Адресат лицейских и петербургских посланий Пушкина (о смысле эволюции образа)

Галича, «верного друга, бокалов / И жирных утренних пиров», «ленивца» и «любовника. наслажденья» [1: 84, 93]. За. эту мудрость эпикурейца-отшельника. Пушкин величает Пущина: «... Под кровом небогатым... / ... Нашли к тебе дорогу / Веселость и Эрот...» (Там же).

Анакреонтические отшельники не только предаются блаженным забавам, но и воспевают их. Батюшкову - «парнасскому счастливому ленивцу» и «певцу любви» - «любовь награда». Это предопределяет пушкинские призывы: «Настрой же лиру... / И сладострастными стихами, / И тихим шепотом любви / Лилету в свой шалаш зови...» (Там же: 50 - 51). Дельвиг -«... муз невинных / Лукавый духовник; / Жилец полей пустынных...» (Там же: 98). « Любовью дружеством и ленью / Укрытый от забот и бед», Дельвиг «... в уединении счастлив», ибо он - «поэт» (Там же: 162). (Здесь и далее курсив мой. - А.И. ). Шишков - «шалун, увенчанный Эратой и Венерой», чьи «владения» - « ... поместье мирное меж Пиндом и Цитерой, / Где нежился Тибулл, Мелецкий и Парни...» (Там же: 153 - 154).

Однако весь этот пафос удаления в эпикурейскую «пустыню» отрицается в стихотворном фрагменте из письма, к П.А. Вяземскому 1816 г. - обнажая свою подоплеку литературного клише:

Блажен, кто в шуме городском Мечтает об уединенье, Кто видит только в отдаленье Пустыню, садик, сельский дом, Холмы с безмолвными лесами, Долину с резвым ручейком И даже... стадо с пастухом!

... Блажен, кто шумную Москву

Для хижинки не покидает...

И не во сне, а наяву

Свою любовницу ласкает (Там же: 124 - 125).

Каждая из приведенных антитез имеет свои логические продолжения. Из эпикурейского отшельничества, вытекает равнодушие к службе - как военной, так и статской. В именинном послании «Князю А.М. Горчакову» (1814) Пушкин не желает имениннику ни «Крестов, алмазных звезд, честей...», ни «...чтобы славой / [Тот] увлечен был в путь кровавый...». Вместо этого он желает, чтобы Горчаков «...свой век / Питомцем нежным Эпикура. / Провел меж Вакха, и Амура...», а в свой смертный час блаженно «Уснул ... Ершовой на. грудях!» (Там же: 37).

А в послании к дяде, В .Л. Пушкину (1817), Пушкин уже развивает мотивы «воинской идиллии» Дениса. Давыдова, (по слову П. Вяземского, «Анакреона, под ду-ломаном») [2: 74]: «Что восхитительней, живей / Войны, сражений и пожаров...». Завершается послание явным дифирамбом Давыдову, где анакреонтика, вполне сочетается с войной:

. .. Счастлив, кто мил и страшен миру...

Кто славил Марса и Темиру

И бранную повесил лиру

Меж верной сабли и седла! [1: 164].

Так же переменчивы в этом плане устремления самого Пушкина. В предвы-пускном лицейском послании «Товарищам» (1817) он заявляет, что «не рв[ет-ся]... грудью в капитаны / И не полз[ет] в асессора... [1: 168]. А два. года, спустя в послании «Орлову» (1819) признается адресату-генералу, что «... забыва[ет] / Свои гусарские мечты...» в пользу поместного уединения лишь из-за. рухнувших надежд на. сильную протекцию:

... На генерала Киселева

Не положу своих надежд, ... он придворный: обещанья Ему не стоят ничего.

Смирив немирные желанья,

Без долимана, без усов,

Сокроюсь ...

С цевницей, негой и природой

Под сенью дедовских лесов... (Там же: 212).

Это говорит о том, что юный Пушкин пробует не только жанровые модели: «поместной» и «воинской» анакреонтики и др., - но отражаемые ими различные типы социального поведения и личного позиционирования дворянина, ставшие антиподами в начале нового века. Между тем в фигуре екатерининского вельможи блаженное уединение и сопряженные с ним «забавы» гармонически сочетались и с придворной службой, и с воинской славой, и со светскими удовольствиями. Более того, такая гармония выступала, предметом поэтической апологии. Так, Решемысл (Потемкин) в одноименной оде Державина. (1783).

... В миру... кажется роскошен...

... Хотя бы возлежал на розах,

Но...

... Готов среди своей забавы

Внимать, судить, повелевать

И молнией лететь в храм славы...

... Ходить умеет по паркету ...

Искусство уловлять он знает;

Своих, чужих сердца пленит... [4: 120 - 121].

Эту гармонию светской жизни и блаженного уединения в жизни героя предшествующей эпохи утверждает и Пушкин в эпиграмме 1824 г.:

Лихой товарищ наших дедов,

Он друг Венеры и пиров, Он на обедах - бог обедов, В своих садах он бог садов [2: 33].

Екатерининская «Жалованная грамота, дворянству» (1785) освободила, последнее от обязательной службы. При всех оппозиционных настроениях, обозначившихся еще при жизни царицы, этот акт соединил в самосознании дворянина, ипостаси слуги монарха, и суверена, собственного бытия1. В лице Державина, свободный дворянин выступил поэтом своей вольной жизни, сделав ее составляющие: пиры, охоту, любовные приключения, путешествия, блаженное безделье и пр. - парадигмой мотивов дворянской лирики. Моделью новых отношений свободного дворянина-поэта, с монархом стала. «Фелица.» (1782). «Богоподобная царевна» выступает в ней: а) чудотворным источником «пышной» жизни дворянина; б) образцом скромности, побуждающим его жить не только «пышно», но и «правдиво» и не быть «прихотей рабом» [3: 74 - 80] - и все же снисходительной к ним; в) равноправным собеседником подданного, позволяющим тому превратить хвалебную оду в дружеское послание. Но при полной внутренней свободе и наслаждении ею Державин всецело сознает себя «мурзой» «богоподобной царевны».

Выйдя в начале нового века, в отставку и переехав из столицы в свое имение Званку, Державин в создаваемой там анакреонтике утверждает новый, «эскапический» смысл «пышной» жизни дворянина. Моральным обоснованием такого сдвига, стала, царскосельская элегия «Развалины» (1797), по сути, возвещающая конец эпохи «просвещенного абсолютизма» и соответствующих отношений монарха, и дворянина-поэта. Именно эта. поместная анакреонтика. Державина, была, усвоена, сначала. Батюшковым, а. затем лицеистом Пушкиным. Его лицейские противопоставления настоящей эпохи Екатерининской отражены в первом «Воспоминании в Царском Селе» (1814) и сконцентрированы в тезисе «Исчезло все, великой нет!» [1: 54]. При известной риторичности (элегия писалась по заказу лицейского начальства, и обыгрывала. общие места. «Развалин») «Воспоминания...» явно соотнесены с «ролевым» посланием следующего, 1815 г. «Лицинию». В принципе, последнее переносит на. условно римскую почву те же мотивы удаления в глушь из «развратной» столицы. Но, связывая триумфальное прошлое Рима, со «свободой», а. ничтожное настоящее и неизбежный скорый крах - с «рабством» [1: 78 - 79], Пушкин прозрачно подразумевает под Римской империей петербургскую, применительно к которой утверждает все ту же оппозицию «века, нынешнего и века, минувшего». Триумфы обеих империй были вполне совместимы, соответственно, с рабовладением и крепостным правом. Поэтому обличаемое поэтом современное «рабство» явно имеет в виду властную тиранию в отношении, соответственно, свободных римлян и свободного дворянства, с которым Пушкин всецело соотносил себя и избранный круг своих лицейских друзей2. И в посланиях конца. 1810-х гг. проявляется стремление поэта, восстановить на. новой основе прежнюю вельможную гармонию службы и вольных забав.

Переломными в этом плане выглядят послания князю А.М. Горчакову 1817-го и 1819 гг., сделавшему, как известно, самую успешную служебную карьеру среди лицеистов первого, пушкинского выпуска. Показательно, что ранее, в послании 1814 г., написанном к именинам князя, Пушкин предвещает ему судьбу все того же анакреонтического отшельника. Однако три года. спустя, перед выпуском из Лицея, Пушкин с тем же восхищением предвидит для Горчакова, путь блистательной службы и светских успехов - князю

... рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый, и славный... И нравиться блестящий дар природы, И быстрый ум, и верный, милый нрав...

Но при этом Горчаков «... сотворен для сладостной свободы, / Для радостей, для ... забав ...» и опять-таки «для славы »! [8. Т. 1: 165]. Таким образом, «свобода», непреложное условие подлинных «радостей и забав», ранее предполагавшая полный отказ от «славы» и светского дара, «нравиться», теперь полностью совместима, с ними - как и в эпоху «наших дедов»! Еще решительнее этот смысловой сдвиг читается в «Послании к кн. Горчакову» 1819 г. Князь оправдал надежды Пушкина, двухлетней давности, он уже безоговорочно светский человек, «Питомец мод, большого света, друг [...] Приятный льстец, язвительный болтун...». Но при этом - «по-прежнему философ и шалун». Структурно послание повторяет лицейские. Пушкин призывает Горчакова. оставить столицу, «Где... ум хранит невольное молчанье, / Где холодом сердца. поражены», и воссоединиться вдали от нее с «младых повес счастливой семьей». Но, в отличие от них, Горчаков свободно совмещает и варьирует противоположные личностные ипостаси и потому равно свой и в столичном свете, и в глуши, среди «прекрасного друзей» [9: Т. 1: 225 - 226].

Историческая новизна, возрождаемой Пушкиным дворянской поведенческой парадигмы особенно наглядна, в послании 1817 г. к А.И. Тургеневу. Член «Арзамаса», где он получил красноречивое прозвище «Эолова, арфа», Тургенев имел множество постов, а также официальных, дружеских и светских поручений. Эти черты Тургенева. всецело отражены в пушкинском послании, где тот «... с глубокой ленью / К трудам охоту сочетал...». «Ленивец милый на. Парнасе», Тургенев «с улыбкой дремлет в Арзамасе» - и при этом несет «... мучительное бремя / Пустых иль тяжких должностей», живя «среди веселий и забот » [1: 192]. Эта. пушкинская характеристика, фактически развивает образ державинского Ре-шемысла. - Потемкина, который «Глубок, и быстр, и тих, и сметлив, / При всей он важности приветлив, / При всей он скромности шутлив... » [4: 221].

Однако моральным фундаментом совмещения «веселий и забот» Тургеневу служит воинствующее вольнодумство. Либертинаж присущ и другим адресатам пушкинских посланий. Для Энгельгардта, «Венеры набожн[ого] поклонник[а]», он неотделим от политической фронды и удаления двора. Автор надеется «открытым сердцем гово[рить]» с ним «Насчет не бесного царя, / А иногда, насчет земного» [1: 211 - 212]. Горчакову придворная служба. и высший свет уже вполне позволяют оставаться «по-прежнему остряк[ом] не-богомольн[ым]» (Там же: 226)1. «Арзамасу», как известно, вольнодумство служило орудием борьбы с официальной религиозностью «Беседы любителей российского слова». Но у Тургенева, либертинаж перешел в степень демонстративного цинизма. В послании Пушкина, он

... любовник страстный

И Соломирской, и креста,

То ночью прыга[ет] с прекрасной, То проповеду[ет] Христа...

... На свадьбах и в Библейской зале...

(Там же: 191 - 192).

Очевидно, что, не желая отказываться от карьеры и светских удовольствий столицы, аристократ Тургенев стремится не уступить свое «жизненное пространство» явно презираемой им власти. А либертинаж помогает даже на. службе у этой власти сохранять внутреннюю независимость от нее 2.

Другой путь воссоединения различных типов дворянского поведения обозначает Н.В. Всеволожский. «Счастливый сын пиров, / Балованный дитя свободы », он внешне опять-таки повторяет путь анакреонтического отшельника: от прискучившей столицы, «мертвой области рабов, / Капральства, прихотей и моды» - через «... мирную Москву, / Где... / Беспечно дремлют наяву...», - в «приют отдаленный» дружеских пиров и любовных оргий. Но при этом Всеволожский - « всего минутный наблюдатель » (1819); (Там же: 219). В свете этой пушкинской оценки Петербург, Москва. и «приют отдаленный» выступают сменяющимися предметами «минутного наблюдения» - как отчасти и для Горчакова, в послании 1819 г. «обычаев блестящего наблюдателя »! (Там же: 225). «Свобода» позволяет бесконечные смены предметов «минутного наблюдения».

В то же время путь Петербург - Москва - деревня выступает естественной и не- обратимой сменой жизненных стадий, поочередно исчерпывающих для героя свое содержание. Этим Пушкин предвосхищает образ князя Н.Б. Юсупова, героя послания «К вельможе» (1830). Юсупов, к которому в молодости «чредою шли... забавы и чины», объезжает пред- и послереволюционную Европу в качестве посланника. и путешественника. - по сути также «всего минутного наблюдателя». Венчает его жизненный путь идиллия Архангельского. Уединенная обитель «муз и неги праздной» не противостоит столичной «чреде забав и чинов», а является их новым качеством на. закате жизни. В то же время Архангельское, где Пушкин переносится «во дни Екатерины», выступает оплотом минувшего века, в нынешнем, на. который князь «порой насмешливо в окно гля-ди[т]...» [2: 175 - 177]. Идиллия помогает преодолению «разрушительной» истории1.

Осмыслив в Лицее с помощью литературных масок различные типы поведения дворянина, Пушкин на. рубеже 1810 -1820-х гг. стремится собрать их в прежнее, «вельможное» целое. Оно, однако, адаптировано к истории и призвано помочь поэту заново осознать и утвердить смысл своего аристократизма, как выражения внутренней свободы и духовной избранности.