Внутреннее и внешнее право Церкви в современной науке канонического права

Если обратиться к исходной точке дореволюционных определений церковного права и канонического права, то речь будет идти прежде всего о наполнении термина «церковное право», а термин «каноническое право» будет использоваться либо как синоним (А. С. Павлов) [Павлов, 1902, 8], либо как включающий нормы определенного исторического периода (Н. С. Суворов) [Суворов, 1898, 12–13]. Современные канонисты, светские юристы и историки, опираясь на указанных дореволюционных канонистов, чаще всего предлагают использовать термины «церковное право» и «каноническое право» как синонимы. К их числу относится заслуженный профессор прот. Владислав Цыпин [Цыпин, 2009, 83-86], а также некоторые другие исследователи (см.: [Баган, 2022, 33; Ведяев, 2025, 227]). Не оспаривая возможность данного подхода, настоящее исследование предлагает иной вариант, а именно определенное содержательное наполнение «свободного» термина «каноническое право» исходя из требований современных реалий. Однако, прежде чем перейти к термину «каноническое право», важно определиться с термином «церковное право».

Согласно позиции выдающегося дореволюционного исследователя Н. С. Суворова, церковное право в его объективном значении представляет собой корпус установлений, призванных регламентировать и гармонизировать всю совокупность отношений внутри и вокруг Церкви. Исходя из дихотомии этих отношений, он выделял две составляющие. Первое — это «внутреннее церковное право» (jus ecclesiasticum internum), которое можно охарактеризовать как церковное право в узком, собственном смысле. Второе — «внешнее церковное право» (jus ecclesiasticum externum), структура которого, в свою очередь, подразделяется на «государственноцерковное право» (Staatskirchenrecht) и «междуверо-исповедное право» (Interconfessionellrecht) [Суворов, 1898, 7].

В понятие jus ecclesiasticum Н. С. Суворов интегрировал весь массив правовых норм, затрагивающих деятельность Церкви как религиозного союза, абстрагируясь от их происхождения (материального источника). Иными словами, для классификации не имело значения, кем именно были созданы эти правила — самой церковной иерархией или светской государственной властью [Суворов, 1898, 12]. Графически данную теоретическую конструкцию можно отобразить следующим образом:

Церковь

Государство

Государство

Подобный подход был вполне органичен для дореволюционной правовой мысли, т. к. в условиях Российской империи существовала неразрывная связь между церковным и светским правом, что являлось нормой на протяжении двухвековой синодальной эпохи. Если же говорить о более раннем, досинодальном периоде, то, как справедливо заметил в своем выступлении на Барсовских чтениях 2025 г. прот. Константин

Костромин, на Руси сфера практического применения церковного законодательства и канонических норм была весьма ограниченной (см.: [Костромин, 2025]).

Экстраполируя эти взгляды на современные реалии, приходится констатировать, что классификация Н. С. Суворова претерпела существенные изменения. От широкого понимания церковного права, включающего внутреннее и внешнее, сегодня актуальным осталось только «церковное право в объективном смысле» (оно же — право в «собственном, узком значении», или jus ecclesiasticum internum). Остальные же компоненты его схемы — «государственноцерковное» и «междувероисповедное» право, как, впрочем, и «внешнее церковное право» вообще, больше не существуют. Это не означает, конечно, что светское законодательство совсем исчезло из правового поля Церкви, однако формат церковно-государственных отношений и их правовое регулирование, соответственно, кардинально изменились с того времени. Поэтому требуется иной подход к внешнему праву Церкви, а именно четкое разделение всей совокупности норм и принципов, а также правоприменительной практики (и выраженной в ней рецепции), касающихся правового положения Церкви в государстве (разделение на самостоятельные правовые системы — церковные и светские), на внутреннее и внешнее право Церкви, причем в основу деления должен быть положен материальный источник происхождения права.

При этом необходимо отличать понятие «внешнего церковного права», о котором писал Н. С. Суворов, от понятия внешнего права Церкви, о котором шла речь выше. Они не являются синонимами. Различие заключается в сфере правового регулирования государством соответствующих правоотношений. В дореволюционный период государство создавало нормы для Церкви, т. е. было, по сути, вторым после Церкви материальным источником, который регулировал внутрицерковные отношения. Как писал А. С. Павлов, «Православная Церковь никогда принципиально не отрицала права светской христианской власти — принимать участие в образовании не только внешнего, но и внутреннего церковного права — под условием, конечно, чтобы светский законодатель действовал здесь так же, как действовала бы и сама Церковь, т. е. в полном согласии с коренными началами церковного права и на основании или, по крайней мере, в духе положительных канонов древней Вселенской Церкви. При наличии этого условия Восточная Православная Церковь не полагала внутреннего, принципиального различия между своими κανόνες и государственными νόμοι» [Павлов, 1902, 8]. В современный период государство не создает напрямую никаких норм для Церкви. Правовое регулирование государства лишь обеспечивает в определенной мере возможность верующим христианам, а также верующим иных конфессий действовать в соответствии со своими внутренними установлениями в рамках реализации права на свободу совести и вероисповедания (см.: [Семенова, 2022, 129–131]). Поэтому под внешним правом Церкви понимаются исключительно те нормы и принципы светского права, которые обеспечивают возможность реализации норм церковного права, создание которых находится в исключительной компетенции Церкви.

Таким образом, сегодня под церковным правом можно понимать только внутреннее церковное право — jus ecclesiasticum internum, где материальным источником норм выступает только Церковь. Используя подход, сформулированный другим выдающимся дореволюционным канонистом — И. С. Бердниковым, целесообразно трактовать церковное право как комплекс установлений, регламентирующих жизнедеятельность и управление Церковью Христовой. В данной парадигме этот нормативный массив рассматривается как обособленная, «самостоятельная правовая область». Подобная автономия церковного права является естественным следствием экклезио-логической природы Церкви, выступающей в качестве самостоятельного общественного союза [Бердников, 1888, 1]. С подобным подходом согласны и некоторые современные исследователи. Например, А. В. Ведяев предлагает исключить из церковного права право государства, оставив только «документы, принятые Церковью в любой исторический период, в т. ч. сами каноны» [Ведяев, 2025, 227]. Правда, А. В. Ведяев в то же время предлагает считать церковное и каноническое право синонимами, что представляется нецелесообразным для современной науки канонического права, которая включает и то и другое право, но об этом подробнее будет сказано ниже.

Структуру церковного права можно представить следующим образом:

Тем не менее здесь необходимо сделать некоторую оговорку, поскольку, говоря именно о церковном праве как о самостоятельной правовой системе, нужно помнить, что оно должно обладать внутренним единством законодательства и включать в себя не только нормы и принципы, но и правоприменительную практику — обязательный атрибут правовой системы (см.: [Личичан, Тирских, 2008, 27‒32]). Однако о внутреннем единстве законодательства всей Православной Церкви можно говорить только на уровне Божественного права и Канонического корпуса Православной Церкви, что дает основания именовать эти нормы «общецерковным правом». Хотя и здесь необходима некоторая терминологическая оговорка: в современной практике Московского Патриархата прилагательное «общецерковный» нередко применяется для обозначения явлений на уровне именно Русской Православной Церкви. Ярким примером может служить Положение о церковном суде, в соответствии с которым юрисдикция Высшего Общецерковного суда распространяется только на Русскую Православную Церковь (Положение о церковном суде, 2008, ст. 1, п. 2). Тем не менее, говоря об «общецерковном праве», корректнее подразумевать тот фундаментальный свод норм, который признается всей полнотой Вселенской Церкви и объединяет все Поместные Церкви.

Правоприменительная практика складывается уже на уровне каждой отдельной Поместной Церкви. Хотя в церковном праве существует понятие всеобщей рецепции, но ее источником выступают все те же Поместные Церкви. При этом какие-то нормы получили всеобщую рецепцию единообразного применения норм общецерковного права в своей содержательной основе, а какие-то нет. Поэтому говорить о самостоятельной правовой системе можно только в масштабе каждой Поместной Церкви.

Следовательно, то, что можно назвать «поместной системой церковного права», или «поместной правовой системой», включает в себя общецерковное право и законодательство конкретной Поместной Церкви. Последний компонент уместно терминологически обозначить как «соборное право», т. к. он формируется актами Поместных и Архиерейских Соборов, решениями Священных Синодов и иных коллегиальных органов управления. В рамках этого соборного права Поместной Церкви предполагается внутреннее единство норм и принципов, а также правоприменительной практики, но, важно подчеркнуть, исключительно в границах данной Поместной Церкви. Это обусловлено тем, что в иной Поместной Церкви, даже при наличии общего фундамента в виде общецерковного права, нормы соборного права могут иметь существенные отличия. При этом такие вариации не должны вступать в противоречие с духом и единством общецерковного права.

Хотя генезис соборного права Поместной Церкви неразрывно связан с общецерковными установлениями и базируется, в частности, на канонах, которые содержатся в Каноническом корпусе Православной Церкви, вряд ли можно согласиться с А. В. Ве-дяевым, который допускает «именование» современных церковных документов «канонами» [Ведяев, 2025, 227]. Подобное «именование», как представляется, не соответствует сложившейся церковной традиции, поскольку это разные уровни церковного законодательства (вселенский и поместный), и внесет только еще большую путаницу в терминологический аппарат, который находится на стадии формирования.

Помимо соборного уровня Поместной Церкви, существует еще и епархиальный уровень, где правящий архиерей устанавливает свои правила, но в четком соответствии с общецерковным правом и соборным правом своей Поместной Церкви. Эти правила также будут входить в поместную правовую систему. Поэтому общеизвестный церковный принцип «аще архиерею изволится» действует только в границах его епархии и при условии, что его решения не вступают в противоречие с законодательством двух вышестоящих уровней церковного права. Таким образом, на уровне каждой Поместной Церкви формируется собственная поместная система церковного права (поместная правовая система), которая включает три уровня законодательства: общецерковное право, право Поместной Церкви (соборное право Поместной Церкви) и епархиальное законодательство. В общем виде ее можно представить следующим образом.

ПОМЕСТНАЯ СИСТЕМА ЦЕРКОВНОГО ПРАВАОБЩЕЦЕРКОВНОЕ ПРАВО

(Божественное право + канонический корпус Православной Церкви)

СОБОРНОЕ ПРАВО ПОМЕСТНОЙ ЦЕРКВИ

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

Указы и распоряжения правящего архиерея

С очень большой долей условности, с т. зр. иерархии норм, эти законодательные уровни можно сравнить со светской правовой системой Российской Федерации. Так, общецерковному праву может соответствовать уровень федерального законодательства, соборному праву Поместной Церкви — уровень законодательства субъектов Федерации, а епархиальному законодательному уровню — уровень муниципального законодательства (акты местного самоуправления). Причем именно от принятия решений на всех уровнях в четком соответствии с вышестоящими нормами зависит, с одной стороны, спокойствие и порядок в Церкви, с другой стороны — стабильность государства.

При этом следует отметить, что если речь идет о Русской Православной Церкви, то здесь все несколько сложнее: могут быть еще промежуточные законодательные уровни между соборным правом Русской Православной Церкви и епархиальным законодательством, поскольку Русская Православная Церковь включает в себя такие канонические подразделения, как, например, автономные и самоуправляемые Церкви, экзархаты и митрополичьи округа, в рамках которых тоже действует свое соборное право «нижнего уровня». Иными словами, есть епархии с непосредственным каноническим и административным подчинением Патриарху Московскому и всея Руси и Священному Синоду Русской Православной Церкви, а есть епархии, входящие в структуру, например, Белорусского экзархата. Следовательно, в последнем варианте будет четыре уровня законодательства: общецерковное право, соборное право Русской Православной Церкви, соборное право Белорусского экзархата и епархиальное законодательство.

Таким образом, можно заключить, что о церковном праве как самостоятельной правовой системе можно говорить только на уровне Поместной Церкви. И в этом смысле будет столько систем церковного права, сколько существует Поместных Церквей (на данный момент 16, согласно диптиху Русской Православной Церкви). Говорить об общецерковной правовой системе невозможно, поскольку несмотря на то, что общецерковное право является общей основой для законодательства всех Поместных Церквей, оно не может существовать вне рецепции конкретной Поместной Церкви. Рецепция же выражается в правоприменительной практике, которая является обязательной составляющей правовой системы. Кроме того, общецерковное право хотя и обладает внутренним единством, но не систематизировано. При этом, в отличие от светского права, единство его базируется не на определенной системе норм, а на едином их источнике — Божественной воле (см.: [Семенова, 2025, 341-344]).

Кратко определившись с понятием церковного права и его составляющими, которые оно может в себя включать, необходимо перейти к светскому праву, нормы которого регулируют правовое положение Православной Церкви в каждом государстве. В отличие от дореволюционного периода, как уже было сказано ранее, государство сегодня не является материальным источником церковного права, но именно от светского права зависит объем возможной реализации церковного права, т. е. то, насколько православные христиане могут свободно исповедовать свою веру на территории соответствующего государства и жить согласно правилам церковной дисциплины. В этом аспекте светское право оказывает влияние на определенные решения соборных органов Русской Православной Церкви, поскольку если при их принятии не будет учитываться светское законодательство, то они могут оказаться неисполнимыми. Принимая во внимание, что Русская Православная Церковь распространяет свою юрисдикцию на многочисленные страны (Устав, 2000, разд. 1, п. 3), особенно в связи с относительно недавним созданием (воссозданием) экзархатов в Западной Европе, Юго-Восточной Азии и Африке, в рамках соборных решений Русской Православной Церкви очевидно не могут быть учтены особенности законодательств всех государств, поэтому, по общему правилу, при их принятии соборные органы ориентируются прежде всего на законодательство Российской Федерации.

Резюмируя, можно констатировать, что статус Церкви в государстве определяется ее внутренним и внешним правом. Последнее включает законодательство о свободе совести и вероисповедания. Важно подчеркнуть, что во 2-й пол. XX в. парадигма правового регулирования в этой области претерпела кардинальную трансформацию.

Завершение Второй мировой войны послужило историческим рубежом, ознаменовавшим пересмотр глобальной концепции прав человека в целом и, как следствие, фундаментальных подходов к обеспечению свободы мысли, совести и религии в частности.

Миллионные жертвы войны привели государства к осознанию того, что только совместными усилиями при соблюдении четко установленных правил у человечества есть шанс выжить, причем достичь этого невозможно без соблюдения основных прав человека. Устав Организации Объединенных Наций (Устав ООН, 1945), созданной в 1945 г., начинается со следующих слов: «Мы, народы Объединенных Наций, преисполненные решимости избавить грядущие поколения от бедствий войны, дважды в нашей жизни принесшей человечеству невыразимое горе, и вновь утвердить веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности…» (Преамбула). Данная цель была реализована в том, что во временном интервале с 1945 по 2025 гг. в системе международного права сформировалась самостоятельная отрасль — международное право прав человека.

Эволюция целей и принципов Устава ООН способствовала закреплению десяти фундаментальных принципов, обладающих статусом императивных норм jus cogens , отклонение от которых не допускается ни для одного суверенного субъекта. Этот своеобразный «декалог» включает в себя принцип «уважения прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести и религии», зафиксированный в Заключительном акте Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г. (Заключительный акт СБСЕ, 1975). Примечательно, что именно свобода мысли, совести и религии вынесена непосредственно в название принципа.

Следовательно, на международном уровне государства приняли на себя жесткие обязательства по обеспечению каждому индивиду права на свободу мысли, совести и религии. Данное право, согласно ст. 18 Всеобщей декларации прав человека (ВДПЧ) (Всеобщая декларация, 1948), охватывает возможность, в т.ч. свободу, менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных обрядов. Одновременно ст. 2 ВДПЧ устанавливает прямой запрет на любую дискриминацию, основанную на религиозной принадлежности.

Таким образом, в современной правовой реальности даже факт наличия государственной религии не может служить основанием для ущемления свободы совести и вероисповедания граждан (подданных) и иных лиц, находящихся на территории государства на законных основаниях. Это означает, что запрещается, например, какое-либо ограничение гражданских и политических (для граждан) прав. Более того, государства обязаны обеспечить всем указанным лицам возможность в полной мере следовать своим правилам жизни по вере, если эти правила не нарушают действующего государственного законодательства. При этом в государственном законодательстве не могут содержаться ограничения права на свободу совести в нарушение международных обязательств.

Например, обязательство государства по невмешательству в исключительную компетенцию Церкви, в т.ч. в церковное право, гарантируется, помимо национального уровня, в рамках установленных международно-правовых механизмов защиты религиозных свобод (договорных и уставных) (см.: [Семенова, 2019, 58–63]).

Исходя из этого, в структуру внешнего права Церкви на современном этапе представляется возможным включить нормы о свободе совести и вероисповедания двух правовых систем. Во-первых, это национальное законодательство того государства, в юрисдикции которого Церковь осуществляет свою деятельность. Во-вторых — общепризнанные принципы и нормы международного права. Ключевое различие между этими системами кроется в происхождении (материальном источнике) правовых предписаний. Если в национальных правопорядках материальными источниками норм выступают органы публичной власти, то в международном праве таким источником служит согласованное волеизъявление суверенных государств. Схематично это можно представить следующим образом:

ВНЕШНЕЕ ПРАВО ЦЕРКВИ

ПРИНЦИПЫ И НОРМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ, регулирующие право на свободу совести и вероисповедания

ПРИНИЦПЫ И НОРМЫ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА, регулирующие право на свободу мысли, совести и религии

Государство

Согласованная воля государств

В соответствии с ч. 1 ст. 17 Конституции России 1993 г. (Конституция РФ, 1993) в «Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией». Учитывая ч. 4 ст. 15 Конституции России, внешнее право Русской Православной Церкви в Российской Федерации в общем виде (в иерархическом порядке) можно представить следующим образом.

ВНЕШНЕЕ ПРАВО

РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИНЦИПЫ И НОРМЫ, РЕГУЛИРУЮЩИЕ ПРАВО НА СВОБОДУ СОВЕСТИ И ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ

НОРМЫ КОНСТИТУЦИИ РОССИИ

(СТ. 28, 29, 30, 31, 55, 56 …)

ПРИНЦИПЫ И НОРМЫ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА, касающиеся права на свободу мысли, совести и религии

НОРМЫ РОССИЙСКОГО ПРАВА (ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ):

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» от 26.09.1997 № 125-ФЗ; ГК РФ; отраслевые федеральные законы (ТК, НК и др.)

+ подзаконные НПА

НОРМЫ РОССИЙСКОГО ПРАВА (РЕГИОНАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ)

+ подзаконные НПА

Кроме того, важно подчеркнуть, что наличие международных механизмов защиты религиозных свобод способствует формированию единообразного подхода всех государств к обеспечению права на свободу совести и вероисповедания на своей территории и, следовательно, реализации возможности членов Русской Православной Церкви жить в соответствии с правилами церковного права на территории различных государств.

Подводя итог, можно утверждать, что на современном этапе весь комплекс церковных правоотношений находится в поле действия трех правовых систем, дифференцируемых прежде всего по субъекту правотворчества (материальному источнику): собственно церковного права, национального законодательства и международного права. Церковное право (внутреннее право Церкви) регламентирует вопросы внутренней организации, иерархического управления и дисциплинарные нормы для верующих. Внешнее право Церкви выполняет функцию обеспечения и защиты по отношению к внутреннему. Его задача — закрепить обязательства государства по созданию таких условий, при которых православные христиане могли бы беспрепятственно следовать своим внутренним установлениям, при строгом соблюдении принципа невмешательства светской власти в исключительную компетенцию Церкви. Важно подчеркнуть, что этот государственный механизм гарантий свободы совести носит универсальный характер, т.е. не является только церковным, поскольку распространяется на все легально действующие религиозные организации без какой-либо дискриминации.

В заключение представляется целесообразным вернуться к вопросу о наполнении конкретным смыслом «свободного» термина «каноническое право». Видится перспективным включить в него нормы как внутреннего, так и внешнего права Церкви в их актуальном понимании, т.е. объединить под этим понятием нормы всех трех упомянутых правовых систем. Во-первых, это все нормы церковного права. Во-вторых, это нормы национального и международного права, обеспечивающие свободу совести и вероисповедания на тех территориях, где Церковь осуществляет свою миссию. Причем, как следует из настоящего исследования, а также из предшествовавшего ему исследования употребления термина «каноническое право» (см.: [Семенова, 2025, 347–351]), каноническое право может рассматриваться как правовая система в широком значении (по аналогии с данным понятием в светской правовой науке)1, но только в рамках

Поместной Церкви. В общецерковном масштабе говорить о каноническом праве как о самостоятельной правовой системе вряд ли возможно, но можно и нужно говорить о нем как о науке канонического права, которая будет объединять исследования взаимосвязей между тремя правовыми системами в рамках одной Поместной Церкви на территории одного государства, одной Поместной Церкви на территории различных государств, а также между поместными системами церковного права. О том, что такое значение уже вполне традиционно для российской богословской/теологической науки, может свидетельствовать единственное фундаментальное «учебное пособие» прот. В. Цыпина, которое носит название «Каноническое право» [Цыпин, 2009]. Более того, базовая дисциплина, охватывающая изучение всех аспектов правового регулирования церковной жизни (как содержательных, так и обеспечительных) и входящая в утвержденный Св. Синодом Типовой учебный план бакалавриата духовных школ, также именуется «Каноническое право»2. Аналогично, профильные магистерские программы в ведущих духовных учебных заведениях (МДА и ОЦАД) носят названия «Современное каноническое право» и «Каноническое право Православной Церкви» и включают в себя курсы по церковному праву, российскому законодательству о свободе совести и международным механизмам защиты религиозных свобод.

Следовательно, опираясь на уже сложившийся обычай, под термином «каноническое право» вполне можно понимать как внутреннее, так и внешнее право Церкви в современном его наполнении, т. е. три правовые системы (церковную, национальную и международную), нормы которых регулируют как содержательную составляющую церковных правоотношений (церковное право), так и внешние условия их реализации в государстве в рамках обеспечения права на свободу совести и вероисповедания (национальное и международное право).

Представляется, что именно термин «каноническое право» является наиболее подходящим для обозначения науки, исследующей взаимосвязи всех норм, касающихся Церкви, поскольку этимологически «канон» означает «правило». Это, однако, в узком значении); нормы международного права; нормы обычного права; религиозные нормы (в нашем случае — церковное право); локальные акты (внутренние нормы организаций и предприятий), которые являются нормами корпоративного права. Подр. об этом см.: [Семенова, 2021, 406–407].

2 Высший Церковный Совет утвердил 26 декабря 2018 г. Единый учебный план бакалавриата духовных учебных заведений. Данное решение было одобрено 28 декабря 2018 г. Св. Синодом (журнал № 102).

не означает, что любой нормативный акт следует именовать каноном, дабы не нарушать иерархию церковных источников. Кроме того, предпочтение термина «каноническое право» термину «церковное право» (в отличие от дореволюционной традиции) имеет ряд преимуществ. Во-первых, это четко определяет современный статус церковного права как продукта исключительно церковного правотворчества, защищенного от вмешательства государства. Во-вторых, это позволяет дистанцироваться от католической правовой парадигмы. В-третьих, понимая под каноническим правом нормы трех обозначенных правовых систем, регулирующих жизнь Церкви, мы, следуя мысли А. С. Павлова, указываем на «господствующий и определяющий элемент» — священные каноны Древней Церкви [Павлов, 1902, 8]. Это справедливо еще и потому, что именно каноны Вселенских Соборов, основанные на Божественном праве, являются общеобязательным фундаментом для всех Поместных Церквей. Они формируют единое, пусть и некодифицированное, законодательство Вселенской Церкви, соблюдение которого сегодня должно гарантироваться национальными и международными правовыми системами через механизм признания «внутренних установлений» без попыток ревизии их содержания.