Аффективная инструментализация безобразного в парадигме современной массовой культуры

Московский политехнический университет, Москва, Россия, ,

,

Введение . В русском языке слово «безобразное» самореферируемо означает «отсутствие образа». Символическая природа искусства переносит в пространство художественного текста это «безобразное» как нечто бесструктурное, неорганизованное, хаотичное, аморфное.

Актуальность исследуемой в статье научно-философской проблемы определяется совокупностью взаимосвязанных теоретических, социокультурных и антропологических вызовов современности. Классического эстетического аппарата (категорий прекрасного, трагического, возвышенного) недостаточно для анализа доминирующих практик массовой и цифровой культуры, где на первый план выходит аффект, а не форма. Существует потребность в новых междисциплинарных концепциях, способных описать такие явления, как отвращение, алгоритмический шок или институциональная легитимация безобразного. Статья отвечает на этот вызов, синтезируя эстетику, теорию медиа, нейронауку и биополитику.

В условиях цифрового капитализма внимание пользователя становится главным ресурсом. Культура превращается в индустрию по производству аффектов и управлению ими, где безобразное (шок от уродливого, отвращение, стыд) является высокоэффективным «топливом» для алгоритмов социальных сетей и стриминговых платформ. Понимание механизмов этой эмоциональной инженерии является ключом к критике манипулятивных технологий, которые формируют современное общественное пространство и поведение потребителей.

Систематическая бомбардировка сознания деструктивными образами и навязывание эстетического нигилизма приводят к глубоким изменениям в самом восприятии и эмоциональной структуре современного человека. Исследование затрагивает фундаментальные вопросы о том, как цифровая культура переформатирует нашу способность к сопереживанию, критическому осмыслению и проницательности; к каким антропологическим последствиям (десенсибилизации, инфан-тилизации, когнитивной пассивности) это приводит. Ответы на них репрезентируют проблему сохранения человеческого в человеке в условиях тотальной симуляции.

В статье сформулирован запрос на критический анализ культурной политики, которая под лозунгами прогресса, инклюзивности и разрушения иерархий часто стандартизирует вкусы и подрывает местные культурные коды. Проблема использования безобразного в качестве «оружия» в символической войне против классического наследия рассматривается как особенно актуальная в контексте поиска культурной идентичности и защиты суверенитета смыслов.

Таким образом, актуальность проблемы заключается в том, что она находится на стыке ключевых конфликтов XXI в.: между образом и аффектом, правдой и постправдой, человеком и алгоритмом, суверенной и глобализированной массовой культурой. Изучение эмоциональной инструментализации безобразного представляет собой не просто ответ на возникший академический интерес, а попытку философского осмысления одного из основных механизмов контроля сознания в современную эпоху, что делает настоящую работу практически значимой для философии культуры, теории медиа и культурной политики.

Основная часть . История художественной культуры XX в. прошла через череду столкновений, по итогам которых возник ряд принципиально новых художественных направлений, использующих в качестве доминирующей культурной стилистики и образности нечто, имеющее отдаленное отношение к реальности. В своем абсолютном пределе противостояния прежним представлениям о роли и месте эстетического, способного воплощать изящество и красоту форм, категория безобразного в ряде современных художественных школ и направлений стала доминирующей.

В популярной визуальной культуре, особенно в сериалах и фильмах стриминговых платформ, обозначенный феномен находит свое тотальное воплощение в жанре боди-хоррора. Здесь безобразное – это не статичный образ, а процесс: деформация, дезинтеграция, насильственная трансформация плоти («Муха» (1986 г.) Д. Кроненберга, серия фильмов «Чужой» (1979–2025 гг.) и т. д.). Современные телесериалы, такие как «Рассказ служанки» (2017), мастерски используют эстетизированное насилие и физическое унижение не только для того, чтобы шокировать зрителя, но и для создания длительного, гнетущего эффекта – экзистенциальной тошноты и бессилия. С точки зрения нейроэстетики и психологии такое представление работает по принципу зеркальных нейронов и сопереживания боли: зритель в какой-то степени соматически переживает увиденное страдание. Однако в логике массовой культуры это не приводит к катарсису или критическому осмыслению, сопереживание становится товаром – эмоциональным опытом, который потребляется. Парадокс заключается в следующем: систематический просмотр подобного контента приводит к десенсибилизации, то есть притуплению эмоциональной реакции, что вынуждает создателей постоянно повышать градус уродства и жестокости для достижения того же эффекта.

Таким образом, культивирование безобразного входит в порочный круг, описанный Г. Маркузе как «репрессивная десублимация» (Маркузе, 1994), разрешенное и даже поощряемое потребление сильных негативных эмоций становится формой социального контроля, направляя потенциально критическую энергию отвращения в безопасное русло пассивного визуального потребления.

Художнику становится крайне важно поделиться со своим зрителем не тем, как он видит мир, а тем, как бы он хотел его представить. Мерилом личной успешности в современном масскульте становится не эстетическое совершенство созданного образа внешней действительности, а сила его воздействия на зрителя. Эта выраженная эмоционализация диалога автора художественного произведения со зрителем через созданный им культурный продукт неизбежно приводит к тому, что образность как таковая за этой эмоциональной ширмой неизбежно отодвигается на второй план – совершенно неважно, что именно создал художник – «образное» ли что-то в прежних терминах, или «без-образное». Значимы эмоции от восприятия результата его творчества, их сила, мощь, глубина, способность запечатлеваться в эмоциональной памяти зрителя как можно дольше (Bayley, 2013).

Передача пульса художественного процесса из мастерской в галерею в эпоху цифрового капитализма получает свое полное завершение и радикальное ускорение при переходе на платформы социальных сетей и потоковые сервисы. Если галерея все же предполагала некое кураторское посредничество и физическое присутствие, то алгоритмическое курирование контента в соцсетях и на платформах полностью устраняет последние барьеры между производством безобразного, его распространением и потреблением. Алгоритмы, оптимизированные для максимальной вовлеченности, эмпирически показали, что контент, вызывающий сильные негативные эмоции (шок, возмущение, отвращение), генерирует больше кликов, комментариев и времени просмотра. Следовательно, они начинают активно продвигать такой материал, создавая мощный экономический стимул для творческих личностей. Цифровая среда превращает эстетику безобразного в неотъемлемую часть экономики внимания. Пользователь, погруженный в бесконечный скроллинг, оказывается в ловушке постоянного эмоционального шока, когда одно потрясающее изображение мгновенно сменяется другим, не оставляя времени для размышлений. Здесь экспертные мнения заменяются метриками – количеством лайков, репостов и просмотров, которые сами по себе становятся симулякрами эстетической и социальной значимости.

Однако активно пропагандируемый современным масскультом эстетический ревизионизм должен быть доведен до логического завершения, а именно – присущие классическому типу художественного восприятия представления о том, что безобразное в искусстве может быть источником только негативных эмоций – ощущения мерзости, брезгливости, отвращения, страха, отныне объявляются не имеющими значения. Поскольку традиционный культурный семиозис объявлен утратившим силу и потому выведен из обращения, его многочисленные симуляции, активно претендующие на его прежние роль и статус, денонсируют не только сами прежние процедуры означивания, но даже и необходимость таковых для «новой культуры», и тем самым выворачивают любое означивание наизнанку в форме массового перфоманса, непосредственным участником которого может стать любой желающий. Не имеют никакого значения конкретные эстетические результаты, зато важны эмоции, которые участник получит по факту своего личного участия (Медведев, 2015). За всем этим стоит важная цель современного масскульта – инструментализация безобразного (Бинкли, 1997). В классической культурной традиции данная категория существовала в пространстве художественного текста, созданного его творцом, а в реальном мире, мире человека, оказывалась неуместной.

Цифровая среда породила уникальную форму коллективного производства уродливого – эстетику кринжа (Лобанова, Хереш, 2022). Кринж-контент – это намеренная или наивная демонстрация социальной неловкости, эстетической безвкусицы или психологической уязвимости (например, «сквики» – истеричные, плохо смонтированные видеоролики подростков). С философской точки зрения этот феномен можно интерпретировать как радикальную реализацию тезиса Ж. Бодрийяра об имплозии смысла (Бодрийяр, 2024). Здесь разрушается не только классическая эстетическая оппозиция прекрасного/уродливого, но и сама социальная норма приличной самопрезентации. Участник такого перформанса сознательно или неосознанно делает объектом потребления собственное уродство – неудачную внешность, ломаную речь, маргинальные эмоции. Восприятие зрителем этого контента основано на сложной эмоциональной смеси: отвращении (к другому), стыде (как по отношению к другому, так и к самому себе) и скрытом удовольствии от чувства собственного превосходства. Таким образом, кринж становится самым мощным инструментом постправды в эстетике: не имеет значения, является ли он выражением подлинной травмы или циничной симуляцией ради зрелищности. Важен созданный эффект, который становится универсальной валютой внимания.

В технологии манипулирования современного масскульта такой «экспертный» прием носит название процедуры постправды. В своем эстетическом измерении данная процедура реализуется за пределами связи воплощенной в массовом культурном продукте образности или же без-образ-ности – с реальностью. Это не имеет значения и никого не должно интересовать, поскольку не является чем-то таким, что вообще может иметь собственное эстетическое измерение. И потребитель современного масскульта охотно верит «заключению авторитетных экспертов», потому что процесс потребления того или иного культурного продукта приносит лично ему эмоции, которые и суть настоящая, действительная цель творца. Целенаправленная подмена реальности ее гиперболизированными формами как симуляцией осуществляется в псевдоискусстве современного масскульта через подмену объекта эстетического аффективным, потому что его потенциальный потребитель не должен думать или оценивать – он должен переживать эмоции и связывать их в своем восприятии с процессом приобретения именно этого аффективного объекта. Такая процедура вполне адаптирована к ментальности человека современного масскульта западного типа, которого в течение полувека последовательно отучали самостоятельно мыслить и анализировать (Kuplen, 2015).

Работы Д. Херста – классический пример стратегии легитимации, при которой биологически отталкивающий и буквально нефигуративный объект (труп хищника) превращается в культовый артефакт современного искусства (Саенко, Вальковский, 2011). Первоначальный шок и отвращение при виде разлагающегося тела акулы были постепенно нейтрализованы и перекодированы мощным институциональным аппаратом. Критики, кураторы галереи Saatchi и аукционного дома Sotheby’s провели ключевую операцию: они сместили фокус обсуждения с самого объекта (омерзительного, смердящего) на комплекс абстрактных идей – «размышления о смерти», «критика музейной консервации», «ирония над трофейной охотой». Таким образом, грубый аффект отвращения был сублимирован в интеллектуальный дискомфорт, облагороженный философским контекстом.

Целенаправленная стратегия стирания граней между эстетически возвышенным и безобразным становится частью более общих антигуманистических тенденций неоглобалистского толка, проявляющим себя также и в пространстве современной культуры, чтобы посредством целого ряда «экспертных» псевдореференций постепенно осуществить в нем аксиологическую легитимацию (Гомес, 2022). Инициаторами и организаторами этого процесса обычно выступают так называемые «художественные элиты», тесно связанные с неоглобалистскими политическими сообществами, интересы которых обслуживаются ими в сфере культуры. Программа придания эстетической ценности тому, что в рамках классической традиции не могло бы даже претендовать на минимальный эстетический статус, осуществляется под псевдоклассическими лозунгами признания за современным масскультом права на отражение несовершенства мира с последующим псевдоэстетическим его смакованием и на этой основе поддерживания со стороны культуры более общих идеологических установок на признание собственной элитарности, а также «неполноценности и тоталитарности» эстетических предпочтений всех остальных, равно как и «культурной недоразвитости и дефектности» эстетических эмоций, вызываемых у них восприятием безобразного (Саенко, 2010).

Эстетическое равноправие и аксиологический релятивизм безобразного, активно пропагандируемые современным масскультом, на самом деле буквально вырывают с корнем многовековые представления об эстетическом и его антиподе в искусстве. Использование процедуры «псевдо-экспертной» оценки низменного становится средством целенаправленной деэстетизации достижений традиционной культуры.

Однако нарочитое насаждение культа уродства калечит не только эстетическое восприятие человека западной культуры массового типа, поскольку, нащупывая основания для собственной эстетической легитимации в пространстве масскульта, оно обосновывает свое агрессивное распространение тем, что современный человек якобы предпочитает эмоционально насыщенные формы культурной рецепции и вследствие этого оценивает современную ему культурную практику, руководствуясь уже сложившимися отношениями эстетического нигилизма, а также неприятием традиционных культурных форм как таковых.

Современная стратегия управления эмоциями посредством использования эстетики безобразного приобретает новое измерение в свете открытий в области неврологии и концепции «биоэнергетики» (М. Фуко1). Нейроэстетика показывает, что восприятие сильно диссонирующих, отталкивающих образов вызывает предсказуемую и интенсивную реакцию в миндалевидном теле – части мозга, ответственной за обработку страха и отвращения, а также в островковой коре, связанной с интероцепцией (восприятием внутренних состояний организма). Это создает уникальную нейробиологическую возможность для манипуляций.

Средства массовой информации, систематически выпускающие подобный контент, на самом деле проводят негласную калибровку эмоциональных порогов получателя. Повторная стимуляция нейронных цепей, ответственных за негативные эмоции, имеет два взаимосвязанных последствия. С одной стороны, она приводит к десенсибилизации, которая требует все более сильных стимулов для достижения того же эффекта, что провоцирует эскалацию негатива в массме-диа. С другой – обеспечивает формирование устойчивых ассоциаций между интеллектуальной пассивностью и потреблением, создавая состояние интенсивного, хотя и негативного аффективного возбуждения. Такая инструментализация безобразного является не просто идеологической практикой, а биополитической, направленной на прямое воздействие на соматический и эмоциональный субстрат индивида, сужение его восприимчивости до бинарного режима «стимул – реакция» и систематического блокирования способности человека критически размышлять, постоянно бомбардируя его деструктивными образами.

В реальности сама эта парадоксальная апологетика выдает карнавальный характер современного масскульта. Отношения эстетического релятивизма, нигилизма и неприятия ценностей подлинной культуры, активно и навязчиво насаждаются внутри культурной рефлексии самим масскультом. Подменяя таким образом причину следствием, культурная политика и пропаганда решают целый ряд взаимосвязанных задач управления эстетическим восприятием и сознанием массового потребителя культурного продукта. Цель – создание необходимых самой этой псевдокуль-турной системе, обслуживающей интересы системы потребления, предпосылок, столь нужных ей для последующего манипулирования этим сознанием через эмоции, напрямую влияющие на активность массового потребительского поведения – его предпочтения, цели и приоритеты.

В условиях подлинной войны против эстетической нормы традиционного искусства активное насаждение внутри современного масскульта псевдоэстетики и культа безобразного сегодня становится одним из самых эффективных инструментов решения этой задачи, поскольку оно фактически инфицирует и разрушает эмоциональную сторону собственного эстетического восприятия современного человека изнутри.

Заключение . Эмоциональная инструментализация безобразного – это системный механизм, который пронизывает производство, распространение и потребление современной массовой культуры. Основанный на исторически сложившейся автономизации безобразного, цифровых технологиях, нейробиологических паттернах и стратегиях институциональной легитимации, он приводит к глубокой трансформации эстетического восприятия. Результатом является не просто смена художественных стилей, а фундаментальная перестройка самого способа взаимодействия человека с культурой: с диалога, рефлексии и поиска смысла акцент смещается на пассивное потребление заранее разработанных, интенсивных, но пустых впечатлений, что знаменует собой новый этап кризиса культуры.