Восстановление монастырской системы Тибета: проблемы и перспективы

До 1959 г. а Тибете существовала уникальная система «единения религии и политики», понимание Тибета как государства религиозного являлось сутью тибетской национальной идентичности. По официальной статистике, в 1958 г. в ТАР было 2711 монастырей и 114103 монаха, после Культурной революции в 1976 г. в ТАР оставалось 8 монастырей и 800 монахов. В результате разрушений от многих монастырей остались одни руины, некоторые были стерты с лица земли. Разрушению подверглись даже главные монастыри Тибета - Дрепун, Сэра и Ганден. Ганден, первый гслукпинский монастырь, взрывался динамитом. Через три года после начала Культурной революции, по словам Джона Аведона, «весь тибетский пейзаж представлял собой руины, напоминая разбомбленные города» [Avedon, 1984, с. 292].

По утверждению официального Пекина, за 20 лет реформ, инициированных правительством после смерти Мао Цзэдуна, в КНР осуществлено конституционное право свободы вероисповедания. На февраль 1998 г. в ТАР действовали 1787 мест религиозной деятельности и 46380 буддийских монахов и монахинь [White Papers, 2000, с. 299]. Насколько правомерно утверждение центрального правительства, попытаемся рассмотреть на основании анализа трех параметров функционирования монастырской системы - экономическом, образовательном и идеологическом.

Китайское правительство в своей политике по отношению к Тибету определило двуединую цель - развитие экономики и поддержание стабильности общества (liangshou zhuay Разрешение национального и религиозного вопросов можно отнести ко второй составляющей, наиболее болезненной в условиях Тибета и весьма трудноразрешимой. Однако партийные и правительственные документы, равно как и многочисленные работы в так называемой идеологической сфере, свидетельствуют в основном об успехах национальной и религиозной работы в Тибете, все проблемы сведя к деятельности Далай-ламы. Эти источники помимо констатации фактов реставрации монастырей, возобновления политики свободы вероисповедания и возрождения религиозной деятельности ничего нс сообщают о том, в чем конкретно заключается возрождение религиозной деятельности, каково положение монастырей в современных условиях, каково соотношение лояльных и инакомыслящих монахов и т. д.

А ведь возрождение религии, ставшее возможным после 3 пленума, включало в себя помимо возобновления индивидуальной практики и возобновление деятельности монастырей. Правительство, памятуя о'роли монастырей в антикитайском движении, сознавало, что возрождение монастырской системы чревато проблемами национального сепаратизма и религиозного экстремизма, и поэтому пыталось с помощью законодательства и административных мер ограничить возрождение монастырской системы и осуществить над ней максимальный контроль. Монастыри, лишившиеся после 1959 г. политической и экономической основы своего существования, должны были, согласно конституции 1982 г. и постановлению о мерах по управлению местами религиозной деятельности от 1994 г., воздерживаться от любой благоприятствующей сепаратизму деятельности, быть полностью свободными от иностранного вмешательства, не быть эксплуататорскими, не вмешиваться в систему образования и т.д, В области монастырского управления была применена система демократического правления, а в области экономики осуществлена система самообеспечения монастыря (yisi yangsiY

Некоторую информацию об экономическом положении монастырей можно найти в сборнике Пекинского университета в статье Га Дава Церона «Некоторые размышления по поводу экономической ситуации в тибетских монастырях» [Ga Dawa, 1997, с. 342-352]. Согласно статье, действующие монастыри можно подразделить на 3 категории. К первой категории следует отнести небольшие монастыри, расположенные в захолустье и нс имеющие престижа в традиционном обществе. Существование этих монастырей и жизнь монахов или монахинь целиком зависят от скудных пожертвований и помощи их семей. Ни о каком самобеспечснии этих монастырей не может быть и речи. В качестве примера приводится женский монастырь Юнсэ (Yongse nigumiao). Ко второй категории относятся известные и сравнительно богатые монастыри, расположенные в центре. Жизнь монахов в этих монастырях благодаря пожертвованиям населения относительно благополучна, однако в силу традиционных представлений, укоренившихся в сознании их руководства, которое не может использовать возможности хозяйственной деятельности, доходы этих монастырей не высоки. Можно сказать, что эти монастыри обеспечивают себя только наполовину. В качестве примера приводятся такие монастыри, как Гэлукпинский монастырь Чубусы {Chubusi) и монастырь Бригун (Zhigongsi) одноименной школы. К третьей категории относятся большие и знаменитые монастыри, такие как Дрепун, Сэра, Гандэн,

Ташилунпо и др. В этих монастырях благодаря их историческому влиянию и объективным преимуществам было развернуто многоотраслевое хозяйство, в основном осуществлено самообеспечение, доходы увеличены, жизнь монахов улучшена. По статистике, доход монастыря Сэра в 1992 г. был приблизительно 860000 юаней (пр. 107500 долларов), из которых 46% составили пожертвования. Остальной доход был получен за счет типографии, транспортных перевозок, скотоводства, продажи билетов и фото-услуг, шитья и др. Доход распределялся по труду. В группах обучающихся доход каждого монаха составил от 700 до 1400 юаней, доход выполняющих различные службы монахов - от 3246 до 3520, членов комитета управления монастыря, а также старших монахов, настоятеля и др. -1800. Лозунг «Действовать, сообразуясь с условиями монастыря» (yinsi yindi zhiyi), т.е. приумножать монастырский доход посредством различной хозяйственной деятельности, стал основным принципом самообеспечения монастырей в настоящее время.

Согласно исследованиям М. Голдстсйна в монастыре Дрепун, в 1992 г. доходы от хозяйственной деятельности (скотоводство, магазин, ресторан, строительные работы, входная плата и т.д.) составили 402 тыс. юаней, пожертвований и религиозных учений, проводимых ламой Ген Ламримом, - 425 тыс. В среднем на одного монаха получилось по 150 юаней, сравнительно неплохой доход для ТАР [Goldstein, 1988, с. 35-39]. Однако следует учитывать, что такой доход имеют монахи, принадлежащие к категории наиболее известных и влиятельных монастырей. Ситуация с бедными монастырями должна быть совершенно иной.

Наряду с экономическим выживанием перед монастырскими властями встала не менее важная проблема религиозного образования. В 1959 г. и после в Индию и другие страны с потоком беженцев бежало и около 5-6 тыс. монахов [Grunfeld, 1987, с. 187]. В их числе было большое количество высокопоставленных лам, тулку и высокообразованных монахов, составивших цвет буддийской учености Тибета, благодаря которым система тибетского монастырского образования сохранилась и продолжает развиваться за пределами Тибета. Из оставшихся монахов участвовавшие в восстании, опять-таки верхушка монашеской аристократии, были репрессированы, а большая часть ушла из монастырей, что привело к ситуации, когда к 1976 г. осталось всего 8 монастырей и 800 монахов. Перед монастырским руководством очень серьезно встал, таким образом, вопрос сохранения традиционного монастырского образования. В старом обществе монахи составляли 10-15% населения Тибета. Согласно М. Голдстейну, в самом большом монастыре Тибета Дрепуне всего 10% из 10 тыс. монахов обучались по полной теологической программе, включавшей 15 предметов и требовавшей около 20 лет на ее завершение и защиту докторской степени геше [Goldstein, 1988, с. 21]. Подавляющее же большинство знало не более пары книг или было совсем безграмотным. В новых обстоятельствах монастырь не мог позволить себе обеспечивать такое количество монахов, и потому было решено сделать упор на качество. Однако сделать это при существующих ограничениях и необходимости самим обеспечивать средства для существования было очень трудно. В 1993 г. из 43 7 монахов Дрепуна 13 7 обучались по полной программе. Ученые монахи (бхикшу) не принимали участия в хозяйственной деятельности и поэтому не имели дохода. Монастырь должен был обеспечить их стипендией, которая позволила бы им заниматься полный день. В результате было решено платить монахам-бхикшу но 4,75 юаня за день посещения рощи диспутов, что приблизительно равнялось 91-104 юаням в месяц. В конце 50-х гг. всего 2-3 монаха в год получали степень геше, и эта ситуация признавалась руководством монастыря крайне неудовлетворительной. За весь социалистический период монастырь нс выпустил ни одного геше, 10-15 предполагаемых кандидатов все еще нескоро завершат свое образование. А поскольку политический конфликт не позволяет контакты с монастырем Дрепун в Индии, старые монахи боятся, что новое поколение не будет готово взять в свои руки образование в Дрепуне, когда уйдут последние из старых монахов [Там же].

Мне удалось найти только два сообщения в китайской прессе о защите степени геше в современный период [Lamaism, 1987, с. 25; Zhongguo Xizang, 1991, с. 43]. Оба касаются Еше Ванчу, 1928 г., уроженца Тибетского автономного уезда провинции Юньнань. С 8 лет он был отдан в монахи, с 15 лет обучался в Лхасе в монастыре Сэра. После 1959 г. ушел из монахов. С 1977 г. работал в Комитете по охране памятников культуры ТАР, был кадровым работником, членом правления Тибетского отделения Китайской буддийской ассоциации. В 1986 г. во время возобновленного после 30 лет запрета религиозного праздника Монлам получил степень геше-лхарамбы. Сейчас является редактором журнала «Тибетский буддизм». Скудные сообщения о восстановлении традиционной системы монастырского образования позволяют судить о больших трудностях восстановительного периода. Некоторые из старого поколения ученых монахов, вынужденных покинуть после 1959 г. свои монастыри и испытавших все перипетии Культурной революции, возвратились обратно и воспитывают новое поко- ление монахов-бхикшу. Некоторые остались в «миру» и, несмотря на то, что их осталось уже совсем немного, составляют ядро тибетской интеллигенции, работающей в сфере науки и образования и восстанавливающей культуру своего народа. Государство старается всемерно поддерживать это поколение. Почти каждый из числа оставшихся в Тибете пожилых людей, имевших положение при правительстве Далай-ламы, аристократического рода или из бывших чиновников-монахов занимает почетную, как правило, номинальную должность в государственных структурах разных уровней или буддийских организаций, получает солидную материальную помощь от правительства. Их относят к так называемой патриотической интеллигенции из поколения старого Тибета. Среднее поколение же не смогло получить традиционного образования, а молодое еще не выросло. Государство не разрешает монастырям поддерживать отношения с созданными тибетской диаспорой монастырями в Индии, где продолжается традиция тибетского образования. И поэтому, если в скором времени в Тибете не появятся собственные ученые монахи, опасения старых монахов из монастыря Дрепун вполне могут сбыться. В конце 80-х гг. ситуация усугубилась еще и тем, что в волнениях участвовали самые перспективные и одаренные молодые монахи, претендующие на получение ученых степеней. Из-за участия в политических беспорядках некоторые из них получили наказания, а некоторые покинули страну.

Проблема религии в Тибете продолжает оставаться, таким образом, наиболее болезненным и трудноразрешимым фактором современной жизни тибетского общества, несмотря на заявления официального Пекина о восстановлении и процветании религии в КНР. Центральное правительство в отношении религии проводит двойственную политику. С одной стороны, вкладывает немалые деньги в восстановление внешних атрибутов функционирования религии с тем, чтобы поддерживать имидж демократического государства, в котором осуществляются основные демократические права граждан. С другой стороны, всеми мерами пытается ограничить восстановление религии на самопроизвольном уровне. Думается, следует признать, что религиозный вопрос в Тибете по-прежнему далек от разрешения, несмотря на уверения китайской пропаганды в обратном. Религия продолжает оставаться наиболее консервативной силой, препятствующей продвижению реформ в китайском понимании и главной причиной нестабильности в регионе. Китайское правительство оказалось в очень трудной ситуации. Восстановление религии, ставшее возможным благодаря политике Ху Яобана, привело к спонтанному возрождению всех форм функционирования религии, включая монастырскую систему Тибета. Если дилемму «развитие-стабильность» представить в виде цепочки тождеств, то получится: «модернизация-традиционализм», «социализм-буддизм», «единство-сспаратизм» и так далее. В разрешении этой дилеммы китайское правительство отдает приоритет развитию. Однако для тибетцев главной жизненной ценностью по-прежнему остается религия. Если позволить религии возродиться в полном объеме, то потеряют значимость все китайские завоевания 50 лет. Однако запретительные и репрессивные меры в отношении религии приводят к еще более негативным результатам - росту национализма, сепаратизма и религиозного экстремизма. Разрешение дилеммы «развитие-стабильность» («яйцо-курица», по Т. Дрейер), в основе которой лежит религиозный вопрос, - самая трудная задача китайского правительства, успешное разрешение которой будет означать разрешение тибетского вопроса в целом.