Акротизм в Камбре, или обоснования тезисов о физике, выдвинутых против перипатетиков в Париже. Тезисы 2–15. Перевод и комментарии Л.И. Титлина

АКРОТИЗМ В КАМБРЕ,

ИЛИ ОБОСНОВАНИЯ ТЕЗИСОВ О ФИЗИКЕ, ВЫДВИНУТЫХ ПРОТИВ ПЕРИПАТЕТИКОВ В ПАРИЖЕ.

ТЕЗИСЫ 2–15

Джордано Бруно

Перевод и комментарии Л.И. Титлина

[НА ПЕРВУЮ КНИГУ «ФИЗИКИ»]

ВТОРОЙ ТЕЗИС1

Они2 настолько не понимают, что Аристотель в начале лекций о физике3 ввел два основания познания, из которых одно – физическое, а другое – метафизическое, что, исследуя [природу] так4, они в конечном итоге столь же заблуждаются и вводят в заблуждение других, отклоняясь от замысла их [учителя], сколь и следуя его намерениям.

ОБОСНОВАНИЕ

Относительно второго тезиса обратите внимание на следующее: когда Аристотель в начале [«Физики»] говорит, что следует исходить из того, что относится к началам науки о природе5, он указывает на место, которое должен занимать трактат, содержащий лекции о физике, среди других его книг о философии природы6. Когда же в следующем отрывке он говорит, что нам врожден путь от более известного для нас к более известному по природе7: от того, что универсально, смутно, то есть от того, что является общим, цельным, смутным, ограниченным, сложным, неразличенным, как бы смешанным, к отдельному, к частям, к простому, определенному, абсолютному, чистому, несмешанному, то есть от рассмотрения и созерцания данного как составное и смешанное к созерцанию абсолютного, единого, чистого и несмешанного8, – он указывает на порядок, в котором должно происходить созерцание природы – от философии природы, называемой «физикой», к созерцанию природы через божественную философию, которая именуется «метафизикой»9. Ведь как обстоит дело?

Не идет ли [он] от природы, как составленной [из элементов], то есть в той мере, в какой она такова, то есть является началом природных (naturalium) вещей, – к постижению ее же в абсолютном смысле10, частично в пятой [книге] «Метафизики», частично же в других книгах той же науки? Не [движется] ли, приняв определение и многообразное понимание начала, причины и элемен-та11 природных вещей в пятой и других книгах «Метафизики», к их абсолютному постижению?12 Разве не [переходит] от материи и формы, акта и потенции такого рода13 к материи и форме, потенции и акту в абсолютном смысле, основываясь, в особенности, на восьмой и девятой книгах «Метафизики»?14 Не [переходит ли] от познания одной материи, одного двигателя и т.д. к познанию единого вообще и нестяженным образом15, от множества или множественности начал, сущих и видов движений к множественности как таковой, от различия и противоположности начал и сущих к понятию различия и противоположности как таковых, а именно, как они существуют в отношении к сущему вообще; от рассмотрения движения как того, что присуще природе и существует субъективно во всем природном, к абсолютному, ясному рассмотрению [движения] как такового, а именно как [собственного] свойства16 сущего, которое конститу- му надо идти от вещей, [воспринимаемых] в общем, к их составным частям: ведь целое скорее уясняется чувством, а общее есть нечто целое, так как общее охватывает многое наподобие частей» [3, c. 61].

ирует различие его видов17; от понятия конечного, стя-женного (contracti) до природных вещей, к отчетливому, неограниченному и абсолютному понятию [сущего], что следует из десятой книги «Метафизики»; разве не переходит [он] от рассмотрения подвижной субстанции в «Физике» к рассмотрению субстанции, понимаемой как таковая и абсолютно, от созерцания движущих интеллигенций в качестве движущих к их созерцанию в качестве существующих18, от созерцания единого перводвигате-ля к созерцанию единого первого главы абсолютно, что следует из двенадцатой книги «Метафизики»?19 Кто, наконец, не видит, каким образом от рассмотрения природы в отношении чувственных или природных видов [он переходит] к рассмотрению природы относительно видов как таковых, частично в третьей20 и четвертой21, частично в тринадцатой и четырнадцатой22 книгах «Метафизики», где [он] тщательно исследует и обсуждает универсалии, начала, числа, идеи и то, что относится к ним? Отсюда выводится заключение, что физика соотносится с метафизикой 1. как рассмотрение курносого к рассмотрению, с одной стороны, носа самого по себе, с другой же стороны – кривизны23; 2. как познание согласно имени к познанию согласно определению предмета (significati) и смыслу частей его [определения]; 3. как понятие смешанного и слитого к отчетливому и несмешанному; 4. как ограниченное к абсолютному, 5. конкретное к абстрактному, 6. рациональное к интеллигибельному; 7. как наука к мудрости, 8. как спекулятивный интеллект к созерцательному24; 9. как незрелое познание детей, которые называют всех мужчин отцами, а всех женщин матерями25, к зрелому познанию тех, кто различает каждого в отдельности: ибо термины, принимаемые смутно в «Физике», различаются по своим значениям и видам обозначаемого в «Метафизике», что особенно ясно видно из пятой книги «Метафизики», где приводятся все значения понятий субстанции, причины, начала, элемента, бесконечного и других, которые в естественных [науках] различаются лишь мимоходом и в малой степени26. Ибо метафизик различает каждое из них как тот, кто [рассматривает] сущее не согласно одному стяженному (contractam) понятию, но согласно понятию целокупно-му, абсолютному и нестяженному (incontractam), чего Аристотель пытается достичь только путем различения и разделения понятий27, – насколько удачно он это делает, мы покажем в другом месте.

ТЕЗИС III

Единое сущее, бесконечное и неподвижное, справедливо постулировали Ксенофан и его ученик Парменид, и ученик того [последнего] – Мелисс, и тщетно нападает на них Аристотель28.

ОБОСНОВАНИЕ

Ксенофан, согласно словам самого Аристотеля, считал все вечным29. Если ничто, или не-сущее, не может быть началом (principium) того, что есть, если все, что есть, не может обратиться в ничто, если все есть, то ничто не существует прежде него: и если к тому, что есть, что-то бы прибавлялось, оно, в свою очередь, возникало бы из ничего30, потому что из меньшего не может возникнуть большее, и в меньшем не может содержаться большее.

Само же сущее также должно быть бесконечным по величине, потому что как оно не имеет начала во времени, чтобы возникнуть, так и не имеет границы, начиная с которой оно возникло: и аналогичным образом оно не имеет ни мгновения времени, ни предела величины, в которых бы прекращалось. Сущее должно быть единым, потому что множественные [сущие] должны взаимно ограничивать друг друга и взаимно быть пределами друг для друга.

Также [сущее должно быть] подобным себе во всех отношениях, потому что отсутствие подобия, только что отвергнутое, ведет к множественности. Само же сущее по вышеуказанным причинам вечности, бесконечности, единства, полного подобия должно быть неподвижным. Ибо движется только то, что выходит за пределы чего-либо, и такое [перемещается] либо в полное, либо в пустое, потому что за пределами бесконечного не может существовать что-либо. Оно свободно от боли, недугов и болезни – ведь таким оно должно быть, потому что не перемещается по месту и не изменяется по форме. Также оно не может смешиваться с чем-либо другим, ибо благодаря смешению рождается то, чего не было, а то, что было, погибает, а также потому, что смешение должно возникать благодаря многому. Он (Ксенофан. – Прим. перевод.) называл сущим и истинным то, что постигается умом и интеллектом, то есть субстанцию вещей, универсальную природу; прочее же, что воздействует на общее чувство и воображение (imaginatio) и представляется в облике и образе природы множественным, разнообразным, противоположным, движимым, изменчивым, подвергаемым смешению, – он называл не-сущим, неистинным. Потому Парменид, его товарищ и ученик, говорил, что он переходит от интеллекта к мнению, от того, что истинно, к тому, что кажется, от созерцания сущего к рациональному мышлению (ratiocinia)31 о не-сущем, когда после того, как он постулировал единое, бесконечное и неподвижное, как это сделал Ксенофан, совершается переход к полаганию двух противоположных начал: с одной стороны – горячего, светлого, легкого, а с другой – холодного, темного, тяже-лого32. Против этих [мыслителей], которых мы испытали верным пониманием (orthodoxa intelligentia), какие доводы могут быть у Аристотеля – я затрудняюсь сказать, но, когда будет более подходящий для этого повод, мы ответим на отдельные пункты нападок аристотеликов.

ТЕЗИС IV

Из того, что Парменид говорит, что единое со всех сторон равно себе и сферично, а Мелисс утверждает, что единое бесконечно, отнюдь не возникает противоречие между ними – скорее один объясняет другого.

ОБОСНОВАНИЕ

Конечное [сферическое] не является равным со всех сторон, но лишь от центра: поэтому если равенство получает свое основание от равного расстояния, или равноудаленности, то со всех сторон равным будет только то, что имеет центр повсюду и является сферическим с каждой из всех сторон33. Мы считаем, что как сообразно умопостигаемому пониманию в Боге, в природе, в одной универсальной субстанции, так и сообразно собственному основанию в этом чувственном универсуме всякая звезда, всякий мир, всякая сфера, о которой мы говорим, что она находится на периферии по отношению к другим, – одновременно является и центром для самой себя, ибо все в универсуме расположено одинаково по отношению к большому или малому горизонту34. Следовательно, то, что является равным со всех сторон, должно быть бесконечным.

ТЕЗИС V

Итак, мы называем единым бесконечное сущее, из которого ничто присущее ему не убывает и к которому ничто внешнее по отношению к нему не прибавляется.

ОБОСНОВАНИЕ

Говорят, что отдельное (particularia) подвергается разрушению по той причине, что утрачивает постоянство частей, порядок и соразмерность, которые оно когда-то обрело для образования того или иного целого: некогда будто из различных областей объемлющего мира словно бы различные части в согласии срослись в одно, затем же, чтобы вновь испытать разделение, они отойдут от этого одного и переселятся словно бы в различные области. Это, безусловно, происходит всегда (даже когда кажется, что составное является в высшей степени устойчивым): ибо из любого составного (пускай где-то это более заметно, а где-то менее) одно, родственное и относящееся к нему, убывает, в то время как другое, чужеродное, прибавляется, и пока то, что обеспечивает необходимый минимум жизни составного, не будет вытеснено и то, что достаточно для рокового ущерба, не будет добавлено, оно представляется пребывающим, живущим и одним и тем же индивидуумом (individuum). Бесконечный же универсум, вне которого ничего нет, не имеет, разумеется, ничего внешнего, что могло бы к нему прибавиться, и не знает [ничего], куда могло бы из него выйти внутренне присущее ему.

ТЕЗИС VI

Само [сущее], конечно, субстанциально есть безмерный хаос, или безмерный воздух (aer), или бесчисленные атомы: для порождения вещей и их чередования над ними должен главенствовать упорядочивающий и разделяющий ум (mentem) и разлитый во всем дух (spiritum), все оживляющий, приводящий в движение и питающий.

ОБОСНОВАНИЕ

Приступающим к созерцанию природных вещей посредством различных путей, методов и средств сообразно различным основаниям открываются многооб- ко известной благодаря Николаю Кузанскому.

разные и многоразличные, и одновременно истинные и научные способы суждения и определения [вещей]: поэтому нет такой мысли и такого пути созерцания, если только они исходят от достойного философа, которые мы бы не одобряли в некотором отношении или в определенном аспекте. Однако во всякой философии (хотя не все [философы] говорили об этом или занимались этим вопросом, потому что стремились больше к некоей практике или, скорее, к определенному, нежели к универсальному способу созерцания) мы видим одно – то, что есть субстанция и материя вещей, и другое – производящее, управитель и упорядочитель всего.

ТЕЗИС VII

Конечно, те, кто определяют [вещи] логически или математически, будут считать начала составных [вещей] простыми: так ведь буквы и слоги тоже начала слов, а линии – фигур, но все же слова и фигуры предшествуют по природе. Именно так из природы мы безошибочно узнаём, что простое и частное составное исходит и выделяется из единого и универсального хаоса, а не что оно срастается из простых [элементов], расположенных тут и там.

ОБОСНОВАНИЕ

Конечно, буквы и слоги являются началами слов, а линии – фигур не так, как когда называют в качестве начал тел общепринятые элементы35: ибо последние являются как бы вещами, первые же – суть как бы некие знаки. Далее, подобно тому как точка перетекает в линию, чтобы стать ее материальным началом, линия – в поверхность, а поверхность – в тело не физически, но абстрактно, [и уже] после того, как совершено восприятие тела, полагается проходить эти ступени: так, безусловно, если не существует таких или похожих элементов (resolutiones), на которые разлагается природа, они не являются ни философскими, ни плодотворными для философии по сравнению с истинными по природе началами: если это так, то те философы, которые природу согласуют и приспосабливают к разуму, а не разум к природе, суть логики, а не физики: дерзостные конструкторы лукавых измышлений, нечестно абстрагирующие математики, больше софисты, чем философы36.

ТЕЗИС VIII

Ничто более бессодержательное невозможно измыслить, чем та первоматерия – начало природных вещей у Аристотеля, которая, как мы без сомнения обнаруживаем, упраздняется самими тезисами Аристотеля, поскольку природные вещи требуют не математического и не логического, но в высшей степени природного начала.

ОБОСНОВАНИЕ

Если ты спросишь у Анаксагора, что есть материя? А именно, что [есть] первый субъект природных вещей? Он ответит, что это нечто собранное, составное, слитое, смешанное37. Подобным образом может сказать что-то Эмпедокл, могут сказать Мелисс, Демокрит, Пифагор, Платон, могут, разумеется, и другие что-то привести. Аристотель же ни обосновывает, ни определяет, что такое это первое: он выдвигает некое сущее, которое я не стал бы называть реальным потому, что тому, кто хорошо обдумает, оно в итоге окажется скорее логическим первоначалом, нежели физическим. Ибо каким первым субъектом, каким первоначалом может быть то, что привязано к бытию последующих [вещей]38, что, как утверждается, не только не обладает никакой актуальностью само по себе (ex se), но всю ее получает, да еще и извне? Каким [началом может быть то], что скорее нуждается в другом, чем может быть признано тем, в чем нуждается что-то другое? Что Аристотель сам, исходя из своих собственных принципов, разрушает эту материю, очевидно из многих мест его собственной философии, и особенно из тех самых аргументов, которые он выдвигает в начале третьей книги «О небе» против платоновских точек, линий и поверхностей: там он истинно и последовательно утверждает, что ничто тяжелое не возникает из нетяжелого, никакое тело – из нетела39. Сейчас я оставляю в стороне те доводы, которые я изложил в «Диалогах о начале, причине и едином»40, и те доводы относительно актуальности материи, которые добавил в [работах] о возникновении.

ТЕЗИС IX

Аристотель не приводит никакой причины, почему, когда начинается рассмотрение природного, он относит форму как первоначало (principium secundum formam) непосредственно41 к области метафизического рассмотрения42.

ОБОСНОВАНИЕ

Никто не отрицает, что определять⁴³ и материю, и форму – дело одного и того же мастера, что и сам Аристотель подтверждает во многих местах⁴⁴. Почему же тогда, когда он занимается началом согласно форме, он переходит к «Метафизике», хотя это начало не менее физическое, чем начало согласно материи?⁴⁵ Разве само [начало формы], коль скоро оно есть начало, может на каком-либо основании быть отделено от материи? Каким образом то, что беспрерывно принимает [на себя] материю⁴⁶, находится в материи и не познается вне материи⁴⁷, может быть у Аристотеля «метафизическим»? Но, как бы ни обстояло дело с этим [началом], где, клянусь Богом, он больше определяет в метафизических [сочинениях] формальное начало природных вещей, чем в физических [сочинениях] – матери-альное?⁴⁸ Или, быть может, он определяет начало согласно форме тогда, когда стремится опровергнуть платоновские идеи и пифагорейские числа? Если [Платоном и Пифагором] предложены такие формальные начала (идеи и числа. – Прим. перевод. ), возможно ли понять, что́ Аристотель поставил на их место?⁴⁹ Подобно тому, как здесь⁵⁰ Аристотель указал нам на то, в силу чего все природное есть единое по материи, указал ли он нечто конкретное, определенное, что создает различие в природе видов, а именно то, благодаря чему природные [вещи] так многообразно различаются по форме?

НА ВТОРУЮ КНИГУ «ФИЗИКИ» ТЕЗИС X

Что форма более достойна носить имя природы, чем материя51, – этого Аристотель нигде доказать не смог. Также не знаю, как он мог, не сомневаясь, дать природе имя лишенности (privationem)52.

ОБОСНОВАНИЕ

Нигде Аристотель не показал, от чего зависит постоянство природных форм, – ведь все единичные [вещи] подвержены разрушению и все они не могут иметь причину – ни в форме родов и видов, ни в форме конкретных вещей⁵³ – в первоначале, которое по определению пребывает вечно⁵⁴. Если же они выводятся из потенции материи, а не привносятся действующим извне⁵⁵, то они более истинным образом существуют в материи и получают основание [своей] действительности от нее. Отсюда то, что для Аристотеля есть форма, – для других есть не-сущее, поскольку они относят всю действительность и истину к материи, ибо она родительница и производительница всех форм⁵⁶; напротив, нет ни одной формы (какую бы ни взял Аристотель), которая была бы началом для материи⁵⁷. То, что поистине длится, есть материя, ибо частная [материя], которая во мне и в камне, пребывает постоянно не в меньшей степени, чем универсальная; все же, что у Аристотеля называется формой (если только он не возвращается к универсалиям⁵⁸), обретает бытие и снова небытие, то есть вновь и вновь появляется на поверхности материи и исчезает с нее. Какая же форма тогда является первоначалом, если у перипатетиков нет никакой [формы], которая существовала бы до и выше индивидуальных [вещей] (particularia)? То, что в частных [вещах], – не универсально и подвержено разрушению; то же, что после частных [вещей], – относится к уму и логике (intentionalis est et logica). Пусть, стало быть, Аристотель как угодно превозносит логическое различение материи и формы, ибо никогда он, если он действительно является философом, не представит форму в качестве реального и физического на-чала⁵⁹, если только не вернется к идеям, став платоником, или к числам, став пифагорейцем. Далее, если они (формы. – Прим. перевод. ) существуют в природе либо благодаря силе упорядочивающего ума (mentis), либо благодаря природе самой материи, случайно возбуждающей самое себя, то нет причины, почему мы полагали бы форму первоначалом. Напротив, [следует полагать первоначалами] либо действующее⁶⁰ и материю, либо одну только мате- гичность».

рию – при условии и под управлением некоей противопо-ложности61. Об актуальности материи и о наличии форм в ней мы отчасти уже говорили в «Диалогах о начале»62; отчасти же определим это тогда, когда будем рассматривать возникновение, там, где мы изложим, что мы думаем относительно лишенности и влечения (appetitu) материи63.

ТЕЗИС XI

Астрологию, оптику и гармонику64 скорее следует отнести к разделам натуральной философии, нежели поместить их в промежутке между физическим и математическим рассмотрением65.

ОБОСНОВАНИЕ

Если бы Аристотель назвал астрономию, оптику и гармонику частями физики, не получилось бы считать, что он завершил натуральную философию66. Но зачем нам называть эти дисциплины средними между математикой и физикой, коль скоро мы не можем вообразить ничего среднего между отвлеченным (abstractum) от материи и соединенным с ней?67 Разве линия, которую использует оптик68, не является физической для Аристотеля? Разве не физическими являются те числа, [которые использует]

гармоник69? Разве не физический круг, а иногда линию или фигуру использует астролог, в то время как все перечисленное, является ли оно воображаемым или реальным, внутренним или внешним по отношению к сферам70, всегда относится к материи космоса71?

ТЕЗИС XII

Место и время суть необходимые причины природных вещей72 и не сводимы ни к одной из четырех постулируемых причин73 – и тем не менее Аристотель не переставал пренебрегать ими вопреки обычаю древ-них74, без всякого основания.

ОБОСНОВАНИЕ

Кто сможет отделить возникновение природных вещей от времени и места? Кто может сказать, что какие-либо вещи возникают или существуют вне их? Кто может сказать, что они не являются причинами сами по себе, коль скоро мы весьма часто в качестве причины успеха называем благоприятствование времени и места, а в качестве причины неудачи – то, что они не благоприятствовали? Кто решился бы отнести их к какому-либо одному или [сразу] нескольким родам из числа общепринятых при-чин75, коль скоро они не являются частью вещи, как материя или форма, и не могут быть в точной мере отнесены к действующей причине, но обладают характером содержащего, сопутствующего, окружающего, удерживающего и сохраняющего, и не являются целью вещей в большей мере, чем [служат] цели вещей, если только они [вовсе] не далеки от целевой причины76. Конечно, образец (exemplar) не сводится к форме как части вещи; и целевая причина сводится к действующей не в большей мере, чем образец – и потому образец заслуживает именоваться особым родом причины не в меньшей мере, чем цель. Итак, нам следует либо свести число причин вместе с Платоном к двум началам – действующему и материи77, либо на равных основаниях перейти к большему числу причин, чем то, что установлено [Аристотелем]78.

ТЕЗИС XIII

Природа никогда не ошибается: но, если бы она порой не порождала ненормальные вещи (monstra), она бы ошибалась.

ОБОСНОВАНИЕ

Не ошибается тот, кто делает столько и такое, что в нем заложено, кто осуществляет то, что может быть произведено лучшим и надлежащим образом, и производит соответствующее материи творение (subjectum materiae opus) сообразно свойствам подлежащей мате-рии79. Более того, как ум и чувство относятся к своему предмету, ведь если они воспринимают его лучше или иначе, чем он есть на самом деле, то ошибаются, – так и природа относится к своему собственному субъекту80, и если она действует на него иначе, чем он пригоден и предназначен к претерпеванию, то ошибается81: следовательно, нет ошибки ни во всеобщем, ни в частном82.

ТЕЗИС XIV

В природе не может быть ничего случайного.

ОБОСНОВАНИЕ

Все, что природа делает, намеревается или намеревалась делать – для этого повсюду она имеет опре- деленные и установленные причины и определенную и установленную цель; то же, что называется случайным, не происходит «по случайности» в абсолютном смысле, но лишь по отношению к тому или иному [существу], для которого исход оказывается неопределенным, нежданным и неожиданным. Но для более полного разрешения поставленного вопроса следует заметить, что природа совершает все и во взаимосвязи со всем, а также что все есть единая субстанция, которая не возникает, но есть. Этому сущему присущи бесчисленные состояния (dispositiones), из которых одни являются целью, другие же служат цели. Далее, поскольку эти состояния не суть сама субстанция вещей или то, что есть, – ничто не является настолько целью, чтобы [при этом] не стремиться к какой-то иной [цели]; и в свою очередь все стремится ко всему, и по отношению к различным вещам одновременно является и целью, и средством для цели, и препятствием для цели. Итак, для тех, кто разделяет природу на ту, из которой возникает все, и ту, которая (курсив в предложении наш. – Прим. перевод.) творит все, и, поскольку она сама есть все как действительность (actus), способная оформлять все и посредством возможности способная стать всем, – станет очевидным, что в тех вещах, о которых говорят, что они действуют ради цели, действует ради цели природа; в том, что осуществляет цель, осуществляет цель природа; в том, что существует ради цели, существует ради цели природа; в том же, что есть сама цель, природа и есть сама цель. В тех вещах, которые удалены от определенной цели, удалена от определенной цели природа. Ибо, если субстанция всех вещей едина, един ее субъект, едина природа, – то, что сказывается обо всем, истинно сказывается об одном (de uno)83. Если вообразить, что природа находится вне субстанции вещей как нечто существующее отдельно и само по себе, то, конечно, задавать вопрос, присуще ли ей действовать ради цели или нет, – было бы рационально, признавая, что доступны две взаимоисключающих возможности84. Но если природа есть сама всеобщая субстанция вещей и само то, что есть, – она в различных и, конечно, противоположных отдельно взятых субъектах (habitis suppositis) принимает различные и противоположные именования и виды. Ибо одной и той же субстанции принадлежит, и в лоне одной и той же природы, как говорится, находится и тот, кому случается сетовать на холод разрушающий, и тот, кому случается радоваться тому же холоду созидающему. Итак, если все действует ради цели – ради цели действует природа; если же ничто не действует – не действует природа; если же одни вещи действуют [ради цели], другие же нет – значит в единой субстанции вещей встречаются противоположное и противоречащее. Между тем благодаря самому расположению и порядку внутри самих порядков, в различных частях субъекта85 и в различных расположениях присутствует несовместимость, противоборство и взаимное избегание86. Это станет очевидным в случае с одной и той же линией-субъектом, из которой одновременно возникают два прямых угла, один прямой, другой кривой87, один максимально прямой, другой максимально кривой, равно прямой и [равно] кривой – и они же одновременно исчезают88. Так, природа противоположностей едина, и под ними находится один и тот же субъект – то есть одна и та же субстанция. Итак, природа есть одно и то же первоначало, середина и конец всех природных вещей: вне всякого сомнения, она же есть одна и та же сущность (usia) того, что есть благо и зло, благо и не-благо, горячее и холодное, дружественное и враждебное, одно и то же есть то, что принимает наименование всего этого, одному и тому же, говорю я, все это приписывается и предицируется.

ТЕЗИС XV

Необходимость [возникновения ] природных вещей мы относим ко всем причинам в равной мере, ибо Аристотель опрометчиво сопоставляет различные роды причин так, что относит необходимость в большей степени к одной из них89.

ОБОСНОВАНИЕ

Опрометчиво задается вопрос, сторона отца или сторона матери вносят больший вклад в необходимое возникновение потомства, коль скоро та без него столь же неспособна к воспроизводству, как и он без нее. И равным образом – материя ли в большей мере вносит свой вклад или же действующая причина (efficiens). Во всех случаях, когда наличествуют действующие с необходимостью причины, никакое их сравнение невозможно в силу того, что они принадлежат разным родам. С другой стороны, если брать один и тот же род причин, то есть сопоставлять одно действующее с другим, одну материю с другой, одно место с другим, одно время с другим – конечно, произойдет так, что необходимое [возникновение] вещи мы отнесем не в равной мере к тому или к иному [в пределах этого рода].