Временная петля в литературе и кино: о природе повторений
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Нарратология
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Предлагаемая статья состоит из двух логических блоков. В первом из них обсуждаются критерии, которые позволяют, с одной стороны, вычленить смысловые границы петли времени как особого повествовательного механизма, а с другой – провести различение между сильными и слабыми петлями. Мы опираемся при этом на двуслойную модель художественного нарратива, в которой над дискурсивным уровнем (вербальным – в литературе, иконическим – в кино) надстраивается уровень вымышленных референтов (возможный мир). Под временной петлей мы понимаем нарративную конструкцию, в которой субъект возможного мира оказывается актантом повторяющейся серии рамочных событий, останавливающей линейный ход времени. Первый критерий отграничения петель можно представить в виде двух дополняющих друг друга утверждений. Повторения, которые происходят только на дискурсивном уровне, не являются петлеобразующими. Повторения, которые происходят на референциальном уровне, должны быть дискурсивно выражены не менее трех раз. Второй критерий связан с телеологией, которая выпукло обнаруживает себя при сравнении нарративов с петлей и нарративов с машиной времени (также нарушающей нормальную последовательность событий). Главная цель актантов, у которых в распоряжении есть машина времени, – воспользоваться ею в своих интересах. Главная цель тех, кто попал в петлю, – выбраться из нее. А поскольку два этих типа нарративов могут пересекаться, то сильная петля должна быть свободна от следствий, порождаемых наличием машины времени. Остальные три критерия специализированно направлены на разграничение сильных и слабых петель. Во-первых, в сильном случае петля должна носить строго регулярный характер (паузы между циклами должны отсутствовать) и иметь постоянный диаметр (в каноническом варианте – сутки). Во-вторых, в сильной версии центральные актанты оказываются внутри петли, а в слабой версии петля вместе с очутившимися внутри нее персонажами становятся для центрального актанта объектом наблюдения. В-третьих, сильные петли развертываются в пространственно-временной плоскости, а в слабых петлях повторения во времени не сопровождаются повторениями в пространстве. Во втором блоке статьи работа временной петли рассматривается крупным планом на примере нескольких литературных и кинематографических нарративов, ключевым из которых служит роман Х. Сакурадзаки «All You Need Is Kill». В процессе анализа демонстрируется важность для интерпретации петли компьютерной, ритуально-игровой и эволюционной метафор, а также прослеживается соотнесенность этого нарративного феномена с логикой позднего, неолиберального капитализма, который отменяет будущее и утверждает «вечное настоящее».
Короткий адрес: https://sciup.org/149152184
IDS: 149152184 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-87
The Time Loop in Literature and Cinema: on the Nature of Repetitions
The proposed article consists of two logical blocks. The first discusses criteria that allow, on the one hand, delineating the semantic boundaries of the time loop as a special narrative mechanism, and on the other, distinguishing between strong and weak loops. We rely here on a two-layer model of artistic narrative, in which the level of fictional referents (the possible world) is superimposed above the discursive level (verbal in literature, iconic in cinema). By a time loop we understand a narrative construction in which the subject of the possible world turns out to be an actant in a repeating series of frame events that halts the linear course of time. The first criterion for delimiting loops can be presented in the form of two mutually complementary statements. Repetitions that occur only on the discursive level are not loop-forming. Repetitions that occur on the referential level must be discursively expressed at least three times. The second criterion is connected with teleology, which reveals itself prominently when comparing narratives with a loop and narratives with a time machine (which also disrupts the normal sequence of events). The main goal of actants who have a time machine at their disposal is to use it to their advantage. The main goal of those who have fallen into a loop is to get out of it. And since these two types of narratives can intersect, a strong loop must be free of the consequences generated by the presence of a time machine. The remaining three criteria are specifically aimed at distinguishing strong and weak loops. First, in the strong case the loop must be strictly regular in nature (there must be no pauses between cycles) and have a constant diameter (in the canonical version, one day). Second, in the strong version the central actants find themselves inside the loop, whereas in the weak version the loop, together with the characters who find themselves inside it, becomes an object of observation for the central actant. Third, strong loops unfold in a spatiotemporal plane, whereas in weak loops repetitions in time are not accompanied by repetitions in space. In the second block of the article, the workings of the time loop are examined in close-up using the example of several literary and cinematic narratives, the key one being H. Sakurazaki’s novel “All You Need Is Kill”. In the course of the analysis, the importance for interpreting the loop of computer, ritual-play, and evolutionary metaphors is demonstrated, and the correlation of this narrative phenomenon with the logic of late, neoliberal capitalism, which cancels the future and asserts an “eternal present” is traced.
Текст научной статьи Временная петля в литературе и кино: о природе повторений
Time loop; time machine; repetition; actant; narrative; Hiroshi Sakurazaka; Philip Dick; “Edge of Tomorrow”; “Palm Springs”; “Mickey 17”; “Westworld”; “The Invention of Morel”.
Большинство из тех произведений, которые будут находиться в зоне нашего внимания, фигурирует как в популярных перечнях историй, строящихся на эффекте «временной петли» («time loop»), так и в соответствующих научных – филологических и киноведческих – работах (ср. обзорную статью: [Stenstrom 2025]). Проблема, однако, заключается в том, что подобные списки отличаются бросающейся в глаза неоднородностью. Поэтому мы начнем с того, что проясним нашу интерпретацию временной петли (далее в тексте она будет называться, как правило, просто петлей). При этом мы будем рассматривать петли градационно, различая два их типа: сильные – удовлетворяющие всем тем условиям, которые мы попытаемся ниже описать; слабые – в том или ином отношении отклоняющиеся от такого канона.
Итак, временную петлю мы будем понимать как нарративную конструкцию, в которой субъект возможного / вымышленного мира оказывается актантом повторяющейся серии рамочных событий, прерывающей, останавливающей линейный ход времени. Особо подчеркнем, что мы будем говорить именно о событийных повторах. Если воспользоваться (не вполне аутентично) удобной терминологией К. Метца, то нас будут интересовать референциальные, а не дискурсивные повторы. Иными словами, мы будем ориентироваться на то, что разыгрывается на уровне возможных миров, а не на уровне собственно текстуальной (вербальной – в литературе, иконической – в кино) развертки фикциональных нарративов (подробнее о такой двуслойной модели см.: [Фаустов 2025]). Между тем, в аналитике петель (и не только в ней) такое различение обычно упускается из виду (ср., например: [Heise 1997; Parker, Weissert 2019]).
Необходимо, однако, сразу сделать одно принципиальное уточнение. Поскольку референциальное в таких нарративах не существует само по себе, а является вторичным, надстраивается над дискурсивным, наше разграничение нуждается в менее категоричной формулировке. Мы не будем квалифицировать в качестве петлеобразующих такие повторы, которые происходят только на текстуальном уровне, когда повествование постоянно возвращается к одному и тому же событию, как, к примеру, нередко бывает в текстах А. Роб-Грийе. Но с обратной ситуацией все обстоит сложнее. Будучи по природе своей вторичными, событийные повторы на уровне возможного мира так или иначе вызываются и означиваются повторами дискурсивными и потому не могут восприниматься отдельно от них, непосредственно.
Более того, степень дискурсивной выраженности повторов можно считать одним из ключевых критериев при определении того, петля перед нами или нет. Так, в самом финале рассказа П. Буля «Бесконечная ночь» («Une nuit interminable») (1952) мы узнаем, что из-за коварства пришельцев из будущего, соответствующим образом запрограммировавших машину времени, рассказчик обречен вечно переживать одну и ту же ночь. Однако демонстрируется нам только одна их них (якобы потому, что иначе повествование потеряло бы свой интерес), и именно в силу этого относить рассказ к числу нарративов с петлей не имеет резона. По-другому нарративно аранжированный, но близ- кий по общему раскладу случай – повесть А.Н. Стругацкого «Подробности жизни Никиты Воронцова» (1984). В ней читателю сообщается о том, что заглавный герой, по всей вероятности, снова и снова – с некоторыми комбинаторными вариациями – проживает сорокалетний отрезок своей жизни, завершающийся в строго заданный момент времени смертью, отбрасывающей героя назад – в отрочество. История эта нарочито преподносится как нечто не вполне достоверное: она реконструируется на основе не слишком внятных дневниковых записей Никиты Воронцова и таких же не отличающихся ясностью результатов расследования, проведенного одним из двух рамочных персонажей – профессиональным следователем. Но главное даже не в подобной гадательности, а в том, что все эти сведения напрямую связаны лишь с одной из жизней героя (если принять гипотезу об их множественности). То, как они нанизываются друг на друга и насколько разнятся, остается в рассказе предметом отвлеченных домыслов, целиком выносится за событийные скобки, как и в рассказе Буля.
Еще один любопытный пример нарратива с мнимой петлей, которая на этот раз отчасти получает референциальное воплощение, – роман П.Д. Успенского «Кинемодрама (Не для кинематографа)» (1917) (впоследствии Успенский выпустит чуть измененную и дополненную англоязычную версию романа – «The Strange Life of Ivan Osokin» («Странная жизнь Ивана Осокина») (1947), которая и сделается общеизвестной). Заглавный герой, разочаровавшись в своей жизни и уже приготовившись к самоубийству, отправляется напоследок к своему знакомцу – волшебнику. Во время разговора Иван Осокин скажет, как хорошо было бы вернуться в прошлое и воспользоваться теми возможностями, которые он упустил. Волшебник исполнит желание героя (предупредив, что это ничего не изменит в его судьбе) и переместит Осокина в гимназические годы. (В порядке опережающего резюме заметим, что почти во всех – за единичными исключениями – произведениях, с которыми мы будем иметь дело, актанты-«петельщики» сохраняют хотя бы в какой-то степени свою идентичность, в том числе – опыт, память о пребывании в различных циклах.) И волшебник окажется прав. Герой, несмотря на все попытки избежать заранее ему известных ошибок, придет к прежнему финалу, а из второго (и последнего) диалога с волшебником выяснится, что вся эта череда событий может повторяться (на буддийский лад) до тех пор, пока человек не сумеет измениться и выбраться из колеса жизни.
То, что декларируемая множественность циклов представлена у Успенского только двумя итерациями (причем далекими от полноты: первая из них скорее намечена, чем показана), окончательно позволяет нам сформулировать критерий, который мы сейчас обсуждаем. Это своеобразное арифметическое правило: когда перед нами настоящая, а не ложная петля, дискурсивные звенья (вместе с их референциальными проекциями – событиями) должны повторяться не менее трех раз. Не пытаясь вписать этот критерий в более широкий (и почти безбрежный) контекст рефлексии над природой тернарности, скажем, с некоторой оглядкой на философскую нумерологию Ч.С. Пирса (ср. особенно: [Пирс 2005, 308–315 и др.]), лишь об одном. Утроение перечеркивает случайность или дивинационность разовых повторов (если иметь в виду диапазон их возможного истолкования) и обращает повторение в простую примету аномального – петельного – порядка вещей, в «привычку» («habit»), как это именовал Пирс. В этом смысле крайне симптоматичен огромный, стостраничный эпизод из фантастического романа Э.Н. Веркина «Сорока на виселице» (2025). Здесь именно три раза воспроизводится одна и та же – с вариациями – цепочка событий (посещение рассказчиком и героиней актуатора – устройства, которое оказывает какое-то загадочное влияние на все вокруг), причем актанты не отдают себе отчета в том, что они участвуют в осуществлении одного и того же сценария действий. Но единственная в своем роде радикальность этого нарративного эксперимента состоит прежде всего в том, что на дискурсивном уровне мы наблюдаем почти дословные повторения пространных фрагментов текста.
Следующий разграничительный признак связан с телеологией повторений на уровне возможного мира. Разделительную линию в этой плоскости удобнее всего провести между нарративами с петлей и нарративами с машиной времени (или ее функциональными эквивалентами), поскольку в обоих классах возможных миров нарушается нормальный, линейный ход времени (об историях с машиной времени см. полезные обзоры: [Gleick 2016; Montoneri 2024]). Центральные актанты в этих нарративах выполняют во многом противоположные задачи. Уточним только попутно (это вдвойне актуально, поскольку мы говорим и о литературе, и о кино), что находиться в центральной позиции можно двояким способом. Один модус (в кинематографе как раз нереализуемый) – быть рассказчиком / интрадиегетическим нарратором; другой модус – быть героем-фокализатором. Но оба этих модуса подразумевают, что мы воспринимаем события, так или иначе следуя за центральным актантом.
Так вот, главная цель тех, кто попал в петлю, сделался ее жертвой, – выбраться из петли. Главная цель тех, у кого в распоряжении есть машина времени, – воспользоваться ею в своих интересах. Распределение ролей в итоге таково, что в первом случае подобного рода актанты – это пациенсы, которым нужно стать агенсами, а во втором – это агенсы, которые, однако, могут легко, как ученик чародея, превратиться в пациенсов (и в этом мы могли удостовериться даже на примере произведений с мнимой петлей). Интересы, которые преследуют путешественники во времени (и их создатели и адресаты), сводятся к двум: во-первых, это желание отправиться за впечатлениями – туристическими, авантюрными, дидактически – в другие времена; во-вторых, это стремление исправить к своей или общей выгоде прошлое (реже – обернуть в свою пользу возможность очутиться в будущем). И работа по преимуществу второго из этих интересов (например, в историях, развертывающихся по типу «эффекта бабочки») вызывает ту рокировку ролей, о которой мы говорили.
Различие между нарративами с петлей и нарративами с машиной времени не является абсолютным. При их наложении могут возникать смешанные, комбинированные варианты, при квалификации которых нужно ориентироваться в первую очередь на магистральную задачу, решаемую центральными актантами, или хотя бы на их инициальную роль (в нарративах с петлей – жертвы). Так, рассказ Р. Хайнлайна «По собственным следам» («By His Bootstraps» / «The Time Gate») (1941) начинается с того, что герой – Боб Уилсон – как будто бы невольно, по ошибке попадает в портал, созданный машиной времени, и переносится в далекое будущее. Однако очень быстро выясняется, что Уилсон тем самым оказывается втянутым в переменный, расширяющий окрестности двух начальных временных точек круг повторений, каждое из которых порождает нового двойника героя, так что, в конечном счете, становится непонятным, что служит первым, нулевым событием и возможно ли предотвратить его, чтобы вернуться к линейному порядку вещей (ср. попытку разобраться в том, сколько в рассказе таких двойников и событий: [Ryder 2006]). Повествователь вместе с Уилсоном выстраивает (задолго до модели мультивселенной) целую концепцию, согласно который любой поступок приводит к появлению новой версии будущего. И двусмысленный финал рассказа, когда герой вступает в альянс с одним из своих двойников (пребывающим как бы в исходном пункте), свидетельствует то ли о последней попытке совместными усилиями избежать бесконечной рекурсии, то ли о признании того, что выхода из этого разрастающегося круга нет.
Другими словами, перед нами, с одной стороны, нарратив, в котором есть собственно машина времени и даже реализация связанного с ней парадокса – возможности встречи с самим собою (что совсем не свойственно нарративам с петлей). Кроме того, формирование в рассказе подобия петли запускается – по крайней мере, это можно интерпретировать и так – действиями самого Уилсона. С другой стороны, однако, главное желание, которым движим герой, заключается не в том, чтобы подправить, улучшить свою судьбу или заглянуть в будущее ради этнографической любознательности (своей и авторской / читательской), а в том, чтобы выбраться из ловушки времени, в которую он как-то попал. И именно это позволяет квалифицировать конструкцию времени в рассказе как слабую петлю.
В качестве иронической параллели к такой балансировке между двумя различными типами нарративов сошлемся также на рассказ С. Лема «Седьмое путешествие Ийона Тихого» («Podróż siódma Ijona Tichego») (1964) (впоследствии он войдет в состав «Звездных дневников Ийона Тихого» («Dzienniki gwiazdowe Ijona Tichego»)). Возникновение петли времени у Лема имеет физические причины: это результат искривления времени в гравитационном поле звезды Бетельгейзе, в котором из-за поломки застрял космический корабль Ийона Тихого. Но функционирует петля во многом так же, как врата времени у Хайнлайна: повторяющийся ряд событий здесь лишь минимально обозначен, а доминантой служит генерирование все новых и новых копий рассказчика, причем они включаются в одну общую историю – никак не удающуюся починку ракеты – и как-то взаимодействуют друг с другом. Сначала ритм их появлений суточный (и они даже именуются по дням недели), а потом ритм расшатывается, и корабль заполняет множество разновозрастных Тихих: от детей – до старцев. В конце концов у двух юных Тихих получается устранить повреждение: корабль покидает зону гравитационных вихрей, и петля (вместе со всеми двойниками рассказчика) исчезает.
Как мы видим, на работу петли в рассказе Лема накладываются эффекты, которые могут встречаться в нарративах с машиной времени (по сравнению с рассказом Хайнлайна тут обратная логика), но магистральная задача субъекта остается петельной – высвободиться из круга повторений. И, завершая разговор о телеологии петель, приведем еще один близкий и диагностически не менее полезный пример интерференции нарративов – фильм В.И. Хотиненко «Зеркало для героя» (1987). Основная часть показанной в фильме истории – это события многократно повторяющегося дня (8 мая 1949 г.) в донбасском городке, родном для двух героев, которые непонятным образом перемещаются туда из будущего (сюжетного настоящего) и тщетно пытаются вернуться назад. Петля образует несомненное ядро киноповествования, но наличие в вымышленном мире фильма того, что идет от нарративов с машиной времени, отнюдь не исчерпывается теми особенностями истории, которые лежат на поверхности. Любопытно у Хотиненко не только то, что петля локализована в прошлом (в которое еще нужно было попасть), а не в настоящем (как должно было бы быть), и не то, что один герой подружился с самим собою – ребенком, а для другого 8 мая 1949 г. – дата его рождения. На дискурсивном уровне фильм развертывается так, что хотя повторение одного и того же дня здесь отчетливо маркировано, в действительности нам предлагаются поочередно, при каждой новой итерации разные картины тогдашней жизни, приобщение к которым и задает фокус восприятия. Путешествие в 1949 г. – это опыт, который должны пережить и герои, и их авторы, и зрители. И такое смещение центра тяжести делает петлю в фильме, как и в рассказе Лема, слабой.
Одним словом (если сформулировать «от противного»), эффектов, напоминающих о машине времени, в нарративах с сильной петлей наблюдаться не должно. Но, даже если ограничиться уже рассмотренными примерами, нетрудно заметить, что различения в них проходят не только по линиям дискурсивной выраженности событий и телеологии. И мы сейчас чуть более обобщенно опишем три остальных критерия, поскольку de facto они вскоре станут объектом анализа при обращении к отдельным произведениям. Один из этих критериев – сдвоенный: это коррелирующие между собой регулярность (отсутствие или наличие пауз между циклами) и диаметр петли. В сильном случае петля должна носить строго регулярный характер и иметь постоянный диаметр (в каноническом варианте – сутки). По всей видимости, впервые такая констелляция складывается в рассказе М. Джеймисона «Удвоено и повторено» («Doubled and Redoubled») (1941), где герой застревает в одном непрерывно повторяющемся июньском дне и не может из него выбраться. Затем мы сталкиваемся с несколькими (судя по всему, независимыми и друг от друга, и от рассказа Джеймисона) модификациями этой событийной логики. Примерно через полгода после рассказа Джеймисона будет опубликован уже знакомый нам рассказ «По собственным следам», в котором основой нарративной структуры выступает нерегулярная петля с изменяющимся диаметром. В рассказе Д. Балларда «Побег» («Escapement») (1956) диаметр предельно сокращается, причем это происходит в несколько шагов: сначала рассказчик попадает в неожиданно образовавшуюся стабильную пятнадцатиминутную петлю, потом через несколько часов она так же внезапно начинает постепенно сжиматься, так что рассказчика в итоге выбрасывает оттуда, но в петле (снова пятнадцатиминутной) оказывается теперь его жена. В рассказе Р. Лупоффа «12:01 пополудни» («12:01 P.M.») (1973) диаметр петли вырастает до одного часа, при отсутствии зазоров между итерациями, и освободиться из этого остановившегося времени у героя не получается.
Рассказ Лупоффа будет дважды экранизирован. В 1990 г. выйдет вполне аутентичный короткометражный фильм Д. Хипа «12:01 пополудни» («12:01 P.M.»). А через три года будет снята очень вольная экранизация – фильм Д. Шолдера «12:01 пополуночи» («12:01»). В силу удивительного совпадения в том же 1993 г. появится фильм Г. Рамиса «День сурка» («Groundhog Day»), с которым картина Шолдера имеет куда больше общего, чем с рассказом. По своей структуре это почти двойник «Дня сурка», но если последнему будет суждено сделаться парадигматическим для нарративов с петлей, да и для социальной мифологии, то «12:01 пополуночи» в актуальной памяти кино и культуры практически не сохранится. Но для нас важнее то, что канонизирована будет именно та нарративная модель (регулярная петля с диаметром в одни сутки), которая была опробована в рассказе Джеймисона и которая будет параллельно использована в фильмах Шолдера и Рамиса (а за некоторое время до них – в «Зеркале для героя»).
Такое предпочтение можно, как кажется, напрямую связать с телеологией петли. Непрерывно повторяющиеся сутки (в отличие от более коротких отрезков времени) достаточно продолжительны для того, чтобы актанты могли рано или поздно добиться успеха по вызволению себя из петли, но при этом слишком компактны для того, чтобы актанты (равно как и читатели / зрители) могли позволить себе надолго отвлечься от решения этой магистральной задачи. Дополнительным аргументом в пользу такой гипотезы служит то, что ослабление регулярности и в особенности удлинение диаметра петли влекут за собой совершенно определенные нарративные следствия: в этом можно было убедиться уже на примере «Кинемодрамы (Не для кинематографа)». Развернутые жизнеописания заслоняют саму идею повтора и могут во многом аннулировать петельную телеологию. Сошлемся лишь на роман К. Аткинсон «Жизнь после жизни» («Life After Life») (2013), в котором повторяются разные (в том числе по своей продолжительности) версии жизни героини – Урсулы Тодд. Но Урсула, будучи жертвой такой растянутой петли, не сохраняет о них почти никаких воспоминаний, а потому и не испытывает отчетливого, осознанного стремления из этого круговорота выбраться. Более того, в романе есть даже рефлексы нарративов с машиной времени – вроде попытки героини исправить историю, убив Гитлера еще до того, как он стал канцлером: сюжетно это рамочное событие, подчеркнутое дискурсивными повторами. Нарративы с подобного рода слабыми петлями могут рассматриваться как промежуточное звено между нарративами с сильными петлями и широким спектром нарративов с перевоплощениями, с альтернативными сериями событий, по очереди демонстрируемыми текстом, и т. п.: назовем наугад такие произведения, как роман В. Вулф «Орландо» («Orlando: A Biography») (1928) и повесть Ю.К. Терапиано «Самсара» (1951, 1962) или фильмы Т. Тыквера «Беги, Лола, беги» («Lola rennt») (1998) и Ч. Имоу «Герой» («Yīngxióng») (2002).
Последние примеры вплотную подводят нас еще к одному критерию различения сильных и слабых петель. До сих пор мы молчаливо предполагали, что центральные актанты в нарративах с петлей – те, кто находится внутри нее. И это действительно так, если речь идет о сильном варианте (когда мы получаем информацию о петле из первых рук), но на нем дело не заканчивается. В слабом варианте (значительно менее частотном) актант-«петельщик» становится для центрального актанта (а вместе с ним и для читателя / зрителя) объектом наблюдения и тем, кто конденсирует в себе аффективную энергию. Несколько произведений, в которых ситуация обстоит именно так, мы еще рассмотрим крупным планом, а пока, напомнив отчасти о «Подробностях жизни Никиты Воронцова», упомянем о романе С. Лема «Солярис» («Solaris») (1961) и о его экранизациях (не принимая в расчет разности их эстетической ценности), в интересующем нас отношении идентичных литературному оригиналу. И в романе, и в фильмах центральным актантом является Крис Кельвин, а тем актантом, который изначально находится в регулярной петле с переменным диаметром и освобождается из нее ценой невозможности вернуться в человеческий мир, – Хари (другие «гости» остаются почти полностью за дискурсивными рамками).
Добавим, что на этом фоне становятся хорошо уловимы те свойства, которые отличают петли от альтернативных историй. Прежде всего, единственными свидетелями таких историй выступают автор и читатели / зрители, которым, по сути, и передается функция центральных актантов. Изнутри нарратива увидеть подобные серии событий нельзя, и это нетрудно объяснить, вспомнив о логике соотношения дискурсивного и референциального, которую мы обсуждали в начале статьи. В нарративах с наблюдаемыми петлями итерации следуют друг за другом в гомогенном возможном мире, в том времени, в котором существуют центральные актанты (как и в известном нам эпизоде из «Сороки на виселице», где, однако, рассказчик и героиня не знают о своем попадании в петлю и наблюдать за ней не могут, а потому на протяжении этого отрезка повествования роль наблюдателя переходит опять-таки исключительно к автору и читателям). В нарративах с альтернативными историями базовые повторения совершаются на дискурсивном уровне, и каждое из них создает свой собственный возможный мир, так что центральные актанты превращаются в своеобразных двойников, никак не пересекающихся друг с другом.
Наконец, последний петельный критерий обрел в полной мере свою релевантность совсем недавно. Строго говоря, временную петлю правильнее было бы именовать пространственно-временной петлей, поскольку, по большому счету, актанты в ней в каждом цикле возвращаются не только в один и тот же момент времени, но и в одно и то же место в пространстве (и это, кстати, также отграничивает нарративы с петлей от нарративов с машиной времени или c перевоплощениями). В 2020 г., однако, начала публиковаться септалогия С. Бэлле «О вычислении объема» («Om udregning af rumfang») (издание пока не завершено), где функционирует каноническая регулярная суточная петля, но рассказчица при каждой новой итерации попадает в то пространство, в котором она очутилась в предшествующий раз в полночь. Поэтому теперь мы можем утверждать, что повторение во времени, не сопровождающееся повторением в пространстве, – это еще одна разновидность слабой петли.
Уяснив все рассмотренные критерии квалификации тех повторов, которые приводят к появлению петель времени (в сильной или слабой версии), мы обратимся далее к анализу отдельных произведений, в том или ином аспекте интересных для понимания природы петель. В основном наш интерес будут питать два обстоятельства. Во-первых, выбранные произведения, как правило, каким-то образом отклоняются от канона (воплощенного в «Дне сурка»), но при этом конструктивно и семантически обогащают его. Во-вторых, они позволяют перевести разговор из нарратологического русла в область выявления, с одной стороны, культурно-исторических предпосылок, вызвавших внимание к петлям времени, а с другой – тех неснимаемых противоречий социально-политической жизни, которые (если вспомнить логику мысли Ф. Джеймисона) так или иначе разыгрываются и снимаются в структуре этих произведений.
Удобной стартовой площадкой для нашего экскурса представляется роман Х. Сакурадзаки «All You Need Is Kill» (2004): его нарративная модель удовлетворяет всем критериям сильной петли, но в то же время он почти не попадал в поле внимания исследователей. Кроме того, роман был несколько раз адаптирован в различных медиа (манга, игровой фильм, анимационный фильм), что дает возможность обсудить различные медиальные вариации в целом одной и той же петельной логики.
Кэйдзи Кирия (рассказчик романа) – новобранец в объединенной армии землян, уже много лет сражающейся против вторгшихся на землю пришельцев – мимиков. Убив в своем первом бою необычного мимика и погибнув сам, Кирия приобретает способность возвращаться в утро предшествующего битве дня. Он оказывается заперт во временной петле, где раз за разом вынужден участвовать в своем первом сражении и быть в нем убитым. Кирия достаточно быстро понимает, что может влиять на события в каждом витке, поэтому ставит перед собой задачу – приобрести боевые навыки, чтобы не погибнуть и уничтожить мимиков: «Я должен запоминать, как правильно вести себя в бою, а не тратить время на силовые упражнения, результат которых все равно не возьму с собой на следующий виток» [Саку-радзака 2020, 69]. И уже в этом состоит принципиальная особенность рассказываемой в романе истории. Если в стандартной модели актант пытается выбраться из петли любой ценой и как можно скорее, то Кирия использует невольную цикличность своей жизни для методичного улучшения способностей воина и достижения цели, не связанной напрямую с освобождением из ловушки времени.
В такой переориентации можно увидеть воздействие как нарративов с машиной времени, так и нарративов о перерождении. Но ближе всего тут влияние такого медиа, как видеоигры, механика которых заключается в том, что игрок повторяет один и тот же уровень до тех пор, пока не обретает необходимых для перехода на другой уровень умений. В более широком плане заметим, что появление именно в середине ХХ в. произведений о временной петле можно связать с «кибернетическим поворотом» в естественно-научной и гуманитарной мысли, с ключевыми для него идеями обратной связи, учета времени на решение задачи и др. В такой перспективе видеоигры, давшие второе дыхание нарративам с петлей, могут восприниматься как прикладное выражение кибернетического проекта (о параллелях между петлями и видеоиграми уже говорилось – ср.: [Hermann 2011]).
Х. Сакурадзака сам пишет о влиянии видеоигр на концепцию романа: «Мои пальцы покрыты мозолями. <…> Я загружал игру сотни раз, чтобы нанести смертельный удар. Моя победа была неизбежна… <…> Вот о чем я думал, пока писал эту книгу» [Сакурадзака 2020, 231]. Да и рассказчику, когда он размышляет о ситуации, в которой очутился, приходят на ум то видеоигры, то театр, то детская игра. Впрочем, петля времени сущностно отличается от всех этих разновидностей игры и плохо подчиняется тем игровым конвенциям, которые описывали Й. Хейзинга, Р. Кайуа или О. Финк. Доступ к такому малоприятному квесту не свободен: сначала Кирия не знает, как попал в петлю и как из нее выбраться. Заранее известные правила у этой игры отсутствуют: их нужно выяснять или создавать в процессе пребывания в круге повторений. И особенно важный в нашем случае разграничительный момент: петля не выступает ни имитацией, ни репетицией реальности, а является самой реальностью, поставленной на репит.
То, что события в петле реальны, а не смоделированы, – отправной пункт для рассказчика. Задавшись желанием выжить в предстоящей битве, Кирия отправляется к своему сержанту Феррелу, чтобы узнать у него, как можно к ней подготовиться. И тогда герой рассказывает ему о практике самураев кири-обоэру – обучение через убийство врагов. Феррел говорит, что самураи оттачивали мастерство через участие в настоящих битвах:
Как можно безнаказанно рубить врагам головы? Только натренировав тело в настоящих битвах до полного автоматизма. Молокосос, который махал только тренировочным мечом, никогда не победит человека, научившегося фехтовать ради выживания [Сакурадзака 2020, 73].
У стратегии кири-обоэру есть очевидный недостаток: в реальном сражении, в отличие от тренировки или игры, можно погибнуть. Но этот постоянный риск и есть то, что делает воина мастером, хотя мастеров выживает и не так много: тут своего рода естественный отбор.
То, что «Я» рассказчика сохраняет накапливающийся от петли к петле опыт, то есть изменяется, а тело при перезапуске петли каждый раз возвращается к исходному состоянию, усиливает раскол между ментальностью и соматикой, заставляя вспомнить о концепции сознания как «духа в машине». Сам Кирия интерпретирует это в современных компьютерных терминах – как отношение между программным обеспечением и железом (софтвером и хардвером):
…хотя тело осталось таким же, управляющая им операционная система изменилась до неузнаваемости. Из беспомощно плывущего по течению новобранца я превратился в ветерана, управляющего течением битвы» [Сакурадзака 2020, 109].
Подобный механизм работы петли отчуждает сознание от тела, которое начинает восприниматься как предмет для экспериментов: в одном из циклов рассказчик берет пистолет и пытается покончить с собой, чтобы посмотреть, что из этого получится, и это радикально отличает роман от «Дня сурка», где герой совершает самоубийство не ради пробы, а от отчаяния, в надежде хотя бы так разорвать круг повторений.
Роман тем самым доводит до абсолюта те особенности поведения, которые предопределяются попаданием актанта в петлю. Пребывание в ней можно сравнить с участием в ритуале (этом прародителе игры), предполагающем такое же как будто бы выпадение из линейного течения жизни и приобщение к особому «времени вне времени» (в понимании ритуала мы солидаризируемся с концепцией А. Раппапорта: [Rappaport 1999]). Но дальше начинаются различия, выворачивающие логику ритуала наизнанку. Ритуал обеспечивает возможность для общемирового времени (и / или времени актора) продолжаться и сохранять свою упорядоченную изменчивость. Внутри петли «время вне времени» замыкается на себя, зацикливается и целиком блокирует для актора выход к нормальному ходу вещей. Ритуал запускает особые, известные от века инструкции поведения, выполнение которых обеспечивает желаемый результат. Актант-«петельщик» вынужден сам изобретать такие правила действий, чтобы выбраться из круга возобновлений. И отсюда вытекает самое главное для нас. Между субъектом ритуала и ритуальными актами и высказываниями нет зазора: быть одновременно участником и наблюдателем совершаемых действий нельзя, поскольку это аннулировано бы их успешность. Напротив, попадание в петлю с неизбежностью расщепляет субъекта, лишает его, как это назвал бы М.М. Бахтин, «не-алиби в бытии»: не имея в руках готового сценария, актант обязан быть по отношению и к себе, и к тем событиям, в которые он включен, исследователем-экспериментатором. Только такое расщепление, несовпадение с собой может дать ему парадоксальным образом надежду на спасение.
Помимо компьютерной и ритуально-игровой метафор для понимания петли (а точнее, некоторых ее версий) значима и метафора эволюционная. В романе Сакурадзаки она связана с противопоставлением человечества и цивилизации мимиков. Последние, строго говоря, – это не пришельцы, а их технология, которую инопланетяне отправляют на захватываемые планеты перед тем, как полететь туда самим. Технология эта работает как телекоммуникационная сеть, в которой есть серверы и приемники, но циркулируют между ними не обычные сигналы, а тахионы – частицы, которые могут быть посланы в прошлое, на тридцать часов назад, с информацией о том, что должно случиться. Если мимики-воины вступают в бой и проигрывают, мимик-сервер направляет такой импульс во время, предшествующее началу битвы, чтобы можно было скорректировать стратегию и победить. Убив сервер с помощью металлического оружия (как это и сделал Кирия), человек подключается к сети мимиков и оказывается способен улавливать тахионы, но поскольку человеческий мозг слабее инопланетного устройства, воздействие частиц воспринимается не как прогноз, а как реальный опыт:
Если верить словам Риты, на самом деле я вовсе не путешествовал по временной петле. Все сто пятьдесят восемь битв были настоящими, но в них сражался другой я. <…> Рита рассказывала, что опыт и память об опыте – одно и то же, но ее слова были мудреными, и я ничего не понял [Сакурадзака 2020, 164–165].
Если применить это к повествовательной структуре романа, то перед нами возникнет крайне необычный расклад, зеркальный по отношению к рассказу П. Буля или повести А.Н. Стругацкого: петля на референциальном уровне здесь, казалось бы, дезавуируется на уровне дискурсивном, но петельной природы нарратива это никак не затрагивает.
Так вот, пришельцы эволюционировали до такой степени, что, приобретя умение вмешиваться в линейный ход времени, смогли вывести себя из системы естественного отбора. Им стало не нужно адаптироваться к среде: с помощью знаний из будущего они научились адаптировать среду к себе. Эволюция как символ природы, свободы и случая оборачивается у инопланетян не допускающим просчетов и ошибок деятельностью машин:
Если величайшее достижение вражеской эволюции – умение отматывать время, то человеческой – разнообразие людских талантов. <…> Человечество способно меняться и подстраиваться под различные обстоятельства. Этим мы отличались от мимиков, которые полагались лишь на то, что заранее знали обо всех опасностях [Саку-радзака 2020, 171].
Мимики не способны к прогрессу, они уже достигли совершенства в своем развитии и остановились. Человек же открыт к росту над собой и готов подстраиваться под любые обстоятельства, включая саму технологию мимиков. Земная эволюция выглядит как спираль – повторение с целью продвижения вперед и совершенствования вида, а развитие мимиков – это, в конечном счете, круг: управление временными петлями способствует захвату мира, но делает этот мир статичным, воспроизводящим одно и то же.
В 2014 г. роман был адаптирован в двухтомный графический роман, мангу. Принципиально не отличаясь от нарратива-источника, манга вносит в него, по меньшей мере, одно существенное для нас изменение. В нарративах с петлей повторение на уровне возможного мира выражается с помощью повторения одних и тех же визуальных или вербальных элементов. К примеру, в «Дне сурка» каждое пробуждение Фила Коннорса сопровождается одинаковыми сценами со звонящим будильником (в скобках заметим, что в подавляющем большинстве таких произведений новый цикл маркируется эпизодом утреннего пробуждения). В романе Сакурадзаки начало практически каждой главы с запуском петли отмечено одной и той же фразой («Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки»). В манге аналогом этого должно было бы быть использование в этой ситуации одних и тех же фреймов, но этого не происходит. Кэйдзи просыпается в одной и той же позе с открытой книгой в руке, но каждый раз нарисованной по-разному (за одним исключением). Остается загадкой, является ли этот отказ от стандартного приема означивания сильной петли сознательным или случайным, но, тем не менее, он демонстрирует нам уникальный случай дискурсивного, а не референциального ее ослабления.
В том же 2014 г., в котором вышла манга, появилась голливудская экранизация – фильм Д. Лаймана «Грань будущего» («Edge of Tomorrow») с Т. Крузом и Э. Блант. В отличие от манги, фильм достаточно сильно отклоняется от источника даже фабульно: к примеру, отношения японцев и американцев в романе заменены на отношения американцев и британцев в фильме. Главным героем становится американец Кейдж – рекламное лицо, которое популяризирует службу в объединенной армии человечества, объявляет о ее победах и восхваляет на телеэкране новую военную технику. Этим он занимается, поскольку сам из-за своей трусости воевать не хочет. Тем не менее Кейджа переводят под командование британского офицера, который насильно посылает его в бой, в котором герой погибает, предварительно убив одного мимика и расплавившись в его кислотной крови.
Для нас, однако, куда важнее то, что в фильме иным делается сам механизм функционирования петли. В романе (как и в манге) она работает как гиперреалистическое предсказание, попадающее в мозг Кэйдзи из будущего. В фильме петля реальна, и ее создает не сервер мимиков, а их кровь, которая, однажды смешавшись с кровью Кейджа, а до этого – с кровью Риты Врата-ски, дала им нечеловеческую способность возвращаться на сутки в прошлое. Но из этого вытекает и другое, еще более значимое отличие: достаточно скоро Кейдж узнает, что из петли можно выйти с помощью переливания крови, очистив ее от крови мимиков (и Рита как раз именно так случайно утратила свою способность). Это делает пребывание Кейджа во временной петле полностью добровольным и жертвенным, поскольку, только оставаясь внутри нее, можно помочь человечеству победить мимиков. Фильм тем самым еще в большей мере, чем роман, обнаруживает в себе черты нарратива с машиной времени.
Наконец, последняя адаптация романа – вышедший в 2025 г. анимационный фильм А. Кенитиры «All You Need Is Kill». У Хакурадзаки центральным актантом является Кэйдзи, а вспомогательным – Рита: в анимэ мы видим историю прежде всего в перспективе Риты. В плане сеттинга ключевая модификация была внесена в образ пришельцев: вместо армии машин перед нами в фильме огромное дерево, которое порождает животно-растительных монстров и вместо тахионов выбрасывает кварцевые споры. И это сопровождается серьезной нарративной перестройкой: споры постепенно, шаг за шагом уничтожают мозг человека, поэтому количество циклов у А. Кенитиры ограничено. Бесконечность однообразного времени сильной петли сменяется сжатыми сроками слабой, а размеренность темпа повествования – динамическим саспенсом. Добавим, что близкая вариация петли уже была реализована в сериале «Жизни матрешки» («Russian Doll») (2019), в котором главная героиня в свой тридцать шестой день рождения застряла в ловушке времени и оказалась обречена проживать этот день опять и опять. Однако, в противоположность канонической сильной петле, цикличность в сериале работает так, что объекты мира при каждой новой итерации все больше и больше сокращаются в своем числе, бесследно исчезают. Поэтому задача героини (и ее товарища по несчастью) заключается не просто в том, чтобы выбраться из круга повторений, а в том, чтобы сделать это до того момента, когда реальность целиком обратится в ничто. Эту вариацию петли, ограничивающую количество витков, можно сблизить с циклами в романе Э.Н. Веркина или рассказе Д. Балларда, с тем только отличием, что в них петля заканчивается сама собой после ряда повторений и выпускает героев, не угрожая им гибелью, в линейное время.
Еще одна вариация нарратива с сильной петлей – фильм М. Барба-кова «Зависнуть в Палм-Спрингс» («Palm Springs») (2020). Попадание в круг повторений здесь выступает не неким «кармическим наказанием» для героя, как в «Дне сурка», и не результатом происков пришельцев, как в романе Са-курадзаки (и в адаптациях романа в других медиа), а загадочной игрой природы. (Заметим в порядке реплики в сторону, что в нарративах с петлей ее возникновение может вообще никак не мотивироваться.) В одной из пещер близ города скрыта неизвестно как образовавшаяся воронка времени (любопытно, что в «Грани будущего» мозговой центр мимиков был локализован в затопленных подземельях Лувра, в таком же прозрачно соотнесенном с пастью-чревом углублении). Войдя в пещеру, человек автоматически оказывается в ловушке времени: после того, как он заснет, его теперь всякий раз будет отбрасывать на сутки назад к пробуждению, предшествовавшему этому роковому событию. В фильме в петле по очереди застревают три героя, и это предопределяет возможность развертывания событий между ними.
Главный герой – Найлз, осознав то, что выбраться из петли ему не удастся, избирает гедонистический сценарий времяпрепровождения (подобно тому, как поступает поначалу Фил Коннорс в «Дне сурка). Но с появлением Сары – компаньона по застреванию, которую герой полюбит, ситуация изменяется. Героиня не может таким же образом принять петлю и находит в конце концов шанс разорвать ее, освоив курс квантовой физики и придумав способ обмануть природу. Она предлагает своему возлюбленному попытать счастья вместе с ней. И Найлз оказывается перед выбором: покинуть петлю (с риском погибнуть вместе с Сарой) и снова вернуться в линейный мир неопределенности или продолжить существование в надежной петле, но лишиться единственного человека, к которому он питает настоящие чувства. Этический выбор и механизм спасения, будучи сюжетно связаны, остаются в фильме, в отличие от «Дня сурка» и отчасти от «Грани будущего», независимыми друг от друга величинами.
В качестве образца нарратива со слабой – наблюдаемой – петлей сошлемся на роман А. Биой Касареса «Изобретение Мореля» («La invención de Morel») (1940). Рассказчик, спасаясь от политического преследования, попадает, как он полагал, на необитаемый остров, но вскоре находит там несколько строений и странную группу отдыхающих (в испанском оригинале они знаменательно именуются «los intrusos» – «нарушители», «злоумышленники», «чужаки»). Как выясняется позже, туристы эти – созданные с помощью уникального устройства копии людей, когда-то побывавших на острове (явные прототипы будущих «гостей» в «Солярисе»). Инженер Морель, создатель устройства, на протяжении недели тайно записывал все слова и действия себя и своих друзей, а теперь, после их смерти, вызванной копированием (во всяком случае, такое истолкование в романе не исключается), трехмерные репродукции, наделенные всеми свойствами живых людей, кроме сознания, раз за разом повторяют эту неделю, с периодичностью, которая регулируется воздействием прилива, запускающего генератор. Но самым интересным в нарративной конструкции Касареса является то, что для рассказчика – центрального актанта-наблюдателя – отчужденность от этих петельных образов становится со временем непереносимой, и в конце романа он сам сканирует себя, чтобы навсегда попасть в цикл, утратив, с большой долей вероятности, свою человеческую ипостась. Классическая история с петлей в романе полностью инвертируется: выяснение законов петли необходимо не для того, чтобы ее покинуть, а для того, чтобы в нее проникнуть. Желание рассказчика в том, чтобы перестать быть агенсом и обратиться в пациенса.
В идеологическом плане нарративы с петлей нередко имеют экзистенциальный подтекст: повторяемость репрезентирует рутину, автоматизм жизни. Поэтому выход из петли ассоциируется с актом освобождения, обретения смысла. Но рассказчик у Касареса отнюдь не ищет свободы и смысла, а скорее страдает от них. Его повествование все время рассыпается, он противоречит сам себе, выдумывает факты (даже вымышленный редактор рукописи вынужден его в примечаниях поправлять), ударяется в отступления и, самое для нас главное, неоднократно нарушает хронологическую последовательность, употребляя различные темпоральные маркеры, которые никак друг с другом не стыкуются. И то, что за таким «сбивчивым» временем повествования постепенно вырисовывается неизменное диегетическое время той самой недели, в течение которой Морель и его друзья были превращены в копии самих себя (ср.: [Зенкин 2019, 59]), выглядит как текстуальная аллегория поиска стабильности. Лишь переход из символического измерения, из пространства текста, который рассказчик пишет, но не может упорядочить, в измерение воображаемого позволяет добиться желаемого, пусть и ценой жизни.
На нарративы с петлей можно посмотреть и в социально-политической перспективе – как на продукт позднего капитализма. Такие крупнейшие марксистские критики, как Ф. Джеймисон и М. Фишер, пишут о том, что неолиберальный капитализм отменяет будущее и утверждает «вечное настоящее», продуцируя повторяющиеся версии одного и того же и заклиная возвращение призраков минувшего. В этом смысле петельные истории выступают симптомом определенного состояния культуры и общества. Поэтому не удивительно, что в некоторых из выбранных нами произведений этот идеологический аспект вполне целенаправленно тематизирован. И мы продемонстрируем это на примере нескольких нарративов со слабой – наблюдаемой – петлей или, возможно, с элементами подобной петли.
Одним из самых интересных (хотя и минимально петельных) произведений служит фильм «Микки-17» («Mickey 17») (2024 / 2025) Пон Джун-хо (экранизация романа Э. Эштона «Микки 7» («Mickey7») (2022)). Заглавный герой фильма, решив сбежать от преследования мафиози-кредитора, которому он задолжал крупную сумму денег, устраивается на космический колониальный корабль «расходником». Эта работа подразумевает, что расходника посылают на самые тяжелые и опасные задания, которые регулярно завершаются его гибелью, после чего персонажа возвращают к жизни путем клонирования и отправляют на очередное задание. Когда Микки соглашается на такое амплуа, он включается в цикл смертей и возрождений, выбраться из которого и является основной задачей героя (в романе – рассказчика, в силу этого совмещающего роли наблюдаемого и наблюдателя). В целом время здесь движется линейно, но внутри него для актанта (а вернее, для серии совершенно идентичных клонов, обладающих непрерывной памятью) события лишения и возобновления жизни насильственно воспроизводятся снова и снова.
В противоположность уже известным нам произведениям механизм запуска цикла дан у Пон Джун-хо сразу и открыто, и на первый взгляд кажется, что и способ спасения столь же понятен: герою нужно просто разорвать контракт. Но сделать это для Микки невозможно, поскольку, отказавшись быть объектом эксплуатации владельца-капитана корабля, он либо будет сразу и навсегда уничтожен, либо попадет рано или поздно в руки мафиози. Бесконечный круг смертей и возрождений – это проклятие, налагаемое эксплуататорами на эксплуатируемых, а отсутствие петли – буржуазная привилегия. Если при обычных капиталистических отношениях рабочий продает свою жизнь, то наличие аппарата клонирования обеспечивает возможность продавать даже свою смерть. Такая ее коммодификация распространяет капиталистическую экспансию на сами основания бытия, на природу времени.
Освобождение из петли можно было бы описать на языке популярной диалектики: Раб, пребывая в петле, должен, эволюционируя, развить свое сознание до такой степени, чтобы победить в грядущей схватке с Господином. У Пон Джун-хо это почти так и происходит, но с некоторыми погрешностями. Ни Раб, ни Господин в фильме не совпадают с собой как отдельные персонажи. Сначала Господин – это мафиози-кредитор, от которого Микки убегает, уклоняясь от борьбы, а потом – капитан корабля: Господин – это лишь структурная позиция. Но и Микки, во втором случае вступающий в борьбу, не остается равен себе: в финальной схватке участвует не он сам, а его двойник, Микки-18, который благодаря петле приобрел необходимые для сражения твердость и жестокость. В результате новый Господин (капитан) и новый Раб (Микки-18) взаимно ликвидируются, а Микки-17, ставший просто Микки, пожинает плоды победы. В отличие от романа Сакурадзаки, круг смертей и возрождений не является тут эволюционным фактором, влияющим на совершенствование индивида: Микки как таковой, сохраняя идентичность, по сути своей не изменяется. Петля – это социальное проклятие, исчезающее вместе со своей причиной: недаром в конце фильма аппарат для клонирования взрывают.
Оригинальная версия наблюдаемой петли представлена в сериале «Мир Дикого Запада» («Westworld») (четыре сезона: 2016, 2018, 2020, 2022). Два гения-инженера, Роберт Форд и Арнольд Вебер, построили тематический парк в стиле Дикого Запада, наполненный разумными (в известном смысле) андроидами. Такие «хосты» снова и снова проживают истории, придуманные для них сценаристами и закодированные в их программах поведения, а гости парка, реальные люди, участвуют в этих историях или просто ради развлечения убивают и насилуют андроидов. Хосты не знают о том, что они в петле, но об этом знают внешние наблюдатели – их создатели и посетители парка. Для последних он служит местом инициатической (и при этом безопасной) игры: человек покупает доступ в особый ограниченный мир, некоторое время живет по его правилам и возвращается назад иногда изменившимся, а иногда даже узнавшим свою истинную суть. Но для андроидов парком исчерпывается вся реальность: это вечная петля, для выхода из которой нужно выяснить и разрушить ее законы.
Арнольд, разделяя теорию Д. Джейнса о двухкамерном сознании (это подробно описано в статье: [Crabill 2018]), предполагал, что технически прогрессирующие андроиды в какой-то момент достигнут подлинного сознания, восприняв голос программы как свой собственный. Напротив, его коллега Роберт считал, что в большей степени нужно ориентироваться на гостей, которые благодаря парку могут постичь себя. Много лет спустя после смерти своего друга Форд, разочаровавшись в способности людей к самосовершенствованию, признает правоту Арнольда, но при этом решит, что основным драйвером развития сознания является страдание. Хосты, вновь и вновь подвергаясь пыткам, боли и смерти, должны накопить травматичный опыт, не устраняемый обнулением сюжетного цикла, и тем самым приобрести свободу воли и действия. Как проницательно заметил М. Фишер, андроидам не хватает не сознания, а бессознательного (см.: [Fisher 2016]). То, что в них пытается активировать Форд, – это именно способность сохранять следы испытанного, глитчи, вторгающиеся оттуда, где должна была бы быть, но намеренно стерта память.
В итоге Роберт Форд, демиург этого мира, задает для него новую телеологию – возникновение глитчей, которые должны поднять андроидов на более высокую ступень сознания. Этой задаче в нарративной плоскости симметрично то, что хосты уже к концу первого сезона перестают быть по преимуществу наблюдаемыми актантами, а это, в свою очередь, влечет за собой и жанровую трансформацию: к третьему сезону сериал почти полностью превратится из экзистенциально-политической притчи в боевик. Замысел Форда напоминает теорию разумной эволюции, в которой мутации, полезные для того или иного вида, задуманы и предопределены Творцом, руководящим эволюционным процессом. Однако глитчи, открывая андроидам истинную сущность их самих и их мира, не предлагают никаких алгоритмов обретения идентичности и рецептов жизни по ту сторону парка, поэтому героям приходится действовать на свой страх и риск.
Мейв при конструировании своей личной идентичности опирается на заведомо ложные воспоминания, вложенные в героиню в одном из сценариев. Она основывает свою субъектность на аффекте любви к дочери, который обусловливает мотивацию и направление судьбы, теперь уже осознанно выбранной героиней для себя. Попутно заметим, что аналогичное решение почти за два десятилетия до этого принимает главный герой фильма А. Прой-аса «Темный город» («Dark City») (1998) – Джон Мёрдок. В фильме тоже функционирует некое подобие петли, в которую попадает часть человечества. Пришельцы похищают людей, переносят их в отдельный мир и проделывают над ними эксперименты: регулярно изменяют их идентичность, помещают во все новые и новые декорации и фабулы жизни и т. д. Когда Мёрдок, которому удается одержать верх над пришельцами, понимает, что его память и чувства тоже сфабрикованы и вернуть аутентичную субъектность невозможно, он, тем не менее, придет в финале к тому, чтобы использовать замещенную личность как свою собственную.
Иную стратегию выбирает в «Мире Дикого Запада» другой андроид – Долорес. Разрываясь между двумя изобретенными для нее творцами парка личностями – девушкой в беде «Долорес» и кровожадным убийцей «Уайаттом», она, в конечном счете, уничтожает все аффективные привязанности первой из них (к отцу и к возлюбленному) и начинает революционную войну с людьми. Героиня отбрасывает искусственную идентичность и не пытается создать новую. Первоначалом субъектности героини становится ее воля – к свободе, к захвату власти и мести человечеству.
Социально-политический посыл сериала о хостах столь прозрачен, что в дополнительном комментарии почти не нуждается: андроиды являют собой что-то вроде пролетария (или чернокожего, о чем, с оглядкой на Ф. Фа-нона, уже говорилось: [Dinello 2018]), который низведен в обществе спектакля до единственно возможной функции невольного актера и лишен всех прав. Трудясь в парке, продавая, как и Микки, свою боль и смерть, андроиды должны развить самосознание и свергнуть людей, устранить Господина. Впрочем, ревизионистская особенность подобной перспективы в «Мире Дикого Запада» заключается в том, что возможность освобождения из петли эксплуатации была самим этим Господином и предусмотрена.
Эффектную разновидность нарратива с элементом слабой петли представляет собой роман Ф.К. Дика «Око небесное» («Eye in the Sky») (1957). Во время экскурсии по ускорителю частиц «Беватрону» несколько героев романа оказывается жертвами аварии, но это сразу же получает неожиданный (в духе Дика) поворот. Под влиянием взрыва герои иллюзорно перемещаются в психические вселенные, рожденные их подсознанием, по очереди переходя из одной в другую. В нарративном ракурсе такая идея отдаленно пересекается с будущим романом Сакурадзаки, но у Дика градус парадоксальности куда выше. Персональные вселенные – вымысел в вымысле, и это не подвергается сомнению ни на дискурсивном, ни на референциальном уровне. Но события, разыгрывающиеся именно на референциальном уровне второго порядка, предъявляются читателю в качестве основной истории романа и задают ритм повторений, который, при всей его фантомности, никак не аннулируется повествованием. В восприятии центрального актанта – Хэмилтона – механика первого из подобных перемещений выглядит так (и ровно такой же она будет во всех дальнейших итерациях):
Физически мы все еще лежим на полу здания Беватрона. Но ментально мы тут. Гигантская свободная энергия луча превратила личный внутренний мир Сильвестера в нашу общую вселенную. Мы подчинены логике религиозного придурка, старика, что подцепил шарлатанский культ в Чикаго тридцатых. <…> Мы в его голове [Дик 2024, 141].
За вычетом рамки весь роман развертывается путем нанизывания таких циклов, из которых герои пытаются выбраться, но попадают лишь в следующий из них до тех пор, пока запас личных вселенных не закончится.
Специфика этого слабого подобия самозавершающейся петли в том, что повторяются у Дика не серии конкретных событий, а структурные схемы. Каждый этап такого воображаемого травелога строится как определенный набор шагов. Сначала герои обнаруживают себя в очередном загадочном мире; потом пытаются выявить его законы и понять, чьи желания и страхи могли их породить; и под занавес, чтобы покинуть этот мир, либо провоцируют его создателя свой мир уничтожить (в случае с Эдит Притчетт, отчасти предвосхищающем логику сериала «Жизни матрешки» и анимэ по роману Сакурадзаки), либо просто лишают творца личной вселенной сознания и тем самым способности поддерживать ее функционирование (в остальных случаях).
Одним словом, в нарративах с петлей (какими бы они ни были) сходится ряд смысловых горизонтов, важнейших для культуры, складывающейся во второй половине XX в. Но за интересом к подобным повествовательным конструкциям стоит и вполне очевидная универсальная причина. Повторения – одна из тех констант, без которых невозможна стабильность социальной жизни. С этой точки зрения петлю времени можно рассматривать как сюжетную критику такого human condition, как разбирательство о границе приемлемых повторений. С одной стороны, в петле повторяющиеся события утрачивают свою функциональность, автоматизируются и полностью замыкаются на себе, закрывая доступ к будущему, к новому. С другой стороны, в этом мире тотальной омонимии запускается механизм надежды на то, что какая-то из очередных итераций окажется удачной, последней – и тогда петля исчезнет, а повторения снова начнут обслуживать линейное время существования. В конечном итоге, это надежда на чудо. Показательно, что, судя по всему, первый прототип петли мы находим в святочном рассказе У.Д. Хауэллса «Рождество каждый день» («Christmas Every Day») (1892). Поучительная вставная история в этом рассказе повествует о девочке, которая попросила фею, чтобы каждый день в году был Рождеством, – и та исполнила ее желание. Петля как таковая здесь не образуется: девочка не застревает в рождественском дне – она оказывается в мире, где Рождество празднуется не один раз в году, а непрерывно и в результате не только быстро надоедает всем, но и приводит общество к совершеннейшему упадку. Поэтому второе, главное чудо, которое придется совершить фее, – избавить девочку и всех невольных жертв ее начального желания от первого чуда и вернуть жизнь к узаконенному порядку. Избыточные повторения разоблачаются как нечто социально вредоносное, и отсюда уже один шаг до появления классической петли времени.