одновременно соотносит действие «Бесконечной шутки» как с открытым и выделяющим семя телом, так и с потаканием своим желаниям и с бесплодием. Создавая такую аллюзию, Уоллес, по сути, превращает весь ландшафт «Бесконечной шутки» в гротескное тело [Sharma 2014, 21–22]. Изображение Уоллесом процесса «кольцевого синтеза», сочетающего образы отходов и производства, Шарма соотносит с описанием Бахтиным карнавального акта венчания / развенчания, а также гротескного цикла смерти и рождения.

К. Николс указывает на то, что основное действие «Бесконечной шутки» происходит в «Год нижнего белья для взрослых», и это является прямой аллюзией на бахтинскую «низовую» культуру. Перечисляя «деформированных» персонажей, Николс напоминает и о «хищных диких хомяках», и «насекомых размером с фольксваген» среди «целого парада» гротескных существ в «Бесконечной шутке». Николс отмечает, что если на внешнем уровне «Бесконечная шутка» включает в себя гротескные референции, то карнавализация затронула и языковой уровень романа [Nichols 2001, 5]. Подобно литературным представлениям об «интертекстуальном» или «полифоническом» тексте, совокупный лексический состав «Бесконечной шутки» противоречит идее единого, неделимого языка, преподносится через социолекты: с помощью языка СМИ, через рассказы от третьего и первого лица, личные, электронные и официальные письма, стенограммы, интервью, математические диаграммы, библиографические заметки, научные эссе, газетные заголовки и даже сценарии кукольных спектаклей, пародирующих заседания президентского кабинета. Николс предполагает, что и использование Уоллесом более двухсот сносок, и тот факт, что государство, по сюжету романа, возглавляет бывший певец из Лас-Вегаса по имени Джонни Джентл, «первый президент США, когда-либо размахивавший микрофоном во время своей инаугурационной речи», следуют духу карнавальной инверсии «высокого» и «низкого», а на лексическом уровне Уоллес актуализирует идею полифонии Бахтина, широко используя аббревиатуры и «эзотерический жаргон» из различных профессиональных и социальных сфер [Nichols 2001, 5–6]. Однако Николс видит и отличия в образности Бахтина и Уоллеса. В то время как Бахтин рассматривал телесные выделения как свидетельства того, что человеческое тело находится в состоянии постоянного роста и изменения, «кольцевой синтез» Уоллеса производит отходы, которые только продлевают застой [Nichols 2001, 7]. По мнению Николс, Уоллес «обращает карнавальность против самой карнавальности» [Nichols 2001, 3–4]. Временные переодевания на маскарадах и карнавальных празднествах имеют, по мнению Бахтина, освобождающую функцию, и создают для человека возможность стать открытым миру, переступив через устоявшиеся общественные представления. В «Бесконечной шутке», напротив, маски используются для сокрытия личностей, которые уже гротескно «открыты». Николс приводит в качестве доказательств последнего утверждения «цифровые» маски для видеосвязи, помогающие жителям Америки Уоллеса не испугаться друг друга, и маски «Общества обезображенных». Подобно маскам, костюмы и переодевания являются частью праздничных образов, используемых на карнавале для того, чтобы подвергнуть сомнению устойчивые конструкции официальной культуры. Однако в «Бесконечной шутке» официальная культура не подвергается сомнению, а поддерживается использованием гротескных костюмов. В рамках своих рутинных операций сотрудники ФБР О.Н.А.Н. (называемого «Управлением неустановленных служб») обязаны переодеваться в карнавальные костюмы. Офис УНС регулярно требует от мужчин выдавать себя за женщин, женщин – за грузчиков или ортодоксальных раввинов, белых – за негров или карикатурных гаитян и доминиканцев, кроме того, здоровых мужчин заставляют играть в роли мальчиков с гидроцефалией или «эпилептических менеджеров по связям с общественностью» [Nichols 2001, 9]. И. Нортон использует обращение Уоллеса к идеям Бахтина и работу, проделанную Николс, связывая классическое литературное употребление слова «гротеск» с аномальными существами, населяющими мир «Бесконечной шутки»: согласно Нортон, бахтинский гротеск в «Бесконечной шутке» «бросает вызов» централизованной власти, а не подчиняется ей. Нортон противопоставляет «грязную радость» бахтинского гротеска гигиеническому контролю «Левиафана» Гоббса, интерпретируя одержимость Д. Джентла чистотой как отражение подразумеваемой Уоллесом политической теории государственного контроля [Norton 2021, 217].

Исследователи отстаивают тезис о том, что Д.Ф. Уоллес был не только хорошо знаком с трудами М.М. Бахтина, но и предпринимал неоднократные попытки использовать идеи Бахтина в своих произведениях. Однако остается открытым вопрос, всегда ли писатель сохранял те смыслы, которые вкладывал в свои концепты русский мыслитель. Если в некоторых случаях идеи Бахтина, например, идея полифонии, были воплощены Уоллесом в прямом следовании бахтинской традиции, то в других случаях, например, в изображении карна-вализации, образы смеховой культуры в результате авторской интерпретации Уоллеса отсылают не к бахтинскому карнавалу, а указывают на освоение, ин-ституциализацию смеховой культуры, «прирученной» и «взятой в услужение» капиталистическим рынком и современным истеблишментом.