Жертвенники с костями животных в грунтовых могильниках степи – лесостепи Понто-Каспия и некоторые вопросы развития производящего хозяйства в регионе (VI–V тыс. до н. э.)

Процессы смены археологических эпох и типов хозяйства являются одними из актуальных вопросов в археологии неолита – энеолита степи/лесостепи Понто-Каспия на протяжении многих десятилетий. Долгие годы взгляды ученых были обращены на западный ареал региона, в Нижнее Подонье, Приазовье и Степное Поднепровье, где располагались эталонные поселенческие и погребальные памятники неолита – энеолита. Это поселения Матвеев Курган ( Кри-жевская , 1992), Ракушечный Яр ( Белановская , 1995), Каменная Могила 1 ( Даниленко , 1986; Котова и др. , 2017а) и многочисленные коллективные погребальные

• ¹    Работа выполнена в рамках реализации гранта РНФ (проект № 25-28-01292) «Становление и развитие производящего хозяйства на Среднем Дону в эпоху энеолита».

памятники, объединяемые по ряду признаков в могильники мариупольского типа (далее – ММТ) ( Телегин , 1991; Котова , 2002). Первоначальный археозо-ологический анализ фауны с этих поселений указывал на то, что скотоводство в регионе связано с ранненеолитической эпохой ( см. указанные выше работы ), как минимум – с началом VI тыс. до н. э. (здесь и далее датировки приводятся по калиброванной радиоуглеродной шкале). Аналогично рассматривались вопросы зарождения скотоводства в регионе к востоку от Дона – степном и лесостепном Волго-Уралье. Наличие костей «домашней» фауны в неолитических слоях Варфоломеевской и многокомпонентных отложениях Виловатовской, Ивановской и др. стоянок приводили ученых к однозначным выводам – производящее хозяйство в виде древнейшего скотоводства – характерный признак местного неолита ( Моргунова , 1995; Наумов , 2003; Юдин , 2004).

Для последующей, энеолитической, эпохи региона, начало которой связывалось с распространением традиций мариупольской культурно-исторической области, скотоводство с коневодством как основой экономического уклада виделось как неоспоримое явление ( Васильев, Синюк , 1985; Котова , 1999; Юдин , 2012). Дальнейшее развитие энеолитического хозяйства, уже в рамках хвалын-ско-среднестоговской культурно-исторической общности (по терминологии И. Б. Васильева и А. Т. Синюка), ознаменовалось стадией коневодства с наличием лошади либо управляемой посредством «псалиев», т. е. появление верховой лошади и всадничества ( Телегин и др. , 2001), либо используемой как тягловое и вьючное животное, но с применением ременной узды ( Котова , 2013. С. 120). Обзор историографии вопроса древнейших «псалиев» и аргументированная критика приводится В. И. Клочко ( Клочко , 2004), а актуальные абсолютные даты по костям домашней лошади с поселения Дереивка представлены в работе Ю. Я. Рассамакина и Э. Кайзер ( Рассамакин, Кайзер , 2020). На современном этапе точку в давнем споре поставили результаты палеогеномных исследований останков лошадей с памятников Евразии широкого хронологического и территориального охвата ( Librado et al ., 2021).

После этапа, когда на ряде неолитических памятников Понто-Каспия в рамках Днепро-Доно-Волго-Уральского региона археозоологами была определена домашняя фауна, а археологами поддержана идея ранненеолитического животноводства и даже земледелия, начался период критики источника и пересмотра основных концепций. Одной из первых такую работу провела Г. Мотузайте-Мотузевичюте, приведя ряд аргументов, что для неолитических памятников Донецкого и Донского бассейнов VI тыс. до н. э. не отмечено признаков ни земледелия, ни скотоводства ( Motuzaite-Matuzeviciute , 2012. P. 14–15). Важную работу осуществил коллектив авторов, доказав посредством липидного анализа нагаров с неолитической керамики отсутствие каких-либо четких свидетельств наличия продуктов, получаемых от домашних животных, из заполнения сосудов Ракушечного Яра. Ими же был проведен ZooMS-анализ выборки костей млекопитающих (18 ед.), часть из которых морфологически была определена как кости МРС, включая нижние слои памятника. Прямое датирование этих костных остатков показало, что древнейший одомашненный вид на памятнике – овца с абсолютными датами XLIV–XLIII вв. до н. э. ( Bondetti et al. , 2021).

При современном критическом подходе к источнику стало очевидно, что даже в неолите западной части Украины, на стоянках буго-днестровской культуры, которые соседствовали с земледельческим населением культур криш и линейно-ленточной, и в степных неолитических памятниках в районе Днепровских порогов в надежных стратиграфических контекстах не встречены кости домашних животных ( Kiosak , 2024. P. 84–86). Об отсутствии признаков земледелия у населения буго-днестровской культуры ранее писал Д. Л. Гаскевич ( Гаскевич и др. , 2020). Крайне противоречивые данные по наличию домашней фауны имеются для памятников VI тыс. до н. э. Степного Приазовья ( Motuzaite-Matuzeviciute , 2012. Р. 15. Fig. 8). Полагать, что среди окружения с присваивающими формами хозяйства население степей Приазовья с середины VI тыс. до н. э. ( Котова и др ., 2017б. Табл. 1. С. 82), а тем более – с начала VI тыс. до н. э. ( Котова и др ., 2017а. Табл. 1. С. 23; 2017б. Табл. 2. С. 84), практиковало животноводство – маловероятно с точки зрения логики исторического процесса и развития общих тенденций производящего хозяйства.

Ревизии также подверглись данные с бытовых памятников неолита – энеолита Степного Поволжья, в результате чего появилась достоверная информация, что наличие в их слоях костей домашних животных – достижение эпохи энеолита ( Выборнов и др. , 2019).

Одна из главных проблем и причин имеющихся споров относительно времени и места появления признаков производящего хозяйства в рассматриваемом нами регионе – многокомпонентность бытовых памятников (с активными постдепозиционными процессами), с которых происходят отбираемые образцы фауны, почти полное отсутствие их ZooMS- и ДНК-анализов, малое количество AMS-датировок костей животных из надежных стратиграфических контекстов. Поэтому в данной работе мы решили обратиться к «закрытым» погребальным комплексам времени VI–V тыс. до н. э., чтобы посмотреть, как отражался процесс перехода населения к присваивающим формам хозяйства на материалах грунтовых могильников. К анализу привлекаются данные, дошедшие до исследователей в виде преднамеренно положенных в погребальное сооружение / оставленные на жертвенной площадке останки млекопитающих, сохранившиеся до наших дней в виде отдельных крупных костей или частей скелета животных. Орудия и оружие из кости, украшения из твердых органических материалов (кость, рог, зубы), а также отдельные зубы млекопитающих диких видов без следов обработки (например, сурка) и зубы рыбы, сопровождавшие захороненных индивидов, не рассматриваются, т. к. они зачастую являлись элементами украшения погребального костюма.

Наибольшее количество погребальных памятников в рассматриваемом регионе исследовано на территории степного Поднепровья и Приазовья. Самые ранние коллективные могильники (без учета пресноводного резервуарного эффекта) относятся к эпохе позднего мезолита – раннего неолита. Это Васильевка 2, Васильевка 5, Марьевский ( Телегин , 2004. С. 109, 112–114). Из погребального инвентаря для ранних ММТ встречены лишь изделия из кремня и простой набор украшений – костяные браслеты, подвески из зубов оленя; образцы фауны представлены зубами рыбы, фрагментами панцирей черепах и створками речных раковин ( Телегин , 1991. С. 44–50). Кости млекопитающих не выявлены.

Нет костей животных как в одиночных неолитических погребениях, относимых к буго-днестровской культуре ( Гаскевич , 2015), так и в коллективном могильнике на площади поселения Гард в степном Побужье ( Товкайло и др. , 2025. С. 24–30). Измельченные и пережженные кости животных (крупного и мелкого рогатого скота), комлевая часть черепа крупного млекопитающего (бык), створки раковин и зубы рыбы выявлены в тризне (в заполнении погребального сооружения) коллективного погребения (объект 39) на поселении неолитической культуры криш в Молдавии. Эти погребальные комплексы интерпретируются как мариупольские, хронологически соотнесены с периодом перехода от позднего неолита линейно-ленточной керамики к энеолиту Триполье-Кукутень ( Ларина, Дергачев , 2003).

Важно, что и в более поздних ММТ (Мариупольский, Лысогорский, Яси-новатский, Никольский), которые сейчас, с учетом пресноводного резервуарного эффекта, (далее – ПРЭ) можно датировать концом VI – первой половиной V тыс. до н. э., остатки фауны встречены на территории некрополей в исключительных случаях. В погребальных наборах данным населением кости млекопитающих использовались для изготовления орудий (костяные острия) либо украшений (пластины и пекторали из клыков кабана, зубы оленя с отверстиями), свидетельствующих, скорее всего, об охотничьих успехах их владельцев и/или подтверждающих их высокий прижизненный социальный статус. Упоминание о костях животных в рамках территорий могильников, которые можно интерпретировать как кости жертвенных видов, мы находим лишь для Лысогорского могильника ( Телегин , 1991. С. 73–74; Telegin, Potekhina , 1987. P. 10–13). К сожалению, для этих единичных находок не приводится видовое определение; не проводились их абсолютное датирование либо изотопные исследования. Интересна находка костяной фигурки «быка» (тура?) из Мариупольского могильника (погребение 101), однако, вероятно, здесь символизм этого артефакта такой же, как в костяных зооморфных изделиях со стоянок и могильников степного и лесостепного Поволжья, где в образе крупных животных отображен основной объект охоты того времени ( Дога, Гилязов , 2023; Кузнецов , 2025).

Обобщенные данные изотопных исследований, проводимых по материалам ММТ территории Украины, показывают, что в эпоху неолита основной рацион населения составляли как пресноводные ресурсы, так и «наземная» пища; в эпоху энеолита на этих территориях зависимость от пресноводных пищевых ресурсов не ослабевает ( Lillie, Budd , 2020). Более того, по результатам многолетних исследований погребальных и поселенческих памятников Поднепровья констатируется, что в период от 5500 до 3600 лет до н. э. (неолит – энеолит) нет никаких признаков зависимости местных популяций от одомашненных культур. Имеются предположения о появлении скотоводства в период перехода от неолита к энеолиту (после 5000 лет до н. э.), при сохранении значимости водных пищевых ресурсов даже после включения одомашненной фауны в рацион питания изучаемых популяций ( Lillie et al. , 2011. P. 65–67).

На территории Днепро-Донского региона коллективные ММТ с вытянутыми на спине костяками сменяются традицией скорченных на спине захоронений, по времени – не ранее середины V тыс. до н. э. Большинство из этих могильников (в широком обобщенном понимании – среднестоговской и новоданиловской культур) находятся в слоях поселений (Игрень, Александрия, Виноградный остров, Молюхов Бугор, Дрониха, Васильевский Кордон-27 и др.). Но и в тех комплексах, которые являются исключительно погребальными, включая, возможно, и древнейшие подкурганные захоронения (Яма, Александровск, Ворошиловград и др.), кости животных крайне редко сопровождали покойных, при ярком инвентаре в целом (Телегин и др., 2001; Рассамакин, 2004). Можно отметить лишь погребения в могильнике Джурджулешть (Молдавия) с «культовой площадкой с черепами животных» (Телегин и др., 2001. С. 65); могильник Кривой Рог, погребение 1, с фрагментом черепа и рогом животного в верхней части засыпки ямы, и погребение 3 с костями животных среди камней заклада (Рассамакин, 2004. С. 84); КМ Кастырский VIII, погребение 14 на Нижнем Дону с 16 астрагалами МРС (Нечитайло, 2004. С. 48–49). Об исключительной редкости такой традиции для древнейших энеолитических захоронений Предкавказья писал С. Н. Кореневский (Кореневский, 2012. С. 58). Кости животных начинают чаще встречаться в комплексах позднего энеолита, в подкурганных погребениях с вытянутыми на спине и скорченными на боку костяками, а также вне могильных ям на территории подкурганных площадок или ровиков (Рассамакин, 2004. С. 20, 38, 132–133, 136 и др.).

Если обратиться к неолиту Доно-Волжского региона, то коллективных могильников вне границ поселений, по типу ранних ММТ Поднепровья, здесь не обнаружено. Имеются погребения в границах исследованных территорий бытовых памятников, таких как Варфоломеевская ( Юдин , 2004. С. 117–120), Ракушечный Яр ( Белановская , 1995. С. 155–160), Копанище II ( Синюк , 1986. С. 122–123), Плаутино 2 ( Сурков , 2017), Ксизово 6 ( Смольянинов , 2025. С. 36–51). Как правило, контуры могильных ям не прослежены, погребения безынвентар-ные – если не учитывать редких предметов индивидуальных украшений в виде дисковидных раковинных бус-пронизок либо отдельных створок речных раковин Unio .

В период раннего энеолита (первая половина V тыс. до н. э.) в лесостепном Поволжье появляется традиция создания коллективных грунтовых некрополей вне границ поселений того же времени, с погребальной обрядностью, характерной для ММТ Днепро-Донского региона, что позволило в свое время И. Б. Васильеву успешно развить концепцию мариупольской культурно-исторической области ( Васильев , 1981; Васильев, Синюк , 1985). По имеющимся AMS-датировкам самый ранний в Поволжье ММТ – Съезженский, с датами в пределах первой четверти V тыс. до н. э. ( Васильев, Матвеева , 1979; Выборнов и др. , 2023). На площади могильника обнаружено скопление из черепов и костей ног лошадей в окружении керамики самарской культуры, локализованных возле погребений 5–7, характеризующихся самым ярким инвентарем в могильнике ( Васильев, Матвеева , 1979. Рис. 1. С. 147–149). Встречены кости животных и в грунте несколько выше коллективного погребения № 2, но из-за наличия слоя срубной культуры, перекрывавшего площадку могильника, их принадлежность именно к энеолитическому комплексу оставим под вопросом.

В Самарском Поволжье не так давно был полностью исследован и опубликован грунтовый могильник Екатериновский мыс. Упоминания костей животных при характеристике жертвенных площадок и жертвенных комплексов, изученных на территории памятника, отсутствуют (Кочкина и др., 2024. С. 16–18), хотя при отдельной характеристике погребений имеется описание жертвенной площадки над погребениями 70–71 с сохранившимся развалом энеолитическо-го сосуда и костями животных (Там же. С. 62). Кроме этого, фаунистические остатки обнаружены среди захоронений погребения 13 (копыто лошади), погребения 31 (кость крупного копытного) и погребения 33 (две фаланги лошади) (Там же. С. 29, 39, 40). Уникальным по особенностям обрядности является погребение 45, включающее скелет козленка (возраст 3–4 месяца) в качестве жертвенного животного (Королев и др., 2018). Датируется памятник авторами раскопок предварительно, с поправкой на ПРЭ, второй четвертью V тыс. до н. э. (Кочкина и др., 2024. С. 205). Дата по образцу животного из погребения 45 составляет 4550–4450 CalBC, что по времени близко к Хвалынским I–II могильникам. Однако имеется абсолютная дата зуба овцы из погребения 101, которая несколько древнее, чем датировки по другим нечеловеческим образцам (Anthony et al., 2022. P. 28). Конечно, на исследованное 101 погребение процент встречаемости костей животных (как диких, так и домашних) в погребальных комплексах на территории могильника крайне мал, но мы видим здесь явную преднамеренность этого явления и дальнейшее развитие традиции как таковой по линии ММТ Поволжья Съезжее – Екатериновка.

Для Нижнего Поволжья ММТ пока что не выявлено. Энеолитические могильники здесь связаны с хвалынской культурой развитого энеолита (даты некрополей без ПРЭ около 4500–4300 лет до н. э.), материалы которых показывают истинный рассвет традиции использования представителей фауны в погребальной обрядности. Д. Энтони с соавторами вообще назвал это явление «новым погребальным культом». В Хвалынском I и II могильниках в качестве жертвенных приношений они учли 151 особь млекопитающих: 106 домашних овец и коз (70 %), 29 домашних коров (19 %) и 16 лошадей (11 %) ( Anthony et al. , 2022. P. 18. Tab. 2). Костные остатки лошадей представлены нижними частями конечностей (обычно одной фалангой), МРС и КРС – также нижними частями конечностей (метаподии и фаланги) и головой. Две трети костных останков были обнаружены в погребениях, одна треть – в жертвенниках; в обоих могильниках доля погребений с домашними видами составила 14 % от общего числа захоронений ( Anthony et al. , 2022. P. 19–20).

Здесь же, в Нижневолжском регионе, находится грунтовый могильник Хлопков Бугор. Археозоологических определений по материалам энеолитических погребений не проводилось, по данным Н. М. Малова, кости животных были встречены в погребениях 2, 4, 12 (череп МРС), 20, 21 ( Малов , 2008). С одной стороны, на фоне Хвалынских могильников материалы синхронного погребального памятника выглядят крайне скромно как по линии «богатства» инвентаря (отсутствие металла), так и по встречаемости фаунистических останков. С другой стороны, из исследованных 22 погребений кости животных обнаружены при пяти захоронениях, что составляет 22,73 % от общего количества погребений и 38,46 % от количества захоронений (девять) с инвентарем. К тому же позже площадка могильника заселялась в эпоху бронзы и РЖВ, поэтому внемогильные (жертвенные) энеолитические комплексы с костями животных могли попросту не сохраниться к моменту исследований памятника.

Таким образом, можно констатировать, что для погребальной обрядности неолита – развитого (среднего) энеолита Днепро-Донского региона (VI–V тыс. до н. э.) традиция сопровождать погребения костями животных (как домашних, так и диких) либо сооружать жертвенники на площадках грунтовых могильников отсутствовала. Иная ситуация фиксируется для степного и лесостепного Поволжья, где с раннего энеолита (Съезжее, Екатериновский мыс) идет развитие этого явления, наибольший максимум которого проявился в Хвалынских могильниках.

Закономерно встает вопрос о появлении данной традиции в погребальной обрядности Среднего и Нижнего Поволжья в первой половине V тыс. до н. э., ответ на который можно попытаться дать посредством характеристики возможных путей появления и распространения домашних видов животных в регионе. Самые актуальные данные по этой проблематике имеются в разработках самарских исследователей. Так, Н. С. Дога, посвятив главу диссертации проблеме происхождения производящего хозяйства в Нижнем Поволжье, полагает, что из трех возможных путей появления домашних животных в регионе – среднеазиатского, кавказского и западного (днепро-донского) – последний является самым вероятным ( Дога , 2024. С. 22–23). Появление первых домашних животных – МРС – в энеолите Нижнего Поволжья, по осторожному предположению А. А. Выборнова и его соавторов, происходило с территории Иранского нагорья вдоль восточного побережья Каспия, однако не исключается и вариант западной части Прикаспия, связанной с Закавказьем ( Выборнов и др. , 2025. С. 99–100).

Нельзя исключать, что сама идея такой традиции в Поволжье могла появиться с запада, вместе с первым балканским металлом, но не ранее середины V тыс. до н. э., о чем свидетельствует абсолютная хронология Хвалынских могильников. Так, для территории Западного Понтийского региона в двух известных могильниках Дуранкулак и Варна кости домашних и диких животных присутствуют уже при ранних (конец VI тыс. до н. э.) погребениях, а для материалов V тыс. до н. э. эта традиция только усиливается ( Spassov, Iliev , 2002; Honch et al. , 2013). На площади могильника Дуранкулак с локализацией у захоронений позднего неолита – раннего энеолита встречены многочисленные свидетельства тризн («погребальные пиры»), куда входили крупные сосуды и мясная пища, в основном из голов животных ( Тодорова, Вайсов , 1993. C. 224–227). В редких случаях целые головы КРС и МРС залегали на человеческих костяках (Там же. C. 172).

Однако в ММТ Поволжья пока не обнаружено металла, но появляются кости животных на территории погребальных памятников уже в первой половине V тыс. до н. э. Важно, что в могильнике Голубая Криница (синхронен Екате-риновскому мысу в рамках второй четверти V тыс. до н. э., неопубликованные данные проекта «Late Stone Age burial sites in the Russian Plain: Multidisciplinary research on chronology and population dynamics») есть металлическое украшение, присутствуют следы обработки костяных украшений металлическим инструментом, но нет костей животных ( Березуцкий и др. , 2011; Скоробогатов , 2022). Присутствуют древнейшие металлические украшения в Никольском могильнике ( Телегин , 1991. Рис. 13; 23), но кости животных там также не обнаружены. Видимо, для населения, оставившего могильники раннего энеолита от Подне-провья до Поволжья (в рамках первой половины V тыс. до н. э.), эти два явления

(появление металлических украшений и традиции сопровождать погребенных / погребальный процесс мясной пищей) не были взаимосвязаны.

Как уже было отмечено выше, для степного Поволжья и Северного При-каспия пока не обнаружено грунтовых ММТ. И в этом плане крайне интересны материалы могильника Тумек-Кичиджик в левобережье нижнего течения Амударьи, где А. В. Виноградовым была исследована серия вытянутых на спине индивидуальных захоронений с инвентарем, находящим аналогии в мариупольской погребальной обрядности, – пекторали из обработанного клыка кабана, дисковидные украшения из стенок раковин, каменные цилиндрические бусины, пронизки из костей птиц, просверленные клыки хищных мелких животных, фрагменты керамических сосудов в засыпке могильных ям. В контексте нашей темы важно отметить наличие в могильной яме погребения № 18 обломков керамики и фрагментированных, иногда обожженных костей верблюда – «в отдельных случаях обломки костей лежали на вогнутой поверхности керамических фрагментов» ( Виноградов , 1981. С. 111). Автор публикации материалов ближайшие аналогии приводил как раз с могильником у с. Съезжее (Там же . С. 116). Не менее важным является установление Л. Т. Яблонским сходства между сериями черепов этих могильников, тяготеющих к протоевропеоидным ( Яблонский , 1986. С. 102). Это сходство позже было подтверждено А. А. Хохловым ( Хохлов , 2017. С. 55). Относительно погребальной обрядности и инвентаря Тумек-Ки-чиджика (единственный могильник кельтеминарской культуры) В. А. Алекшин отметил, что «ничего подобного не известно для погребальных обрядов земледельческого юга Средней Азии» ( Алекшин , 1989. С. 153).

Подводя итог исследованию, можно сделать следующие заключения. Население, оставившее Днепро-Донские могильники и более западные буго-днестров-ские погребения, с конца VI до третьей четверти V тыс. до н. э. не перенимало традиции сопровождения погребенных костями животных и сооружения жертвенников на территории могильников ни с запада (Сакаровка I, Варна, Дуран-кулак), ни с востока (Съезжее, Екатериновский мыс, Хвалынские могильники). Данное явление удивительно на фоне того, что изделия из меди балкано-карпатских горно-рудных центров распространялись от памятников трипольской ойкумены (этапы А-В) северо-западного Причерноморья (Новые Русешты I, Карбуна и др.) по степному поясу через памятники Днепро-Донского региона (Никольский, Мариупольский, Голубая Криница, Петро-Свистуново, Чапли, Александрия) до Нижнего Поволжья (Хвалынск I–II) ( Черных , 2010; Рындина , 1998). Но пока что без проведения дополнительных исследований ответить на вопрос, в чем именно причина – в устоявшихся погребальных традициях или в доступности домашней фауны и ее роли в диете энеолитического населения, – не представляется возможным. Видовой состав доместицированных животных из закрытых комплексов соответствует результатам, полученным по материалам бытовых стратифицированных памятников Нижнего Поволжья. В раннем энеолите это исключительно МРС, в развитом – появляется еще и КРС. Для негипотетического определения путей появления (среднеазиатский, кавказский или западный, днепро-донской) древнейшей домашней фауны в погребальных комплексах степного и лесостепного Поволжья необходимо проведение ДНК-анализа имеющихся образцов. Работы в этом направлении начаты совсем недавно.