Взаимодействие иерархов Русской Зарубежной Церкви с высшими церковными и государственными властями в странах Европы в 1930‑е гг.: по материалам переписки митрополита Антония (Храповицкого)

E-mail:                 ORCID:

PhD in History, PhD in Theology, Associate Professor Department of Theology at the Russian Christian Humanitarian Academy named after F. M. Dostoevsky, St. Petersburg, Russia.

E-mail:                 ORCID:

* Photos are taken from open sources.

Председатель Архиерейского Синода РПЦЗ митрополит Антоний (Храповицкий) вел обширную переписку с самыми разными адресатами, как с обычными прихожанами, так и с главами Поместных Церквей и представителями государственной власти. Черты его личности и качества характера неизменно привлекали к нему людей, которые видели в нем не только авторитет в теологических или организационных вопросах, но в первую очередь друга и наставника, которому можно дове- рить самые сложные и деликатные вопросы.

16 (29) декабря 1934 г. архиепископ Пантелеимон (Рожновский)1 направил на имя митрополита Антония (Храповицкого) письмо, в котором описывал свои взаимоотношения с главой Польской Православной Церкви, митрополитом Варшавским Дионисием (Валединским), проблемы с польскими чиновниками из Министерства внутренних дел, а также советовался относительно предложения митрополита Евлогия (Георгиевского) возглавить приходы Западноевропейского экзархата в Германии2.

Архиепископ Пантелеимон с 1913 г. осуществлял свое архипастырское служение на белорусской земле. В связи с провозглашением в 1918 г. независимого Польского государства указом Святейшего Патриарха Тихона Православной Церкви в Польше в 1921r. была дарован статус широкой поместной автономии. В июне 1922 г. митрополит Варшавский Георгий (Ярошевский) под давлением польского правительства предпринял шаги, которые были направлены на создание автокефальной Церкви в Польше.

Митрополит

Пантелеимон (Рожновский)

24 января 1922 г. на Архиерейском Соборе в Варшаве был принят конкордат о положении Православной Церкви в Польше и «Временные правила об отношении Церкви к государству». Епископ Пантелеимон (Рожновский), принимавший участие в Соборе, отказался подписать эти документы. Из-за такой позиции польские власти удалили епископа Пантелеимона из Пинско-Новогрудской епархии и сослали его в Никольский Милецкий мужской монастырь под надзор настоятеля. Владыку поселили в маленькую келью и запретили совершать богослужения. Фактически он был помещен под домашний арест3. В 1925 г. Патриарх Тихон возвел его в сан архиепископа. Вскоре после увольнения на покой архиепископ Пантелеимон поселился в Свято-Успенском Жировичском монастыре, расположенном на территории граничащей с Польшей современной Гродненской области Белоруссии, в котором проживал до начала 1940 г. После вхождения восточной части Польши в состав СССР воссоединился с Московским Патриархатом, в 1940 г. назначен епископом Гродненским, а в 1941-м — архиепископом Минским и экзархом Белоруссии4.

В 1933 г. архиепископ Пантелеимон получил предложение от митрополита Варшавского и всея Польши Дионисия (Валединского) возглавить Гродненскую епархию. Однако позже его кандидатура с большим скандалом была отклонена на заседании Синода. Формальный повод заключался в его тесных дружеских контактах с некими Смарагдом и Богдановичем5. Архиепископ Пантелеимон, объясняя свою позицию в письме, говорит, что не стремился к этой должности, и одновременно укоряет митрополита Дионисия, который вместо мирного урегулирования вопроса в виде дружелюбного взаимного объяснения, подключил к решению проблемы гражданскую власть. Иерарх был вызван в отделение по делам меньшинств Министерства внутренних дел Польши, где, как он свидетельствует, заведующий «издевался» над ним6. Причиной недовольства чиновника могло быть нарушение правил пребывания иностранца в Польше, также не исключено, что, вследствие контактов архиерея с нежелательными людьми, речь могла идти о подозрении в шпионаже или вредительстве. В любом случае подобный прецедент поставил весь польский православный епископат в уязвимое положение: «И в моем лице весь польский епископат был унижен и поруган»7. В традиции и по правилам Православной Церкви внутренние спорные вопросы не должны выноситься на внешний суд, а в данном случае речь идет о привлечении третьей стороны — гражданской власти. Подобная огласка не только не разрешается канонами, но и в стратегическом плане Церковь становится на зыбкую почву зависимости от государства. «Да, это была не только ошибка, но и грех со стороны м[итрополита] Д[ионисия] и Синода», — пишет архиепископ Пантелеимон8.

В письме к митрополиту Антонию (Храповицкому) отчетливо выражено беспокойство о настоящем и будущем польского православия: «Спасительность здешнего православия под большим сомнением. Духовности нет, одна только внешняя формальность, обряд и выжимание денег, неудивительно, что религиозность падает и народ перестает ходить в церкви; растет сектантство, штунда и безверие. Грустно видеть всё это и больно не в силах помочь горю. Только чудо может сохранить у нас Православие»9.

К этому времени архиепископ Пантелеимон получил приглашение от митрополита Евлогия возглавить приходы его юрисдикции в Германии. После приведенных драматичных строк приглашение парижского иерарха, как пишет, он воспринял с радостью. Далее в письме разворачивается историософское рассуждение русского зарубежного архиерея и описание положения Русской Церкви за границей. Любопытен ход мыслей автора, характеризующий уровень информированности и осознания процессов, происходящих в русском зарубежье. Архиепископ Пантелеимон, в контексте происходящих мирных процессов, направленных на преодоление разделения между ветвями Русской Зарубежной Церкви, тем не менее полагает вероятным, что североамериканские епархии, находящиеся под управлением митрополита Евлогия, не вой дут в подчинение Архиерейского Синода. Более того, объединение будет невозможно без личного участия Первоиерарха, или оно распадется с его смертью: «И тем более также подчинение было бы невозможно, когда Вас не стало бы»10. Таким образом, архиепископ Пантелеимон утверждает, что духовная сила и единство Русской Зарубежной Церкви заключается в личности ее Первоиерарха, с естественной смертью которого ее ожидает объективный распад: «Конечно, все это грустно, но изменить невозможно. Это не в нашей силе»11. Архиепископ Пантелеимон считает, что необходимо ограничиться равноправным партнерством различных частей Русской Зарубежной Церкви, не заходя далеко по пути канонического, но непрочного объединения: «Поэтому, если подчинение Карловцам невозможно, нужно довольствоваться дружеским единением. Лучше хотя что-нибудь, чем ничего»12.

Данное высказывание сегодня представляется совершенно необоснованным. Митрополит Антоний (Храповицкий) в русском зарубежье межвоенного периода действительно являлся старейшим, наиболее заслуженным и авторитетным русским архиереем. К его голосу прислушивались, и состоявшееся в 1935 г. объединение 95% всего состава Русской Православной Церкви за рубежом — немалая заслуга Первоиерарха. Однако автор письма как будто забывает, что инициатива создания отдельного церковного института для русских беженцев вовсе не принадлежала митрополиту Антонию, и он, как известно, сначала хотел остаться на Афоне, а русские беженцы должны были вой ти в состав тех Поместных Церквей, на территории которых они окажутся.

С течением десятилетий Русская Зарубежная Церковь сохраняла и развивала свое служение на всех континентах, умело приспосабливаясь ко всевозможным обстоятельствам, в том числе посредством перехода в совершении богослужений на национальные языки. Объединение с Московским Патриархатом в 2007 г. показало, что автономность структур РПЦЗ сохранена до сегодняшнего дня практически в неизменном виде. С Московским Патриархатом воссоединилась в 2019 г. и юрисдикция митрополита Евлогия (Георгиевского)13.

Письмо заканчивается просьбой разрешить согласиться на предложение митрополита Евлогия (Георгиевского) совершать архипастырские труды в Германии.

Ответ митрополита Антония был быстрым, решительным и вместе с тем отечески предупредительным. В своем письме от 15 (28) декабря 1934 г. Первоиерарх коснулся многих принципиальных вопросов14. Прежде всего председатель Архиерейского Синода поблагодарил своего корреспондента за высказанную искренность, правдивость и доброту, и тем не менее, выразил озабоченность неосведомленностью

Митрополит Антоний (Храповицкий)

того «в нашем церковном “споре”»15. Митрополит Антоний использовал в данном контексте образ двух взаимно не уступающих друг другу кухарок, спорящих о кухонном предмете. Образ, перенесенный на архиерея, выглядит как весьма сниженный в плане информированности и принципиальной оценки происходящих событий. Последний должен был вникнуть в суть происходящего, а не использовать информацию из третьих рук. Достаточно упомянуть его неосведомленность об уровне и качестве взаимоотношений между РПЦЗ и Сербской Церковью. Из письма архиепископа Пантелеимона следует, что она равнозначна зависимости юрисдикции митрополита Евлогия от Константинопольского Патриархата. Митрополит Антоний это опровергает: «Святейшего Патриарха Сербского, если мы и спрашиваем о чем-либо, то только о том, когда собираем Собор, ибо собираем в его доме и он является гостеприимным хозяином; без его ведома делать такое собрание было бы немыслимо. В других случаях его ни о чем не спрашиваем, и он не требует, ибо у нас полнейшая автокефалия»16.

В любом случае, преодоление раскола и взаимное сближение представлялись всем участникам достаточно сложным процессом, и здесь необходимо было учитывать многие обстоятельства. Митрополит Антоний понимал эту многофакторность и неоднозначность: «Вы говорите так просто о мире и любви, как будто все будет от Вас зави-сеть...»17 Забегая вперед, скажем, что именно Экзархат митрополита Евлогия не пошел на объединение, инициированное Патриархом Сербским Варнавой, в следующем, 1935 г. Сегодня мы видим, что Первоиерарх оказался более дальновидным, высказав такое мнение: «Напрасно беспокоятся о моей смерти парижские радетели, наша церковная организация, основанная на началах Соборно- Апостольской церкви, будет существовать крепче, чем Евлогий думает, основавши свое начало на Коковцеско-банковских помоществованиях. Моя смерть не внесет большого ущерба, кроме радости Вашим друзьям в Париже и Ницце»18.

Приглашение на служение в Висбаден Первоиерарх советует архиепископу Пантелеимону категорически отвергнуть: «Теперь Вас зовут в Висбаден, это хорошо, но я бы на Вашем месте ни за что не поехал. Во-первых, вылезать из одного болота и влезать в другое — это и неинтересно, и пользы мало»19. События, имевшие место в висбаденском приходе, проходили в контексте нацистской политики унификации и характеризовались агрессией в отношении его настоятеля прот. П. Адамантова. В итоге, под большим нажимом со стороны государства, в 1937 г. он вместе с приходом был вынужден отказаться от юрисдикции митрополита Евлогия и вой ти в Германскую епархию РПЦЗ. Очевидно, что политика унификации проводилась без учета мнения митрополита Антония, и его можно не считать причастным к развернувшимся в Германии драматическим событиям. «Евлогия выпирают из Висбадена, ибо весь приход перешел в ведение епископа Берлинского и Германского Тихона, а Евлогий, чтобы спасти свое положение, хочет Вас втянуть в эту кашу», — убежден председатель Архиерейского Синода20.

Важными являются и рассуждения митрополита Антония о судьбе православия и православной миссии среди немцев Германии. На протяжении истории перевод Библии и богослужения на национальные языки наиболее продуктивно способствовал вхождению людей в Православную Церковь. Подобный опыт в Германии межвоенного периода не принес желаемого результата. Православные храмы в большинстве посещали русские эмигранты, — в том числе и богослужения, практиковавшиеся на немецком языке, — которые ощущали здесь свою связь с Россией и всем для себя дорогим и потерянным. Миссия среди немцев, по мнению митрополита Антония, оставалась трудной, тем более что в эти годы набирал силу национал- социализм.

Тем не менее, опыт служения и проповеди на национальном языке автор оценивает в положительном и перспективном ключе: «Что же касается организации Вами немецких служб, то это идея хорошая, но, к сожалению, остается только идеей. Пробовали мы всё, но еще время не пришло. На немецкие службы усерднейше являлись опять тоже русские, а немцев не так-то просто заполучить в Православную Церковь, а особенно теперь, когда там гитлеровщина обожествляется...»21

Митрополит Антоний советует корреспонденту пребывать в монастыре и терпеливо ждать, когда поступит предложение возглавить епархию более спокойную и бесконфликтную. Оканчивая письмо, старейший в зарубежье русский архиерей весьма трогательно повествует о тяжелом положении митрополита Варшавского Дионисия и называет его страдальцем: «[Положение митрополита] Дионисия не так уже блестяще, ему тоже нелегко. Я смотрю на него и удивляюсь, как у него хватает сил для той работы, какую он ведет. Легко критиковать... ведь он все время находится между молотом и наковальней, а тут еще и свои собратия

Митрополит Дионисий (Валединский)

и ближайшие сотрудники один другого лучше. Надо же входить в положение и его, а не рубить с плеча и обвинять его чуть ли не в шпионстве за Вами. Меньше бы Вам слушать людей, ненавидящих м[итрополита] Дионисия и потерей положения обездоленных, на весь мир серчающих, а братски приблизиться, я бы сказал, к страдальцу м[итрополиту] Дионисию и с ним бы по душам поговорить, и Вы бы убедились, что он не враг ваш, а такой же страдалец за Св. Православие, как и Вы»22.

Здесь необходимо вспомнить, что оба иерарха были знакомы долгие годы, с тех пор как будущий Предстоятель Польской Церкви в 1913 г. по рекомендации своего учителя, в то время архиепископа Волынского и Житомирского Антония (Храповицкого), был хиротонисан его викарием. После получения Польшей независимости епископ Дионисий по поручению Патриарха Тихона приступил к организации церковной жизни Варшавской епархии, правда, без согласования с государственными властями. Таким образом, Варшавская епархия оказалась в юрисдикции Патриарха Московского. В межвоенный период, в рамках политики полонизации было разрушено или конфисковано более половины православных храмов23.

В завершение письма Первоиерарх напоминает проживавшему в Жировичском монастыре архиепископу Пантелеимону, что в его окружении существует относительная духовная свобода, допускается высказывать критические замечания в адрес Папы Римского и Католической Церкви, а в других странах это было недопустимо: «Вы бы посмотрели в данное время в других странах что делается, тогда бы Вы по-другому заговорили. В смысле борьбы с латинством и сектантством у Вас не жизнь, а масленица. Вы можете говорить, писать и т. д., а в других странах намека не дадут сделать на латинство, Рим и Папство»24.

Подводя итоги, следует сказать, что на страницах представленной переписки двух русских архиереев развернута широкая панорама повседневной жизни русской церковной эмиграции и верующих, оказавшихся вне границ России, в межвоенный период. Источник имеет высокую научную значимость, поскольку корреспонденты высказывают взаимное уважение и доверие. Различные позиции по актуальным аспектам религиозной и политической ситуации не разъединяют адресатов, а служат поводом для взвешенного и ответственного диалога.