Амбивалентная природа информационной безопасности

Введение . Информационная сфера является ключевой в современном социальном пространстве. Около 81 % россиян являются активными пользователями электронных сервисов и цифровых платформ. Среди наиболее молодых и активных в этом отношении социальных групп – зумеры и миллениалы (18–49 лет), составляющие порядка 43 % населения¹. Как следствие, регулирование цифровой сферы коммуникации стало постоянным предметом широкой общественной дискуссии.

Преимущества цифровизации вполне очевидны, самое главное из них – доступность информации и услуг. В то же время масштабирование ее создает новые угрозы, которые подразделяются на преступления против конфиденциальности, критической инфраструктуры, общественной безопасности и нравственности; экономико-ориентированные преступления (Кулиев,

2026: 293). Уже в 2023 г. треть всех зарегистрированных в России преступлений совершалось с использованием информационных технологий, и только четверть из них была раскрыта1.

При этом первая из обозначенных групп угроз (нарушение конфиденциальности личной информации) вызывает наибольшее беспокойство, в частности, среди граждан – так, по результатам опросов, большинство респондентов отмечают, что утечка персональных данных и несанкционированный доступ к личной информации являются главными источниками тревожности в цифровом пространстве2. Эти угрозы могут быть связаны с киберпреступностью, уязвимостью баз данных, а также с использованием технологий мониторинга и аналитики информации как государством, так и коммерческим сектором. Широкий спектр источников потенциальной угрозы поднимает этическую проблему соотношения интересов общества, государства и личности.

Таким образом, информационная безопасность приобретает амбивалентный характер: с одной стороны, она обеспечивает защиту от цифровых угроз, с другой – может ограничивать права и свободы граждан, повышая уровень общественного недовольства и недоверия.

Ключевое для данной работы понятие информационной безопасности может обозначать как состояние отсутствия угроз для данных пользователей и поддерживающей инфраструктуры, так и быть сфокусировано на готовности системы отражать возникающие угрозы. Исследователи в силу многофакторной природы данного явления могут делать акцент на техническом, антропосоциаль-ном, правовом аспектах информационной безопасности (Королёв, 2011: 42). При этом в контексте данного исследования под информационной безопасностью мы будем подразумевать защищенность интересов личности, общества и государства в информационной сфере, что соответствует лаконичному определению, данному в Доктрине информационной безопасности РФ3.

Цель исследования состоит в выявлении противоречий системы информационной безопасности и анализе механизмов балансирования между защитой общественных интересов и прав личности.

Методологическая база работы опирается на междисциплинарный подход, сочетающий инструменты политической науки, социологии и правоведения. Использован системный анализ, позволивший рассмотреть информационную безопасность как комплексное явление, включающее технологические, институциональные и социокультурные компоненты. В качестве кейсов для анализа рассматривались отдельные события и практики (введение ограничений на цифровые сервисы, сбои инфраструктуры, трансформация мошеннических схем), позволяющие проиллюстрировать выявленные теоретические закономерности на конкретных примерах.

Результаты исследования . Информационное пространство в ряде аспектов подчиняется дилемме безопасности, в которой отражение угрозы влечет за собой возникновение новых вызовов. Государство выполняет функцию защиты цифровой среды, одновременно усиливая контроль над информационными потоками. В частности, в России наблюдается ужесточение регулирования цифровых платформ, включая ограничение доступа к отдельным ресурсам и требования к локализации данных. С одной стороны, данные меры направлены на обеспечение цифрового суверенитета, с другой – вызывают дискуссии о границах вмешательства государства. Таким образом, проявляется противоречие между безопасностью и свободой. В частности, политические решения по введению ограничений Интернета имеют острые политико-психологические последствия и, в частности, отражаются на рейтингах действующей власти. Отвечая на вопрос «безопасность или приватность?» граждане тем самым либо выдают кредит доверия правительству, либо, напротив, отдают приоритет личной свободе и считают принимаемые меры излишними. При этом очевидным является тот факт, что поведение в онлайн-пространстве приобретает политический оттенок «цифрового сопротивления», определяя эффективность принимаемых государством мер (Бочарова, 2024: 328).

На примере России также можно увидеть, насколько проблематика цифровой свободы является актуальной, если не сказать чувствительной, для населения страны. Так, согласно исследованию ВЦИОМ 2021 г., в ответ на вопрос о блокировке аккаунтов в социальных сетях, распространяющих недостоверную или оскорбительную информацию, мнения разделились полярно: 51 % респондентов посчитали такие блокировки недопустимыми, «за» блокировки высказались 38 % опрошенных4.

В 2024 г. большинство россиян заявили, что не видят в Интернете угроз своей личной без-опасности1. Опрошенные не поддерживали или относились безразлично к блокировкам зарубежных сервисов (39 и 30 % соответственно), поддержку ограничений выразили лишь 24 % участников исследования2.

Уже в апреле 2026 г. проблемы со связью и, предположительно, блокировки мессенджера Telegram наравне с ростом цен и налоговыми изменениями стали фактором роста общественной напряженности и снижения доверия к политикам3.

Из приведенных данных можно сделать вывод о том, что дестабилизирующий потенциал цифрового пространства имеет двунаправленную природу. Рост киберпреступности и условия информационной войны диктуют необходимость в отстаивании государством своего цифрового суверенитета. Однако ограничительные меры наносят удар по доверию граждан, которое признается фактором снижения неопределенности и залогом стабильности жизненного пространства индивида (Гидденс, 1994) и системы в целом (Luhman, 2000).

Можно также заметить, что при оценке политических рисков со стороны киберпространства, принципиальным фактором в российских реалиях является недостаток коммуникации со стороны властей. Иными словами, граждане не получают достаточных разъяснений того, от каких именно угроз их стремится оградить государство, ради чего необходимо жертвовать личными свободами и конфиденциальностью. Здесь открывается еще одна двойственность: с одной стороны, сокращается поток нежелательной информации, а с другой – снижается способность государства объяснять свои действия и формировать доверие, особенно среди тех групп, которые ориентированы на глобальные независимые цифровые платформы, в то время как новые средства массовой информации (СМИ) выступают полноценным конкурентом для традиционных каналов информации (Коноплев, 2025: 135).

При этом вплоть до 2026 г. российские политические деятели вполне успешно пользовались не только обязательными для органов публичной власти платформами «ВКонтакте» и «Одноклассниками» (в соответствии с распоряжением Правительства РФ от 2 сентября 2022 г. № 2523-р4), но и альтернативными площадками, тем самым вступая в непосредственный контакт со своей аудиторией. Так, в 2023 г., в топе-5 telegram-каналов по охватам на втором месте находился канал председателя Государственной Думы В.В. Володина, а на третьем – канал заместителя председателя Совета Безопасности Д.А. Медведева. В 2022 г. популярность telegram-каналов российских политиков также кратно увеличилась (так, количество просмотров канала Д.А. Медведева достигло рекордных 2,2 млн) (Буланова, 2023: 94).

Стоит отметить, что разъяснительная функция медиа не только признается, но и активно применяется во всем мире и в свое время стала предметом исследований многих выдающихся ученых и общественно-политических деятелей, в том числе: У. Липпмана (Lippman, 1922), А. Грамши5, Э. Хермана, Н. Хомского (Herman, Chomsky, 1988). В частности, работа «Производство согласия» Н. Хомского и Э. Хермана дает представление о том, что в западных демократиях и, в частности, в США, речь не идет о свободе слова и прессы в абсолютном и принятом смысле этого слова. Однако медиа активно поддерживают иллюзию выбора и возможности высказываться, дебатировать и аргументировать свою позицию, чем подкрепляют убежденность общества в совершенстве системы (Herman, Chomsky, 1988). Тем самым снижается градус социального напряжения, а общество в целом консолидируется с лицами, принимающими решения, как с теми, кого выбрало большинство. В современном мире активность пользователей в так называемой сетевой политике (термин, предложенный отечественным исследователем Г.Л. Акоповым для пространства политической борьбы в рамках информационно-коммуникационных сетей (Акопов, 2014: 98)) также может служить способом агрегировать социальное напряжение и поддерживать диалог народа и власти без риска расшатывания реальной политической системы.

Другим аспектом, в котором проявляется дилемма безопасности, является технологическая сфера. Усиление контроля повышает защищенность, но также может снижать устойчивость системы. Это проявляется, например, в сбоях цифровых сервисов при внедрении ограничительных механизмов. Так, 3 апреля 2026 г. на фоне блокировок VPN на территории России банковские системы (Сбербанк, Т-банк, ВТБ) столкнулись с массовыми сбоями в работе1.

Таким образом, возникает парадокс: меры безопасности могут сами становиться источником риска при внедрении в систему.

Существует также возможность адаптации злоумышленников к новым условиям. Так, при активном внедрении мессенджера Max, мотивированном в том числе борьбой с телефонным мошенничеством, старые схемы обмана пользователей не исчезли, а лишь трансформировались и сменили среду обитания. Преступники оперативно переориентировались на новый канал коммуникации: привычные сценарии – от «службы безопасности банка» до фальшивых розыгрышей и инвестиционных предложений – стали реализовываться уже внутри мессенджера. Более того, сама экосистема Max породила дополнительные риски: сформировался теневой рынок купли-продажи аккаунтов, используемых для массовых рассылок, обхода блокировок и повышения доверия жертв за счет «прогретых» профилей. В результате борьба с угрозами привела к их перераспределению и усложнению, что требует не только технологических мер, но и постоянного обновления подходов к выявлению мошеннической активности, а также повышения цифровой грамотности пользователей.

Можно заметить, что Россия стремится повторить китайский путь установления цифрового суверенитета, где WeChat также приобрел характер суперприложения, интегрирующего функции мессенджера, соцсети, платформы для осуществления платежей, предоставления госуслуг и просмотра и распространения коротких видео, а публичная сфера носит гибридный и контролируемый характер. Однако стоит также помнить о том, что развитие управляемой публичной сферы в КНР имело долгую историю, а технологические принципы контроля системно эволюционировали «от примитивного блокирования к сложным превентивным механизмам, включающим алгоритмическое управление контентом, самоцензуру платформ и активное формирование прогосударственного общественного мнения» (Чэнь Шици, 2025: 546). Также стоит принять во внимание и социальную обстановку в момент введения ограничительных мер, а также тот факт, что китайский проект по фильтрации контента «Золотой щит» был введен в эксплуатацию еще в 2003 г., когда пользование Интернетом, безусловно, было далеко от сегодняшних масштабов. Как следствие, постепенно вводимые ограничения в тот момент не были столь заметны и не играли сколько-нибудь основополагающей роли в жизни большинства граждан, что облегчило последующую адаптацию.

Наконец, дополнительную сложность создает правовая неоднозначность регулирования информационной сферы. Так, конституционные нормы закрепляют право граждан на неприкосновенность частной жизни и защиту персональных данных (Конституция РФ, статьи 23–242), одновременно они допускают ограничение этих прав в целях обеспечения общественной безопасности (статья 55)3. Последние в свою очередь предусматриваются статьями 272, 273, 274.1, 159.6 УК РФ4. Конкретизация таких ограничений на уровне отраслевого законодательства осуществляется, в частности, положениями Федерального закона от 27.07.2006 № 152–ФЗ «О персональных данных»5. Вместе с тем на практике возникает ситуация, при которой расширительное толкование мер по обеспечению безопасности может вступать в противоречие с принципами соразмерности и минимизации вмешательства в частную жизнь, закрепленными в том же законодательстве о персональных данных. Эта правовая коллизия подчеркивает необходимость поиска баланса между защитой прав личности и обеспечением безопасности в цифровом обществе.

Еще одним примером отставания правовой системы от технологического прогресса и порождаемых этим противоречий являются положения российских стратегических документов в отношении информационной безопасности. Так, в Доктрине информационной безопасности Российской Федерации 2016 г. в качестве субъекта, со стороны которого исходит информационная опасность для страны, так или иначе предстает либо враждебно настроенное государство, либо группа лиц, либо отдельные преступники6. Однако сегодня можно констатировать, что к информационным угрозам добавились опасности нового характера, в которых потенциально враждебным к человеку субъектом выступает искусственный интеллект (Соловьев, 2025: 88), что на данный момент не имеет адекватных механизмов правового регулирования, которые позволили бы минимизировать угрозы со стороны самого искусственного интеллекта (ИИ) и последствия в виде замедления темпов научно-технического и экономического развития в случае ограничений в сфере ИИ.

При этом в настоящее время нельзя говорить об отсутствии правового регулирования как такового: существуют стратегические документы, отдельные нормативные правовые акты, затрагивающие вопросы использования ИИ и цифровых технологий (например, специальный правовой режим в Москве). В частности, Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 г., утвержденная Указом Президента РФ от 10.10.2019 № 4901, прямо предусматривает такие направления, как создание комплексной системы нормативно-правового регулирования общественных отношений, связанных с развитием и использованием технологий искусственного интеллекта, обеспечение безопасности их применения, а также внедрение доверенных технологий искусственного интеллекта и стимулирование их использования в экономике и социальной сфере.

Кроме того, в числе целей стратегии обозначено обеспечение национальных интересов, развитие научных исследований и повышение доступности данных и инфраструктуры для ИИ2.

Аналогичные цели были представлены в Концепции регулирования ИИ и робототехники (2020)3, утратившей силу в 2024 г. Однако ключевой проблемой является не столько наличие или отсутствие регулирования, сколько его дальнейший вектор и адекватность соответствия современным технологическим вызовам. Наметившаяся сегодня тенденция к запретительной практике может не только нейтрализовать угрозы со стороны ИИ, но и затормозить развитие государства в одной из самых перспективных областей, включенной в состав Национальной программы «Цифровая экономика Российской Федерации» в качестве одного из федеральных проектов4.

Обсуждение результатов . Полученные результаты позволяют сделать вывод о том, что современная система обеспечения информационной безопасности носит противоречивый и во многом реактивный характер, отставая от темпов технологического развития и общественных запросов. Выявленная дилемма «безопасность – свобода» не является уникальной для России, однако в отечественном контексте она приобретает особую остроту в силу сочетания высокого уровня цифровизации общества и сравнительно низкого уровня институционального доверия. Это приводит к тому, что даже объективно обоснованные меры по защите цифрового пространства могут восприниматься значительной частью населения как избыточные или ограничивающие базовые права.

Разрыв в восприятии угроз среди граждан и лиц, принимающих решения, может свидетельствовать о недостаточной информированности населения о механизмах реализации угроз, а также о дефиците прозрачности деятельности государства. В этом контексте подтверждается тезис о ключевой роли коммуникации как инструмента легитимации политики в сфере информационной безопасности: отсутствие последовательного объяснения принимаемых решений усиливает недоверие и формирует предпосылки для «цифрового сопротивления».

Рассмотренные технологические аспекты демонстрируют, что усиление контроля не всегда приводит к повышению устойчивости системы. Напротив, внедрение ограничительных механизмов может сопровождаться сбоями и снижением надежности инфраструктуры, что подрывает эффективность самих мер и доверие пользователей. Кроме того, адаптивность киберпреступности нивелирует значительную часть предпринимаемых усилий.

Эффективность политики цифрового суверенитета во многом определяется не только набором инструментов, но и историческими условиями их внедрения. Постепенность, институциональная последовательность и соответствие социальным ожиданиям оказываются не менее значимыми факторами, чем сами технологические возможности контроля. Попытки ускоренного заимствования подобных моделей без учета национального контекста могут усиливать социальную напряженность и снижать адаптивность системы.

Особого внимания заслуживает выявленное нормативное отставание: существующая правовая база в значительной степени ориентирована на традиционные представления о субъектах угроз и не учитывает растущую роль автономных технологических систем, включая искусственный интеллект. Это создает ситуацию правовой неопределенности, в которой отсутствуют четкие механизмы распределения ответственности и критерии оценки рисков. В результате правоприменительная практика вынуждена действовать в условиях постоянного «догоняющего регулирования».

Перспективным направлением дальнейших исследований представляется проблематика политической коммуникации в российском контексте, исследование возможностей для диверсификации каналов взаимодействия власти с населением, разработка тонко настроенных инструментов информационного регулирования без прямых ограничений и запретов.

Заключение . Проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что информационная безопасность в современных условиях приобретает принципиально двойственный характер, выступая одновременно инструментом защиты и источником новых рисков. Усиление государственного контроля над цифровым пространством, будучи направленным на противодействие киберугрозам и обеспечение суверенитета, сопровождается ростом общественной чувствительности к вопросам свободы и приватности, что формирует устойчивое противоречие между интересами государства и личности.

Эффективность политики в сфере информационной безопасности во многом зависит от уровня прозрачности принимаемых решений и качества коммуникации между государством и обществом. Недостаток разъяснительной работы и диалога с гражданами снижает легитимность ограничительных мер и может провоцировать формы «цифрового сопротивления», нивелируя их практическую эффективность.

В целом, дальнейшее развитие системы информационной безопасности требует перехода от реактивной к проактивной модели регулирования, учитывающей как динамику технологических изменений, так и социальные ожидания. Только при условии достижения баланса между защитой общественных интересов и сохранением прав личности возможно формирование устойчивой и легитимной цифровой среды.