Антология бесправия: как судебное решение о прекращении статуса адвокатов Алексея Басистова, Дмитрия Проводина и Юлия Тая помогает понять суть действий Федеральной палаты адвокатов по насаждению «адвокатской монополии»

1.    А что случилось?

10 апреля 2026 г. в 17.06 на сайте Федеральной палаты адвокатов Российской Федерации (далее – ФПА) в сети Интернет опубликовано информационное сообщение, в котором было указано следующее:

«7 октября 2025 г. Главное управление Минюста России по Москве направило в Адвокатскую палату города Москвы представление, в котором просило прекратить статус адвокатам Алексею Басистову, Дмитрию Проводину и Юлию Таю в связи с их выездом на срок более одного года за пределы РФ в отсутствие уважительных причин.

10 декабря 2025 г. Квалификационная комиссия АП города Москвы вынесла заключение о необходимости прекращения данного дисциплинарного производства вследствие отсутствия в действиях или бездействии адвокатов нарушения норм законодательства об адвокатской деятельности и адвокатуре, включая КПЭА. Рассмотрев материалы дисциплинарного производства, Совет АП города Москвы в своем решении от 29 января 2026 г. прекратил дисциплинарное производство, возбужденное в отношении адвокатов [1].

1 апреля 2026 г. ГУ Минюста России по Москве подало в суд административное исковое заявление к Адвокатской палате города Москвы, Алексею Басистову, Дмитрию Проводину и Юлию Таю об отмене решения Совета АП города Москвы от 29 января 2026 г. и о прекращении статуса адвокатов. В иске ведомством было заявлено о применении мер предварительной защиты в виде приостановления статуса вышеуказанных адвокатов до окончания рассмотрения дела по существу заявленных требований. Данное ходатайство было удовлетворено.

10 апреля Хамовнический районный суд г. Москвы удовлетворил административный иск Главного управления Минюста России по Москве к Адвокатской палате города Москвы, Алексею Басистову, Дмитрию Проводину и Юлию Таю об отмене решения Совета АП города Москвы от 29 января 2026 г. и о прекращении статуса адвокатов» [2].

Также в этом информационном сообщении был размещен комментарий президента ФПА Светланы Володиной, в котором она заявила, что «требование о прекращении статуса адвоката судом является конституционно несостоятельным и прямо противоречит ст. 17 Закона об адвокатуре, поскольку данное полномочие закреплено за советом адвокатской палаты как исключительная компетенция органа профессионального самоуправления … управление Министерства юстиции Российской Федерации не наделено правом обжаловать в суде решения совета адвокатской палаты об отказе в прекращении статуса адвоката, и что такое право законом предоставлено исключительно самому адвокату … предъявленный иск представляет собой вторжение в конституционно обусловленный принцип независимости адвокатуры и создает недопустимый прецедент подчинения органов профессионального самоуправления воле исполнительной власти. … Минюст России и его территориальные органы вправе реализовывать только те функции и полномочия, которые им прямо предоставлены законом, при этом полномочие оспаривать в суде решение совета адвокатской палаты об отказе прекратить статус адвоката им законом не предоставлено… адвокатура не согласна с сегодняшним решением суда и, безусловно, будет его обжаловать» [2].

Впоследствии на сайте ФПА была размещена информация о том, как происходило заседание суда [3], и интервью с первым вице-президентом ФПА Михаилом Толчеевым [4]. Само судебное решение адвокат Юлий Тай разместил в социальной сети [5].

• 2.    Общий контекст.

  • 2.1.    Формирование нормативной основы для преследования адвокатов, покинувших Российскую Федерацию.

Для оценки вынесенного решения суда и высказываний первого вице-президента Михаила Толчеева, изложенных в опубликованном интервью, необходимо продемонстрировать весь контекст происходящего.

Прежде всего необходимо понять, как могло произойти так, что ситуация с не существовавшим никогда и не существующим в российском праве и ныне институтом прекращения статуса адвоката по решению суда, инициированному Министерством юстиции Российской Федерации (далее – Минюст) вдруг воплотилась в жизнь. И как так произошло, что некий бесплотный и бестелесный, в смысле его существования в законодательной материи, «злой дух» этого института не только появился, но уже и начал уничтожать отдельных представителей адвокатского сообщества посредством воплотившихся на этом «бестелесном нормативном основании» в жизнь в виде вполне реального судебного решения, которое, к тому же, оказалось уже и фактически испол- нен-ным.

Для этого далеко ходить не нужно.

Нормативной основой для очередного витка текущего затяжного кризиса в адвокатуре России, который ярко проявил себя во всей красе благодаря делу адвокатов Юлия Тая, Алексея Басистова и Дмитрия Проводина, послужил недавно принятый Федеральный закон от 22 апреля 2024 года № 83-ФЗ, внесший масштабные изменения в Федеральный закон от 31 мая 2002 г. № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» (далее – Закон).

Этот закон, принятый вопреки общественному возмущению [6-9], внедрил ряд механизмов, поставивших адвокатуру в институциональную зависимость от государства. Среди них определенно выделяются такие на самом деле вредные новации как нормативное закрепление Комплексной информационной системы адвокатуры России (КИС АР), обладающей всеми признаками инструмента несанкционированного сбора данных, а также введение нормы, позволяющей прекращать статус адвоката при его выезде за пределы России на постоянное место жительства или на срок более одного года (пп. 7 п. 2 ст. 17 Закона) [10–18].

Не менее значимое влияние на ситуацию определенно оказал и еще не принятый законопроект об «адвокатской монополии», активно поддерживаемый и лоббируемый ФПА и лично Михаилом Толчеевым [19–21]. Именно в нем, среди прочих опасных предложений, направленных на подавление независимости юридической про- фессии и адвокатуры в России, содержатся проектируемые нормы, предусматривающие введение полномочий Минюста на «отложенное вето» при допуске в профессию и «ведомственную апелляцию», включающую, в том числе, возможность этого государственного органа обжаловать не устраивающие его должностных лиц решения органов адвокатских палат в ФПА, а решения ФПА – в суд.

Именно этот механизм, не прописанный пока в законе только благодаря общественному возмущению и активным действиям объединений адвокатов и юристов [22–27] «против адвокатской монополии» и был фактически воплощен в жизнь и применен в деле адвокатов по решению Хамовнического районного суда города Москвы.

2.2.    Кто против «адвокатской монополии»?

Противники принятия законопроекта об «адвокатской монополии» – здравомыслящие адвокаты, правозащитники, частнопрактикующие юристы, представители науки и бизнеса – активно и консолидировано выступили против законопроекта [28–30].

Они создали общественное движение «Объединение юристов», сейчас в нем более 4, 2 тыс. участников [23], создали саморегулируемое объединение «Юристов – судебных представителей» [32], направили огромное количество возражений против законопроекта [33] и провели протестное голосование на портале общественного обсуждения, обеспечив достижение 11 000 голосов против законопроекта при менее чем 1000 за него [34], подготовили разборы положений законопроекта [35], собрали и опубликовали критические мнения [36, 37], видеоинтервью [38], видеосюжеты [39] и стримы [40], проводили сами [41–43] и участвовали в проведении многочисленных открытых обсуждений [44], в том числе – в Государственной Думе Федерального Собрания Российской Федерации [27, 46], организовывали общественные обсуждения в прямом эфире в формате круглосуточного онлайн Интер-нет-марафона [25, 26], инициировали судебный процесс по иску к Министерству юстиции о незаконном непроведении оценки регулирующего воздействия при подготовке законопроекта и привлекли к нему общественное внимание и более 200 соистцов (в настоящее время производство по делу прекращено судом, что было обжаловано истцами [47–50], но на стадии апелляции – пока безуспешно) [51–70], обращались в прокуратуру с требованием привлечь министра юстиции к административной ответственности за непредставление информации по запросу граждан (ст. 5.39

КоАП РФ) [71, 72], лично посещали сотрудников Минюста на приеме [73–75].

Велась и активная работа по обсуждению вопроса о недопустимости введения «адвокатской монополии» в социальных сетях. Видеозапись [76], подтверждающая доклад министра юстиции Константина Чуйченко президенту России Владимиру Путину, в котором первый заявил, что якобы все заинтересованные органы и правительство поддержали идею «адвокатской монополии» (представленную как «профессионализация судебного представительства»), размещенная в профессиональных группах социальных сетей, всего за пять дней набрала более 300 000 просмотров и более 600 гневных комментариев [77, 78].

В ходе судебного процесса по иску ряда частнопрактикующих юристов к Минюсту выяснилось, что министерство утверждает, что законопроект об «адвокатской монополии» уже был передан в Правительство 31 июля 2025 г. Вместе с тем из 3211 предложений на сайте его общественного обсуждения 1168 до сих пор (по состоянию на 09 ноября 2025 г.) остаются необработанными. Это значит, что в Правительство был направлен законопроект без результатов рассмотрения поступивших предложений, то есть имеет место нарушение п. 20 Правил раскрытия федеральными органами исполнительной власти информации о подготовке проектов нормативных правовых актов и результатах их общественного обсуждения (утв. постановлением Правительства РФ от 25 августа 2012 г. № 851). В соответствии с этим пунктом разработчик обязан рассмотреть все предложения, поступившие в установленный срок в электронной или письменной форме по результатам общественного обсуждения проекта нормативного правового акта, и не позднее дня направления проекта нормативного правового акта на согласование с федеральными органами исполнительной власти разместить на официальном сайте сводку предложений, поступивших в рамках общественного обсуждения проекта нормативного правового акта, с указанием позиции разработчика. То есть все результаты рассмотрения обращений должны были быть размещены на сайте не позднее 31 июля 2025 г., но их там нет до сих пор. При этом на момент публикации информации, судя по сайту, были обработаны 2043 предложения из поступивших 3211 [79].

В результате продолжающегося и постоянно нарастающего активного сопротивления противников законопроекта об «адвокатской монополии» [80] против его принятия выступили представители некоммерческого сектора [81–85], предпринимательского сообщества, в том числе представители крупных корпораций [85–86], бизнес-омбудсмены [87–99], представители торгово-промышленных палат [100], общественных палат [101, 102], депутаты Государственной Ду-мы [103–107], в том числе председатель профильного комитета Павел Крашенинников [108, 109], представители Верховного Суда Российской Федерации [110], представители органов власти регионов [111]. Среди причин ими назывались сопротивление юридического сообщества, экономические риски, политические соображения и методологические ошибки при разработке реформы [112]. Не продемонстрировали поддержку идеи «адвокатской монополии» и Председатель Комитета Совета Федерации по Государственному строительству Андрей Клишас [113], а также и Игорь Краснов [114] и Александр Гуцан [115], назначаемые на должности соответственно Председателя Верховного Суда Российской Федерации и Генерального прокурора Российской Федерации [116].

Член Совета Федерации – сенатор Айрат Ги-батдинов и депутат Государственной Думы Алексей Куринный даже предложили превентивно защитить конституционное право юристов, у которых нет статуса адвоката, быть представителями потерпевших в рамках гражданского и административного судопроизводства и внесли соответствующий законопроект [117–122], который в 2026 г. был все же отклонен [123, 124].

Не было достигнуто единство мнений по вопросу «адвокатской монополии» и в «Ассоциации юристов России». Комиссия по вопросам правового регулирования некоммерческого сектора Московского регионального отделения Общероссийской общественной организации «Ассоциация юристов России» выступила против законопроекта [125]. В то же время публикуется информация о том, что эта организация планирует предложить себя на роль института, консолидирующего судебных представителей [125–129].

Благодаря голосу независимых организаций адвокатов и юристов [130, 131] на проблемы институционального «захвата» адвокатуры в России обратили внимание специальные докладчики ООН [132].

Специальный докладчик ООН по вопросу о положении в области прав человека в Российской Федерации Мариана Кацарова в своем докладе от 15 сентября 2025 г. A/HRC/60/59 [133] указала: «Сохраняется выраженная в предыдущих докладах обеспокоенность в связи с усилением преследования адвокатов, ведущих защиту лиц в политически чувствительных делах или делах, связанных с национальной безопасностью, ростом количества закрытых судебных процессов и внесением в июле 2025 г. законопроекта, в котором предлагается усилить полномочия контролируемой государством Федеральной палаты адвокатов путем введения обязательного требования о наличии у всех юристов, представляющих интересы в суде в области гражданского и коммерческого права, статуса адвоката» [134].

29 декабря 2025 г. в адрес Правительства Российской Федерации Специальным докладчиком ООН по вопросу о независимости судей и адвокатов, представителем рабочей группы ООН по произвольным задержаниям, Специальным докладчиком ООН по вопросу о положении правозащитников, Специальным докладчиком ООН по вопросу о положении в области прав человека в Российской Федерации и Специальным докладчиком по вопросу о поощрении и защите прав человека и основных свобод в условиях борьбы с терроризмом направлено Письмо с утверждениями о нарушениях по вопросу о состоянии дел в адвокатуре № AL RUS 13/2025, затрагивающее, в том числе, вопросы «адвокатской монополии» [135, 136].

В письме перед Правительством Российской Федерации были поставлены, в частности, следующие вопросы, непосредственно связанные с законопроектом об «адвокатской монополии»: «3. Пожалуйста, предоставьте обновленную информацию о статусе законопроекта, касающегося реорганизации адвокатуры. Поясните, каким образом его положения обеспечивают самоуправляемый характер, институциональную независимость и способность адвокатов свободно выполнять свои профессиональные обязанности в соответствии с международными стандартами в области прав человека и Основными принципами ООН, касающимися роли юристов. … Пожалуйста, укажите шаги, предпринимаемые для гарантии того, что адвокатские палаты и другие профессиональные органы остаются независимыми, свободными от политического влияния или административного контроля, чтобы они могли эффективно защищать независимость своих членов и поддерживать целостность системы правосудия». Ответ на данное письмо, по имеющимся на настоящее время данным, его авторами не получен.

По имеющимся в настоящее время данным, законопроект об «адвокатской монополии» на рассмотрение органа законодательной власти (Государственной Думы Федерального Собра- 46

ния Российской Федерации) не внесен, фактически заморожен [137–141] и даже снят с повестки дня [142], но его дальнейшая судьба остается неопределенной. Однако ФПА, несмотря на заявления о постановке законопроекта «на паузу» [143], продолжает попытки его продвижения, используя для этого примеры лиц, приобретших статус адвоката после объявления о введении «адвокатской монополии» [144]. Министр юстиции также делает заявления о том, что министерство продолжит проработку инициативы [145].

2.3.    Минюст «за» «адвокатскую монополию»

Минюст вел активную информационную кампанию по лоббированию законопроекта об «адвокатской монополии» среди юристов, заявляя, в частности, о том, что законопроект поддержал Общественный совет при Минюсте. Одним из членов Общественного совета оказался бенефициар ФПА Владимир Плигин [131], который, выступая как сопредседатель «Ассоциации юристов России» на заседании Общественного Совета «подчеркнул чрезвычайную важность обсуждаемого законопроекта» и «особо указал на то, что положения законопроекта будут способствовать повышению качества представительства интересов граждан и юрлиц в судах и, как следствие, самого судебного процесса» [146].

Министр юстиции Константин Чуйченко для поддержки законопроекта делал заявления в СМИ, в частности, о том, что закон об «адвокатской монополии» призван защитить конституционные права граждан на квалифицированную юридическую помощь, которую способны оказывать лишь «лица, которые подчинены этическим и профессиональным стандартам». Он также подчеркнул, что инициатива обеспечит «достойное» поведение защитников. «Если они таковыми не являются, то государство должно иметь право объявлять их нерукопожатными и не допускать в представительство», – заявил Константин Чуйченко, также указав, что «любое наведение порядка предполагает определенное недовольство». Министр юстиции также отметил, что не согласен с тем, что закон об «адвокатской монополии» сократит поступления в бюджет страны. По его мнению, инициатива лишь отсеет тех представителей профессии, кто вообще не платит налогов [147]. Однако при этом мотивировки своих утверждений Министр не привел, в отличие от экспертов, доказательно утверждающих обратное и указывающих на весьма вероятный значительный вред экономике от введения «адвокатской монополии» [148].

2.4.    ФПА за «адвокатскую монополию»

Чтобы показать, что адвокаты поддерживают «адвокатскую монополию», ФПА активно действовала силами своих сотрудников и использовала так называемых «молодых адвокатов» из Союза молодых адвокатов России (далее – СМАР).

С 21 июля по 7 августа 2025 г. СМАР проводил акцию в поддержку законопроекта Минюста, который руководство ФПА предписало называть не иначе как «законопроект о профессионализации судебного представительства». Членов СМАР привлекали к публикации мнений в телеграм-канале и социальных сетях [149, 150]. Для продвижения инициативы был создан специальный сайт [151], на котором развернута публикация отзывов зависимых от ФПА РФ адвокатов, высказывающихся только в пользу законопроекта.

Кроме того, адвокатские палаты некоторых регионов России по указаниям из ФПА размещали на своих информационных ресурсах ссылки на законопроект с текстом в его поддержку и призывами ставить «лайки». Среди таких палат – Калининградская, Нижегородская, Удмуртская. В Адвокатской палате Республики Дагестан просили не только поставить «лайк», но и присылать подтверждающий скриншот [152].

В августе 2025 г. силами ФПА осуществлялось лоббирование законопроекта в Государственной Думе [153].

8 октября 2025 г. СМАР объявил о запуске третьего этапа информационной кампании «За профессионализацию судебного представительства». На этом этапе подготовлены карточки «Как стать адвокатом», которые помогут претендентам пройти путь в профессию шаг за шагом, а также «Как стать стажером адвоката», в которых рассказывается о стажировке в адвокатуре и содержится пошаговый алгоритм для желающих пройти такую стажировку. По словам председателя СМАР Екатерины Худовой, карточки сделают путь в адвокатуру доступным, прозрачным и понятным. Президент ФПА РФ Светлана Володина назвала карточки оптимальным форматом для желающих стать адвокатами [154].

В интернет-опросе ФПА по проблеме «адвокатской монополии» из более чем 80 000 адвокатов приняли участие лишь 4 979 человек, что составляет всего лишь около 6 % от общего числа адвокатов страны. Подавляющее большинство респондентов (77, 4%) поддержало принятие поправок (55, 7% – «полностью поддерживают», 21, 7% – «скорее поддерживают»), 8,1% относятся «нейтрально», 7% – «скорее не поддерживают», 7, 5% – «категорически против» [155]. Однако ФПА с привлечением крупнейшего государственного СМИ (ТАСС), попыталась представить результаты этого опроса таким образом, будто бы он получил поддержку 77 % от всех представителей адвокатского сообщества [156], в то время как реальные цифры показали обратное: десятки тысяч адвокатов, не участвовавших в опросе, своим пассивным поведением показали, что они не желают принимать участие в действиях ФПА по продвижению законопроекта и вообще в какой-либо деятельности этой организации [157].

15 сентября 2025 г. Минюст и ФПА, делая вид, что учли предложения, поступившие в рамках общественного обсуждения, заявили, что будут скорректированы проектируемые нормы о принесении присяги адвоката, а также о том, что положения законопроекта будут доработаны в части расширения круга лиц, на которых не распространяются его положения: в частности, представителями граждан, за исключением индивидуальных предпринимателей, смогут быть также супруги, родственники по прямой восходящей и нисходящей линии, полнородные и неполнородные братья и сестры при наличии у них высшего юридического образования либо ученой степени по юридической специальности. Кроме того, действия, не связанные с оказанием лицу, участвующему в деле, квалифицированной юридической помощи по делу, смогут осуществляться лицами, имеющими выданную лицом, участвующим в деле, доверенность на совершение таких действий независимо от соответствия лиц, имеющих доверенность, требованиям, предъявляемым к представителям граждан и организаций законодательством, а также «предоставляется возможность штатным юристам компаний представлять не только свои фирмы, но и те, которые входят в общую с их работодателем группу» [158].

Кампанию пропаганды «адвокатской монополии» проводили и сами представители ФПА. Причем эта кампания проводилась по правилам «информационных войн», что приводило к фактическому утаиванию не устраивающей руководство ФПА информации от адвокатов. Так, например, в ФПА ожидаемо не сочли нужным освещать в опубликованном на своем сайте материале [159] конструктивные возражения против «адвокатской монополии», прозвучавшие на круглом столе в Государственной Думе [27, 160]. Аналогичным образом ФПА поступила и при освещении второго круглого стола, проведенного там же [161].

ФПА активно применяла агрессивную рекламу законопроекта об «адвокатской монополии», основываясь на нескольких нерелевантных примерах, заявляя о том, что в России якобы растет число юристов, желающих получить статус адвоката [162].

Другой пример: экс-вице-президент Федеральной палаты адвокатов, а ныне – «руководитель цифровой трансформации» ФПА Елена Авакян пыталась убедить участников Сибирской юридической недели (SibLegalWeek) в том, что «адвокатская монополия» – это «новая реальность», которую даже уже нельзя изменить. По итогам форума она заявила о том, что дискуссию ей якобы удалось «завершить в ее пользу» и раскрыла ряд характеристик примененной ею технологии обмана. Оказывается, она «старалась построить диалог таким образом: объяснить, что адвокатская корпорация не пытается «перетянуть одеяло на себя», как утверждают противники реформы, а, наоборот, в сложной жизненной ситуации подставляет юридическому сообществу плечо, давая возможность объединиться на базе корпорации с более чем 160-летней историей», на что участник мероприятия юрист Евгений Шестаков публично отреагировал комментарием («Реальность была другой. Президиум круглого стола из четырех человек: три адвоката и один юрист (я), за исключением Елены Авакян, выступал против монополии. Зал также не был на стороне Елены. Заметка на сайте ФПА – конечно же, образец постправды») [163], который был поддержан другими участниками и наблюдателями события [164, 165].

Впрочем, в информационной политике ФПА встречались и более явные «проколы». Например – попытка автоматической накрутки позитивных реакций к постам в телеграм-канале [166]. Были и случаи курьезных высказываний. Так, например, Президент Адвокатской палаты Калининградской области Евгений Галактионов в одном из своих выступлений в СМИ заявил, что для адвокатской палаты «количество приходящих всегда должно быть больше количества уходящих», иначе «у нас не будет денег на учебу, на проведение мероприятий, не будет денег на организацию всего нашего адвокатского сообщества» [167], чем фактически подтвердил доводы противников «адвокатской монополии» об экономическом подтексте действий ФПА и адвокатских палат, активно участвующих в продвижении законопроекта об «адвокатской монополии».

Адвокат Генри Резник в рамках мероприятий по продвижению «адвокатской монополии» обвинил ее противников в демагогии и популизме и поблагодарил министра юстиции Константина Чуйченко за подготовку законопроекта, добавив, что его благодарность «дорогого стоит», ведь исходит от него, от «правозащитника», при этом пытаясь убедить присутствующих, что инициатива исходила не от Минюста: «Первое. Кому нужен этот законопроект? Ошибочно было бы считать, что это продукт творчества Минюста. В последнее время абсолютно неожиданно пришел новый министр и решил: давайте-ка объединим судебное представительство на базе адвокатуры – и ничего подобного. Десять лет разрабатывалась программа юстиции. Десять лет. Менялось руководство Министерства юстиции. Существовала рабочая группа, в которую входили адвокаты. Я, грешный, входил в нее, и Пепеляев, и Буробин». Также он заявил, что документ нужно принять в первом чтении, а поправки, если потребуется, внести потом – «во втором», пытаясь таким образом успокоить сомневающихся. Единственный момент в законопроекте, который вызывает у него недовольство, – это положение, позволяющее Минюсту вмешиваться в работу адвокатских палат, включая возможность отстранения их руководства; он сравнил это с «отделением мух от котлет» [168].

Президент ФПА Светлана Володина в ходе мероприятий по обсуждению законопроекта об «адвокатской монополии» пыталась представить ее не как насильственное вытеснение свободных юристов с рынка, а как некий естественный и желательный процесс вхождения в адвокатуру – условный «брак по любви». По ее логике, речь идет не о запрете профессии для судебных представителей, а о переводе их в более правильную, организованную и этически стандартизированную форму профессиональной деятельности. Она также возражала критикам тем, что адвокатура якобы открыта для вступления, а значит говорить о «лишении профессии» некорректно. Кроме того, в ее позиции содержится мысль о том, что единый профессиональный статус, общие стандарты, дисциплинарный контроль и корпоративная организация должны повысить качество юридической помощи и доверие к судебному представительству. Критика законопроекта подается Светланой Володиной как преувеличенная, эмоциональная и не учитывающая интересы граждан и самой профессии. Между тем, очевидно, что для огромного числа практикующих юристов переход в адвокатуру не будет свободным выбором: если их фактически лишают права профессионально представлять доверителей в судах вне адвокатского статуса, то это уже не «любовь», а принуждение. Формальная возможность вступления в адвокатуру не отменяет существа проблемы, потому что речь идет не о добровольном расширении возможностей, а о нормативном вытеснении всех иных форм юридической профессии из ключевой части рынка. В этой логике возражение Володиной о том, что «никого не лишают профессии», является словесной подменой: юристу могут не запретить называться юристом, но у него отнимут основную профессиональную функцию – судебное представительство. Сама по себе корпоративизация не доказывает роста качества, зато создает дополнительные риски зависимости, дисциплинарного давления и административного контроля. Иначе говоря, обещание «более высокого уровня профессии» у Светланы Володиной строится на предпосылке, которая не является доказанной: усиление корпоративного фильтра может не улучшить правовую помощь, а лишь сделать профессию менее свободной и более управляемой. Вместо содержательного ответа на ключевые претензии – о конкуренции, свободе профессии, риске дисциплинарного произвола, зависимости адвокатуры от ее руководящих органов – Светланой Володиной используется смягчающая риторика о профессиональном единстве, цивилизованном рынке и заботе о гражданах. Поэтому ее возражения являются не опровержением критики по существу, а лишь попыткой представить принудительную перестройку рынка юридической помощи в более привлекательном и безобидном виде [169, 170].

2.5.    Монополистическая телега впереди юридической лошади: кто это начал?

В ноябре 2025 г. ФПА, не дожидаясь принятия законопроекта «об адвокатской монополии», фактически начала имплементационную кампанию для не принятых еще положений предполагаемого закона.

Так, Комиссия по этике и стандартам ФПА разъяснила, как будет учитываться стаж работы по юридической специальности для будущих адвокатов, которые работают как индивидуальные предприниматели или самозанятые. Разъяснение вызвано вопросами о том, можно ли включать в стаж работу помощником адвоката до получения высшего юридического образования и деятельность индивидуальных предпринимателей или самозанятых лиц, основной деятельностью которых является оказание юридических услуг. ФПА решила, что будет требовать от юристов, принудительно инкорпорируемых в адвокатуру, подтвердить, что они вели юридическую практику не менее двух лет, и дополнительно – что эта деятельность велась по собственноручно заранее разработанному и утвержденному регламенту.

Для зачета стажа претендент также должен предоставить подтверждение регистрации деятельности – выписку из ЕГРИП с кодом ОКВЭД 69.10 или справку о постановке на учет как самозанятого; документы, подтверждающие юридическую практику – копии судебных актов, где он выступал в качестве представителя за период не менее двух лет; подтверждение уплаты страховых взносов на обязательное пенсионное страхование. Юрист Екатерина Гуленкова, которая активно выступает против законопроекта об «адвокатской монополии», в связи с этими требованиями отметила, что они выглядят практически невыполнимыми. По сути, претендент должен заранее «сам себе прописать правила» работы, а затем доказать, что два года строго следовал им. Кроме того, остается непонятным, как требование о пенсионных взносах будет применимо к самозанятым [171] (которые их не уплачивают).

28 октября 2025 г. была опубликована информация о том, что Совет ФПА рекомендовал адвокатским палатам регионов установить вступительный взнос на уровне 8-кратного минимального размера оплаты труда в соответствующем регионе [172]. Сведения о том, сделали ли это палаты, не сообщаются. Судя по всему – нет.

21 ноября 2025 г. появилась информация о том, что «в основе пояснительной записки к обсуждаемому законопроекту Министерства юстиции Российской Федерации о профессионализации судебного представительства на основе адвокатуры лежит исследование качества оказания юридических услуг, проведенное Минюстом России совместно с Роспотребнадзором, прокуратурой и профессиональным сообществом», а также о том, что эта информация была озвучена сотрудниками Минюста. Сведений об опубликовании этого исследования или его конкретных результатах, представленных общественности, обнаружить не до настоящего времени не удалось [173].

Кратко описанные выше информационная и преждевременная имплементационная кампании ФПА привели к формированию у большинства представителей юридического сообщества мнения о том, что заявления отдельных представителей высшего руководства ФПА и адвокатских палат показывают, что они не являются носителями высоких моральных стандартов, поскольку ими поддерживается антиправовая система мер по дискриминации новых потенциальных членов корпорации и внутрикорпоративным репрессиям, а на уровне руководства ФПА и адвокатских палат имеет место глубокое пренебрежение к основам правовой системы страны в целом [174].

Введение «адвокатской монополии» и принудительное установление вступительных взносов для почти полумиллиона свободных юристов создают колоссальный финансовый пул для ФПА и региональных адвокатских палат, исчисляемый десятками миллиардов рублей. И именно этот фискальный мотив обусловливает рентно-ориентированное поведение ФПА и региональных корпоративных элит, представляющих органы управления адвокатскими палатами. Кроме того, в результате проведенных исследований было выявлено, что доступ к правосудию даже без введения «адвокатской монополии» в России остается неравным по причине достаточно высоких ставок адвокатского гонорара, рекомендованных адвокатскими палатами. При доступной средней стоимости консультаций полноценное ведение дела в суде обходится «среднему потребителю» дороже месячного дохода в большинстве регионов, превращая юридическую помощь в фактически недоступную услугу [175, 176].

2 декабря 2025 г. ФПА РФ обнародовала идею о необходимости принудительного введения специализации в адвокатуре России [177–179]. Эта идея противоречит международным стандартам, Конституции РФ и Закону, поскольку подрывает универсальный характер статуса адвоката и ограничивает его профессиональную независимость. В руках ФПА специализация может превратиться в инструмент корпоративного контроля, при котором адвокатов будут фактически делить на «допущенных» и «недопущенных» к определенным категориям дел. Такая модель не расширяет гарантии качества юридической помощи, а наоборот, создает риски дискриминации внутри профессии и ослабления права доверителя свободно выбирать защитника. Эта инициатива связана с более широкой тенденцией усиления административного влияния ФПА на адвокатское сообщество, в связи с чем навязываемая специализация может стать еще одним шагом к ограничению автономии российской адвокатуры [180]. Результаты проведенного ФПА опроса показали, что 69, 4 % от общего числа опрошенных высказались против введения специализации в адвокатуре [181], что, однако, не положило конец идеям руководства ФПА о принудительном введении специализации адвокатов.

2.6.    Антиадвокатская схема

Судя по всему, сотрудники Минюста настолько переняли у должностных лиц ФПА идеи имплементации еще не принятого закона, что разработали и успешно реализовали прорывной план, который следует поименовать «судебной 50

схемой произвольного прекращения статуса адвоката» [182].

Как показывают обстоятельства дела, первоначально предложенная в законопроекте об «адвокатской монополии» судебная схема прекращения статуса адвоката в деле адвокатов Алексея Басистова, Дмитрия Проводина и Юлия Тая на практике была применена в упрощенном виде, а именно с исключением из первоначального замысла архитекторов «адвокатской монополии» стадии обжалования Минюстом решения Совета адвокатской палаты субъекта Российской Федерации в ФПА.

Судя по обстоятельствам дела, на практике сотрудники Минюста решили просто избавиться от ФПА и ее сотрудников как от ненужных посредников в приводном ремне выстроенного механизма произвольного прекращения статуса адвоката по желанию должностных лиц государственного органа. Поэтому при реализации операции по прекращению статуса адвокатов они лишь несколько упростили изначально предполагаемую трехзвенную схему «адвокатская палата – ФПА – суд» до более удобоваримой двухзвенной: «адвокатская палата – суд».

Расчет сотрудников Минюста был сделан и на скорость реакции, а именно на то, чтобы сотрудники ФПА просто не успели среагировать. Применение не предусмотренного законом механизма прекращения статуса адвоката по решению суда произошло практически молниеносно: с момента принятия искового заявления к рассмотрению до его быстрого рассмотрения судом по существу в одном заседании прошло всего-навсего девять дней, что каждому юристу и адвокату, знакомому с истинной картиной скорости рассмотрения дел в судах г. Москвы покажется, мягко говоря, не просто быстрым, а сказочно быстрым.

Кроме того, в ведущих СМИ в отношении преследуемых адвокатов была организована фактически диффамационная кампания с публикацией множества однообразных информационных сообщений представляющих собой, по сути, копию информационного материала судебной пресс-службы [183–191].

Из обстоятельств дела следует, что расчет сотрудников Минюста оправдался. Против рассмотрения дела судом ФПА и ее представители превентивно не выступили, а первая информация о судебном деле и происходящем процессе была опубликована на сайте принадлежащего ФПА СМИ всего за четыре часа до начала рассмотрения дела по существу [192]. Первая реакция Президента ФПА Светланы Володиной также впервые была опубликована лишь после процесса [193, 194]. Информация об участии представителей ФПА в процессе не публиковалась.

Против молниеносной атаки на адвокатуру успели выступить против лишь общественные организации адвокатов и юристов [195], сами преследуемые адвокаты [196] и их представители, а также представители адвокатской палаты, принявшие участие в судебном заседании [197, 198].

Не предусмотренную законом «схему» должностным лицам Минюста удалось реализовать при помощи Хамовнического районного суда г. Москвы, уже неоднократно запятнавшего себя в деле подавления независимой адвокатуры [199– 200].

Итак, решение суда по делу адвокатов Юлия Тая, Алексея Басистова и Дмитрия Проводина, статус которых был прекращен по теперь уже, безусловно, знаковому решению суда, было принято 10 апреля 2026 года [201–204].

• 3.    Судебное решение по делу трех адвокатов: антология бесправия.

  • 3.1.    Неправильное применение норм материального права.

    • 3.1.1.    Действие суда за рамками норм материального права, превышение судом своих полномочий и узурпация им исключительной компетенции адвокатской палаты.

Анализ текста судебного решения с учетом описания обстоятельств судебного разбирательства приводит к выводу о том, что оно является незаконным, необоснованным и подлежит отмене, поскольку суд допустил существенные нарушения норм материального и процессуального права.

В материалах опубликованной к настоящему времени судебной практики прослеживается вполне понятная, соответствующая законодательству позиция, согласно которой Закон императивно устанавливает, что статус адвоката прекращается лишь по решению совета адвокатской палаты.

В соответствии с п. 2 ст. 17 Закона, статус адвоката может быть прекращен исключительно по решению совета адвокатской палаты, членом которой является адвокат, на основании заключения квалификационной комиссии.

Московский городской суд в апелляционном определении от 8 сентября 2015 г. по делу № 3332354 со ссылками на ст. 16 и 17 Закона, принимая решение по иску гражданина к адвокату, указал, что «законом строго урегулирован порядок прекращения статуса адвоката, при этом решение данного вопроса не отнесено к компетенции суда» [205, 206].

Шестой кассационный суд общей юрисдикции в определении от 23 августа 2024 г. по делу № 88-18088/2024, рассматривая дело, в рамках которого решением Совета Адвокатской палаты Ульяновской области от 25 сентября 2023 г. дисциплинарное производство в отношении адвоката было прекращено, а Управление Министерства юстиции Российской Федерации по Ульяновской области обратилось в суд, не согласившись с заключением квалификационной комиссии от 4 сентября 2023 г. и решением Совета Адвокатской палаты Ульяновской области от 25 сентября 2023 г., согласился с решением суда первой инстанции, прекратившего производство по делу, с чем согласился и суд апелляционной инстанции.

Кассационный суд указал, что «суд апелляционной инстанции, исходил из того, что Управление Министерства юстиции Российской Федерации по Ульяновской области не вправе оспаривать заключение квалификационной комиссии и решение Совета Адвокатской палаты Ульяновской области. Судья Шестого кассационного суда общей юрисдикции полагает такие выводы судов предыдущих инстанций правомерными, основанными на правильно установленных обстоятельствах, верном толковании норм права». Суд также отметил, что «Пунктом 2 статьи 25 Кодекса профессиональной этики адвоката (принят Всероссийским съездом адвокатов 31 января 2003 г.) предусмотрено, что решение Совета адвокатской палаты по дисциплинарному производству может быть обжаловано адвокатом, привлеченным к дисциплинарной ответственности, в месячный срок со дня, когда ему стало известно или он должен был узнать о состоявшемся решении. Таким образом, право обжалования решения совета адвокатской палаты по дисциплинарному производству предоставлено законодательством исключительно адвокату, в отношении которого принято такое решение. Ни положения Федерального закона от 31 мая 2002 г. № 63-ФЗ, ни положения Кодекса профессиональной этики адвоката не предусматривают права государственного органа, внесшего представление о привлечении адвоката к дисциплинарной ответственности, на обжалование заключения квалификационной комиссии и решения совета адвокатской палаты о прекращении дисциплинарного производства в судебном порядке». Более того, суд отметил, что «Доводы кассационной жалобы о наличии у Управления Министерства юстиции Российской Федерации по Ульяновской области права и полномочий на обращение в суд с данным иском, в том числе со ссылками на обращение в суд в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, охраняемых законом интересов общества и государства, обеспечения верховенства закона, а также суждения заявителя кассационной жалобы о том, что заявленный спор подлежит рассмотрению по правилам Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации, основаны на неверном, ошибочном толковании норм материального и процессуального права, а потому не влекут отмену обжалуемых судебных постановлений. Более того, указанные выше доводы приводились заявителем ранее, являлись предметом исследования судов предыдущих инстанций, были обоснованно отклонены по мотивам, изложенным в судебных постановлениях, по существу направлены на иное толкование норм материального и процессуального права» [207].

Судебная коллегия по гражданским делам Второго кассационного суда общей юрисдикции в деле № 8Г-30021/2022, по иску адвоката о восстановлении статуса, указала, что «установление оснований, поводов и порядка привлечения адвоката к дисциплинарной ответственности прямо отнесено законодателем к компетенции органов адвокатского сообщества (подпункт 9 пункта 3, пункт 7 статьи 31 и пункт 7 статьи 33 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации»), что вызвано необходимостью соблюдения принципов независимости и самоуправления адвокатуры, а также тем, что предполагается более полное и четкое регулирование вопросов адвокатской деятельности самим адвокатским сообществом», что «установление наличия и характера корпоративного проступка является исключительной компетенцией органов адвокатского сообщества и в этом качестве не подлежит и не может подлежать судебному контролю на предмет соответствия закону», а также что «суд не должен принимать на себя функции уполномоченного законодателем другого органа, в ведении которого находится принятие решения о наличии или об отсутствии в действиях адвоката дисциплинарного проступка. Такой вопрос не может быть разрешен иначе, чем органами адвокатской палаты» [208].

В кассационном определении Судебной коллегии по административным делам Верховного Суда РФ от 30 августа 2023 г. № 70-КАД23-2-К7 относительно принадлежности установленных законом полномочий на прекращение статуса адвоката отмечено следующее: «представление территориального органа юстиции в отношении адвоката является основанием для вынесения рас- 52

поряжения о возбуждении дисциплинарного производства. Однако оценка достаточности доказательств и обоснованности выдвинутых обвинений в отношении адвоката предоставлены квалификационной комиссии и Совету адвокатской палаты, членом которой является адвокат. Окончательное решение по рассмотрению дисциплинарных производств в отношении адвокатов принимает Совет адвокатской палаты субъекта Российской Федерации, тогда как представление является формой реагирования уполномоченного органа на допущенные, по его мнению, нарушения в деятельности адвоката, которое адресуется органу адвокатского сообщества для принятия решения в пределах его компетенции… Контрольно-надзорные полномочия в сфере адвокатуры реализуются территориальными органами юстиции посредством внесения в адвокатские палаты субъектов Российской Федерации представлений о возбуждении дисциплинарного производства о прекращении статуса адвоката или применении к адвокату иных мер дисциплинарного воздействия за неисполнение или ненадлежащее исполнение адвокатом своих профессиональных обязанностей, а также нарушение правил поведения при осуществлении адвокатской деятельности. Приведенные полномочия территориального органа юстиции закреплены в пунктах 6 и 7 статьи 17 Федерального закона об адвокатской деятельности и адвокатуре и пункте 41 Положения об Управлении Министерства юстиции Российской Федерации по субъекту (субъектам) Российской Федерации, утвержденного приказом Министерства юстиции Российской Федерации от 3 марта 2014 года № 26 … Как предписано статьей 18 Кодекса этики адвокатов, меры дисциплинарной ответственности применяются только в рамках дисциплинарного производства в соответствии с процедурами, предусмотренными разделом вторым названного кодекса, определяющим основы дисциплинарного производства. Применение к адвокату мер дисциплинарной ответственности, включая прекращение статуса адвоката, является предметом исключительной компетенции Совета соответствующей адвокатской палаты субъекта Российской Федерации» [209].

Конституционный Суд РФ в Определении от 02 октября 2019 г. № 2658-О указал, что «Органом, уполномоченным рассматривать жалобы на действия (бездействие) адвокатов, является адвокатская палата субъекта Российской Федерации в лице квалификационной комиссии, к полномочиям которой относится дача заключения о наличии или отсутствии в действиях (бездействии)

адвоката нарушений, о неисполнении или ненадлежащем исполнении им своих обязанностей; при этом в порядке, предусмотренном Кодексом профессиональной этики адвоката, и при наличии допустимого повода президент адвокатской палаты возбуждает дисциплинарное производство (статья 22, подпункт 9 пункта 3 и пункт 7 статьи 31, пункты 1 и 7 статьи 33 Федерального закона … Установление оснований, поводов и порядка привлечения адвоката к дисциплинарной ответственности прямо отнесено законодателем к компетенции органов адвокатского сообщества (подпункт 9 пункта 3, пункт 7 статьи 31 и пункт 7 статьи 33 Федерального закона… что вызвано необходимостью соблюдения принципов независимости и самоуправления адвокатуры, а также тем, что предполагается более полное и четкое регулирование вопросов адвокатской деятельности самим адвокатским сообществом (определения Конституционного Суда Российской Федерации от 1 марта 2007 года № 293-О-О и от 13 октября 2009 года № 1302-О-О). Оспариваемые законоположения не препятствуют лицу, статус адвоката которого прекращен, в судебной защите своих прав, нарушенных решением совета адвокатской палаты о прекращении статуса адвоката» [210].

Вышеизложенное, а также содержание Закона, приводит к выводу о том, что согласно пункту 2 статьи 17 Закона, прекращение статуса адвоката является исключительной компетенцией совета адвокатской палаты, который принимает такое решение на основании заключения квалификационной комиссии, что, в свою очередь, предполагает возможность принятия такого решения только в рамках дисциплинарного производства.

В деле адвокатов Юлия Тая, Алексея Басистова и Дмитрия Проводина адвокатская палата рассмотрела представление Минюста и вынесла решение, в то время как суд, удовлетворяя исковое заявление, отменил это решение и сам прекратил статус этих адвокатов, приняв решение, полностью противоречащее ранее устоявшейся в практике и соответствующей закону позиции.

Удовлетворяя требование истца о непосредственном прекращении статуса адвокатов, суд первой инстанции грубо нарушил нормы материального права и вышел за пределы своих полномочий.

Хамовнический районный суд г. Москвы обосновывая решение о прекращении статуса адвоката, утверждает, что «право адвокатуры действовать на основе принципов законности, независимости, самоуправления, корпоративности, само по себе не является безусловным и не может ограничивать возможности Министерства юстиции реагировать на явное злоупотребление правом со стороны профессионального сообщества адвокатов (адвокатских палат, советов и т.д.). При этом праву Минюста России вносить представление о прекращении статуса адвоката в адвокатскую палату, членом которой является адвокат, должно корреспондировать право обжалования принятых по результатам рассмотрения представления решений, прямо противоречащих действующему законодательству. Иное противоречило бы положениям части 1 и 2 статьи 46 Конституции Российской Федерации во взаимосвязи с частью 1 статьи 19, закрепляющих равенство всех перед законом и судом, указывающих на то, что конституционное право на судебную защиту предполагает не только право на обращение в суд, но и возможность получения реальной судебной защиты в форме эффективного восстановления нарушенных прав и свобод в соответствии с законодательно закрепленными критериями».

Хамовнический районный суд г. Москвы в своем решении также указал, что «Задачей реализации органом юстиции такого рода контрольных полномочий в сфере адвокатуры является обеспечение всестороннего рассмотрения действия (бездействия) адвоката, имеющего признаки проступка, влекущего либо способного повлечь в силу закона применение к адвокату мер ответственности вплоть до лишения его статуса адвоката, на предмет соответствия таких признаков фактическим обстоятельствам и применения при наличии оснований соответствующих мер ответственности по решению органов адвокатского сообщества. Между тем, формальное рассмотрение Адвокатской палатой … представления Главного управления Министерства юстиции Российской Федерации по Москве без надлежащей оценки представленных доказательств необходимости применения положений подпункта 7 пункта 2 статьи 17 Федерального закона от 31 мая 2002 года № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» лишили административного истца, выступающего в защиту неопределенного круга лиц, а соответственно действующего в интересах публичного порядка, возможности реализовать возложенные на него Указом Президента Российской Федерации от 13 января 2023 года № 10 полномочия по контролю деятельности адвокатуры и предотвращения нарушений конституционных прав на судебную защиту, на квалифицированную юридическую помощь (статьи 46, 48 Конституции Российской Федерации), в связи с чем суд приходит к выводу, что Главное управление Министерства юстиции Российской Федерации по Москве вправе выносить вопрос о прекращении статуса адвоката на рассмотрение суда, а суд в интересах государства (публичного порядка) принимать решения по существу заявленных требований».

Применяя концепцию защиты «публичного порядка» и ссылаясь на недопустимость «явного злоупотребления правом» со стороны органов адвокатского самоуправления, суд фактически предпринял попытку обойти императивные нормы специального закона с помощью аналогии и общих принципов публично-правового спора. Однако данная логика является порочной с точки зрения теории права. Закон содержит исчерпывающий перечень субъектов, уполномоченных лишать статуса адвоката. Императивные нормы, регулирующие специальные статусные вопросы, не подлежат расширительному толкованию или преодолению через абстрактные категории «публичного интереса». Более того, истинный публичный интерес в правовом государстве заключается именно в строгом соблюдении установленной законом процедуры, гарантирующей независимость института адвокатуры, а не в узурпации судом дискреционных полномочий Совета палаты под предлогом борьбы со злоупотреблениями.

Хамовнический районный суд г. Москвы в своем решении указал, что «Доводы административных ответчиков о том, что право на принятие решения о прекращении статуса адвоката допускается исключительно по решению совета адвокатской палаты, членом которой является адвокат, в связи с чем не может быть предметом рассмотрения суда общей юрисдикции, являются ошибочными. Ценность права на судебную защиту как важнейшей конституционной гарантии всех других прав и свобод обусловлена особым местом судебной власти в системе разделения властей и ее прерогативами по осуществлению правосудия, предопределенными статьями 10, 11 (часть 1), 18, 46 (части 1 и 2), 118, 120 (часть 1), 125, 126 и 128 (часть 3) Конституции Российской Федерации. Именно судебная власть, предназначенная к тому по своей природе, играет решающую роль в государственной защите прав и свобод человека и гражданина, и именно суд окончательно разрешает спор о праве, чем предопределяется значение судебных решений как правовых актов, выносимых именем Российской Федерации и имеющих общеобязательный характер. Раскрывая содержание права на судебную защиту как одного из основных неотчуждаемых прав человека и в то же время как гарантии и средства обеспечения всех других прав и свобод, Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно отмечал, что данное право предполагает наличие конкретных институциональных и процессуальных механизмов, которые позволяли бы реализовать его в полном объеме и обеспечить эффективное восстановление в правах посредством правосудия, отвечающего требованиям справедливости, не нарушая при этом надлежащий баланс между частными и публичными интересами. Суд также считает необходимым отметить, что Адвокатская палата ... при рассмотрении представления Главного управления Министерства юстиции Российской Федерации по Москве от 07 октября 2025 года № 77/08-43271/25 и ходатайства от 29 января 2026 года высказала свою четко выраженную позицию по дисциплинарному производству в отношении адвокатов …, отказав в прекращении их статуса адвоката. Соответственно, в данном случае суд окончательно разрешая возникший спор, считает возможным принять соответствующее решение по существу заявленного требования».

Однако данные выводы суда не основаны на законе и ошибочны, поскольку при отсутствии материально-правовой нормы суд не вправе принимать решение, отнесенное к компетенции другого субъекта права (адвокатской палаты), иначе нарушается принцип разделения функций в механизме правоприменения. В силу действующего законодательства судебный контроль в сфере адвокатуры возможен только за законностью решения совета о прекращении статуса адвоката при несогласии адвоката с прекращением его статуса, но никак не вместо него, причем по требованию государственного органа.

Действительно, независимость адвокатуры не является безусловной. В ходе ранее проведенных исследований установлено, что независимость адвокатуры представляет собой обеспеченное на уровне закона правовое состояние адвокатов, органов корпоративного управления адвокатурой и адвокатских образований, при котором они наделены исключительным правом в решении вопросов самоуправления, саморегуляции и экономической самостоятельности. При этом принцип независимости адвокатуры не означает ее абсолютной независимости, поскольку этот принцип ограничен сущностным содержанием принципа законности. Принцип независимости адвокатуры не имеет нормативного закрепления в законе в части разграничения полномочий по управлению адвокатурой между государством и адвокатурой, что делает возможным произвольное изменение и (или) применение закона, а также произвольное толкование закона в части содержания этого принципа.

Принципом адвокатуры применительно к адвокату является не «независимость», а профессиональная самостоятельность (автономность). Принцип независимости адвокатуры в законодательстве и практике его применения находит двоякое содержание, состоящее в обеспечении организационно-правовых и экономико-правовых гарантий независимости адвокатских образований и органов корпоративного управления адвокатурой, которые также призваны обеспечивать независимость адвоката. Элементами контроля и надзора за организацией и деятельностью адвокатуры, в силу положений законодательства не нарушающими принцип независимости адвокатуры, является установленная законом деятельность следующих государственных органов: суда, Министерства юстиции Российской Федерации и его территориальных органов, законодательного (представительного) органа государственной власти субъекта РФ, Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации, Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации (участие представителей в составе КЭС ФПА РФ). Соответствующая требованиям закона деятельность государственных органов (в первую очередь Следственного комитета РФ) в пределах их полномочий, направленная на раскрытие и расследование преступлений, совершаемых адвокатами, в том числе адвокатами, которые являются членами органов корпоративного управления адвокатурой, не может быть признана посягательством на независимость адвокатуры [211].

Однако из верной посылки суд делает неверный вывод, потому что ограничение независимости сущностным содержанием принципа законности не допускает вмешательства суда в правовое положение адвоката в рамках предложенного Минюстом правового механизма. Причина неверного вывода суда – в заложенных в текст решения логических несовместимостях.

В данном случае, согласно резолютивной части судебного решения, прекращающего статус адвоката вместо Совета адвокатской палаты, мы имеем дело не с контролем, а с выходящим за рамки закона замещением компетенции.

Поскольку Хамовнический районный суд г. Москвы удовлетворяя исковое заявление Минюста, действовал в условиях отсутствия материально-правовой нормы, предусматривающей соответствующее его полномочие, то есть фактически за рамками установленных законом полномочий, присвоив себе отсутствующие у него полномочия органа адвокатского самоуправления и подменяя собой этот единственный установленный Законом орган (Совет Адвокатской палаты г. Москвы), правомочный рассматривать дисциплинарное дело по существу и принимать по нему решение в виде прекращения статуса адвоката, принятое им решение является незаконным.

В силу положений Закона Хамовнический районный суд г. Москвы, рассматривавший и разрешивший административное дело, не наделен полномочиями самостоятельно осуществлять в отношении адвоката дисциплинарное производство, приостанавливать, а тем более прекращать статус адвоката.

В силу положений Закона в компетенции суда относительно решения Совета адвокатской палаты о прекращении статуса адвоката имеется единственная задача – проверить законность решения совета адвокатской палаты на основании искового заявления адвоката о прекращении его статуса, но никак не полномочие принять новое решение о прекращении статуса адвоката по существу дисциплинарного дела, возбужденного по административному иску государственного органа в лице Минюста.

• 3.1.2.    Ошибочное толкование судом положений Закона о возможности прекращения статуса адвоката за выезд или длительное пребывание за границей.

Из содержания правовой нормы, изложенной в подпункте 7 пункта 2 статьи 17 Закона, следует, что для применения мер воздействия к адвокату, вопреки выводам суда, требовалось исследовать причины выезда адвоката за пределы РФ, цели выезда, длительность и наличие уважительных причин. Кроме того, само по себе нахождение за границей не является дисциплинарным проступком. Суд же, принимая решение по делу, установил, что формальное наличие критерия пребывания адвокатов за пределами РФ без надлежащего учета иных предусмотренных законом обстоятельств уже является основанием для прекращения статуса.

Суд в своем решении указал, что «поскольку необходимость применения положений подпункта 7 пункта 2 статьи 17 Федерального закона от 31 мая 2002 года № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в РФ» и прекращения статуса адвоката, была подтверждена представленными административным истцом доказательствами» а «при рассмотрении дисциплинарного производства Адвокатской палатой Москвы не были учтены все существенные по делу обстоятельства, надлежащая оценка причин нахождения … за пределами Российской Федерации не дана, требования Министерства юстиции по существу разрешены не были. Учитывая изложенное, решение Совета Адвокатской палаты г. Москвы от 29 января 2026 года № 2, принятое по дисциплинарному делу в отношении адвокатов … является незаконным и подлежит отмене».

В обоснование этого вывода суд указал, что «согласно буквальному толкованию положений подпункта 7 пункта 2 статьи 17 Федерального закона от 31 мая 2002 года № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» выезд адвоката на постоянное место жительства либо на срок более года за пределы Российской Федерации, за исключением такого выезда по уважительным причинам, является самостоятельным основанием для прекращения его статуса безотносительно наличия или отсутствия в его действиях (бездействии) фактов нарушения профессиональных обязанностей или решений органов адвокатского самоуправления. Предусмотренная законодателем дискреция, позволяющая совету адвокатской палаты оценивать уважительность причин выезда адвоката за пределы России, не связана с осуществлением адвокатом своих профессиональных обязанностей».

Суд также отметил, что «обстоятельства выезда и факт нахождения адвокатов … за пределами Российской Федерации более года без уважительных причин нашли свое подтверждение в ходе рассмотрения дела, что является достаточным основанием в силу положений подпункта 7 пункта 2 статьи 17 Федерального закона от 31 мая 2002 года № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» для прекращения статуса адвоката, суд считает, что требования административного истца в указанной части также подлежат удовлетворению».

Однако очевидно, что судом неверно истолкован подпункт 7 пункта 2 статьи 17 Закона, поскольку из содержания данной статьи следует, что она предусматривает обязательную оценку обстоятельств, включая оценку наличия уважительных причин для нахождения за пределами Российской Федерации.

Поскольку суд исходил из собственного неверного понимания содержания применяемой для обоснования прекращения статуса адвокатов нормы Закона, им не был осуществлен надлежащий учет фактических обстоятельств дела, которые должны устанавливаться при решении вопроса о прекращении статуса адвоката в соот- 56

ветствии с положениями Закона. Из текста решения суда следует, что он ограничился данными МВД о пересечении границы, но не исследовал причины проживания адвокатов за границей. В решении суда, кроме того, отсутствует анализ того, почему доводы адвокатов об уважительных причинах выезда не были приняты во внимание.

При этом перечень уважительных причин в Законе является открытым, а в ходе дисциплинарного производства сторона защиты указывала, что выезд обусловлен реальными угрозами жизни, свободе и здоровью, связанными с профессиональной и правозащитной деятельностью адвокатов. С правовой точки зрения, если государство в лице правоохранительных органов не способно обеспечить безопасность адвоката (а нападения на адвокатов, как мы видим, стали системой, и при этом имел место факт нападения на одного партнеров адвокатов в связи с их совместной деятельностью что было документально подтверждено в рамках рассмотрения дисциплинарного дела), то вынужденный отъезд из страны с целью защиты фундаментального права на жизнь (ст. 20 Конституции РФ) и личную неприкосновенность (ст. 22 Конституции РФ) образует классическое состояние крайней необходимости (ст. 39 УК РФ). Спасение собственной жизни, здоровья и свободы от внесудебных расправ и политически мотивированного преследования априори является «уважительной причиной». Ожидать от адвоката, скрывающегося от насилия, предоставления формальных справок о «лечении или обучении» – значит доводить правовой формализм до абсурда. Однако из решения следует, что суд не дал надлежащей оценки доказательствам, представленным в дисциплинарном производстве, и необоснованно не учел уважительные причины нахождения адвокатов за пределами России.

Следует рассмотреть позицию Министерства юстиции и суда, послужившую формальным поводом для столь радикального решения. Минюст настаивал, а суд согласился с тем, что Совет палаты подошел к рассмотрению представления сугубо формально, проигнорировав объективные данные МВД о длительном нахождении адвокатов за рубежом и немотивированно признав причины выезда уважительными без исследования всех доказательств. Действительно, если Совет палаты уклонился от полного и всестороннего исследования доводов уполномоченного органа, это может свидетельствовать о процедурном нарушении со стороны органа корпоративного управления. Однако, даже если презюмировать факт формального подхода Совета к представлению Минюста, надлежащим способом судебного реагирования – при условии признания за государственным органом права на иск – стала бы отмена решения Совета с направлением дисциплинарного дела на новое рассмотрение в палату. Суд же, подменив собой квалификационную комиссию и Совет, вышел далеко за пределы устранения возможных формальных нарушений палаты. Что касается оценки «уважительности» причин судом, то она свелась к полному игнорированию доводов защиты о реальных угрозах жизни и здоровью адвокатов, что демонстрирует откровенно антиадвокат-ский уклон правоприменения.

3.2.    Процессуальные нарушения.

Описание процесса рассмотрения административного искового заявления Минюста Хамовническим районным судом г. Москвы, подробно изложенное в ряде опубликованных материалов [212–214], дает весьма детальное представление о наличии в действиях суда грубых процессуальных нарушений.

• 3.2.1.    Нарушение принципа гласности и открытости судебного разбирательства (ст. 11 КАС РФ).

• 3.2.2.    Нарушение права на справедливое судебное разбирательство и ограничение права на защиту (ст. 14 КАС РФ).

3.2.3.    Неправомерное применение мер предварительной защиты (ст. 85 КАС РФ).

• 3.2.4.    Нарушение правил о виде судопроизводства (подмена ГПК РФ при помощи КАС РФ).

• 3.2.5.    Нарушение принципа состязательности и процессуального равноправия сторон и необоснованный отказ в удовлетворении ходатайств.

Суд де-факто провел заседание в закрытом режиме, не вынеся об этом мотивированного определения. Недопуск публики под лукавым предлогом «отсутствия мест», отказ пристава впустить желающих слушать дело стоя, избирательный допуск прессы (лишь 3 издания), а также незаконный запрет производить фото- и видеосъемку в коридорах суда грубейшим образом извращают принцип гласности правосудия . Присутствие же в зале приставов в балаклавах, ведущих несанкционированную съемку участников на личный смартфон, создает атмосферу психологического давления и запугивания.

Предоставление стороне защиты всего 40 минут на ознакомление с двумя томами дела (включая 80 страниц новых приобщенных материалов) и последующий немотивированный отказ в отложении заседания является форменным издевательством над процессуальными гарантиями. Представители ответчиков были физически лишены возможности подготовить аргументированную правовую позицию по новым документам.

Удовлетворение ходатайства Минюста о приостановлении статуса адвокатов в качестве обеспечительной меры до рассмотрения дела по существу является вопиющим выходом за рамки закона. Вопросы приостановления статуса императивно отнесены к исключительной компетенции органов адвокатского самоуправления (совета палаты) по закрытому перечню оснований (ст. 16 Закона). Суд, применив такую меру, фактически предрешил исход дела и незаконно лишил адвокатов права на осуществление профессиональной деятельности. Статья 85 КАС РФ допускает подобный порядок лишь в случаях, когда до принятия судом решения по административному делу существует опасность нарушения прав, свобод и законных интересов административного истца или неопределенного круга лиц, в защиту прав, свобод и законных интересов которых подано административное исковое заявление, либо если защита прав, свобод и законных интересов административного истца будет невозможна или затруднительна без принятия таких мер. Из решения суда следует, что в данном деле никаких обстоятельств, свидетельствующих о рисках, указанных в ст. 85 КАС, суду представлено не было и в решении суда они не установлены.

Вместе с тем, необходимо рассмотреть гипотетическую возможность применения судом альтернативных правовых конструкций, таких как признание недействительным ненормативного акта (по аналогии со ст. 13 ГК РФ) или оспаривание решений некоммерческих организаций, наделенных публичными полномочиями (ст. 218 КАС РФ). Теоретически, применение главы 22 КАС РФ действительно допускает судебный контроль за актами адвокатских палат по административным искам лиц, чьи права нарушены. Но фундаментальная ошибка кроется в пределах компетенции суда при вынесении решения по таким делам. Процессуальные механизмы признания акта недействительным позволяют суду лишь констатировать незаконность решения и обязать соответствующий орган устранить допущенные нарушения. Ни ст. 13 ГК РФ, ни ст. 227 КАС РФ не наделяют суд правом самостоятельно принимать позитивное решение по существу вопроса, отнесенного материальным законом к исключительной компетенции органа профессионального самоуправления (в данном случае – выносить акт о прекращении статуса адвоката).

Рассмотрение настоящего дела по правилам КАС РФ является ошибочным. Спор о прекращении статуса адвоката, вытекающий из дисциплинарного производства, носит внутрикорпоративный характер, а не является спором о законности ненормативного правового акта, затрагивающего публичные интересы. Следовательно, дело подлежало рассмотрению в порядке гражданского судопроизводства. Суд необоснованно отказал в удовлетворении соответствующего ходатайства. Отказ судьи в переходе к рассмотрению дела по правилам гражданского судопроизводства прямо противоречит разъяснениям высшей судебной инстанции. Как совершенно справедливо указывал представитель Адвокатской палаты г. Москвы, согласно Постановлению Пленума ВС РФ от 27 сентября 2016 г. № 36, внутрикорпоративные споры между адвокатами и адвокатскими палатами (к которым относятся вопросы прекращения членства и статуса) подлежат рассмотрению в исковом (гражданском) порядке, а не по правилам КАС РФ.

Введение судом абсурдного регламента «один представитель – один вопрос», а также немотивированное снятие судьей вопросов, имеющих ключевое значение для дела (в частности, о полномочиях Минюста прекращать статус напрямую), свидетельствуют о явной обвинительной предвзятости. Audiatur et altera pars (да будет выслушана и другая сторона) – этот древнейший постулат правосудия был попран судом при рассмотрении дела.

Кроме того, суд необоснованно отказал в привлечении в качестве заинтересованных лиц ФПА и центрального аппарата Минюста, что лишило дело всестороннего рассмотрения. Между тем ФПА является органом, полномочия которого в вопросах прекращения статуса адвоката прямо предусмотрены в ст. 35–37 Закона, в связи с чем интересы этой организации непосредственно затрагиваются судебным решением по системообразующему прецеденту. Суд, отказав в привлечении ФПА в качестве заинтересованного лица, нарушил ст. 47 КАС РФ, а также создал условия для оспаривания решения со стороны ФПА как лица, чьи права затронуты судебным актом.

Сторона ответчика, основываясь на ст. 15 КАС, также заявляла обоснованное ходатайство о направлении запроса в Конституционный Суд РФ относительно конституционности примененного толкования ст. 218 КАС РФ во взаимосвязи со ст. 17 Закона. Это ходатайство было отклонено без достаточных оснований. Между тем основания для удовлетворения этого ходатайства у суда имелись, 58

поскольку вопрос о конституционности судебного прекращения статуса адвоката в обход совета палаты непосредственно влияет на реализацию прав и свобод человека и гражданина, закрепленных в Конституции РФ. В свою очередь пп. 7 п. 2 ст. 17 Закона, введенный ФЗ № 83-ФЗ от 22 апреля 2024 г., устанавливает возможность прекращения статуса адвоката в связи с нахождением за пределами России на срок более одного года вводит фактическое ограничение свободы передвижения (ст. 27 Конституции РФ) и права на свободный выбор рода деятельности (ст. 37 Конституции РФ) через угрозу утраты профессионального статуса.

Вопросы о неправовом характере положений пп. 7 п. 2 ст. 17 Закона поднимали «Инициатива 2018» [215, 216] иные организации адвокатов, а также Специальные докладчики ООН [132].

3.2.6.    Использование судом недопустимых доказательств (ст. 61 КАС РФ).

Суд в своем решении указал, что в Главное управление Минюста РФ по Москве поступили сведения из автоматизированных информационных ресурсов МВД России (ИБД-Ф, модуль «Граница») о том, что трое адвокатов выехали за пределы Российской Федерации и не возвращались. Кроме того, как следует из текста решения, 29 января 2026 года Минюст представлял в палату «дополнительные сведения, поступившие в Минюст России из Бюро специальных технических мероприятий МВД России» (БСТМ МВД). Данные сведения были призваны опровергнуть доводы защиты о наличии угрозы жизни и здоровью адвокатов, в частности, о физическом посягательстве на адвоката – партнера, квалифицированного по ст. 116 УК РФ (побои).

В этой связи возникает первый и весьма существенный правовой вопрос: какова природа и законность передачи данных пограничного контроля (модуль «Граница») и данных специальных технических мероприятий в отношении адвокатов в органы юстиции?

Системный анализ показывает, что использование подобных данных свидетельствует о негласном, тотальном контроле за перемещениями адвокатов, что прямо нарушает принцип невмешательства в адвокатскую деятельность, закрепленный в ст. 18 Закона. Кроме того, согласно положениям ст. 8 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» и ст. 450.1 Уголовно-процессуального кодекса РФ, проведение оперативно-розыскных мероприятий в отношении адвоката допускается исключительно на основании предварительного судебного решения и только в рамках уголовного судопроизводства.

Однако судом это не было учтено, и он неправомерно отклонил ходатайство об исключении данных МВД о пересечении границы из числа доказательств, поскольку административным истцом не было представлено документов, санкционировавших проведение оперативно-розыскных мероприятий (наведение справок) в отношении так называемых «специальных субъектов» – адвокатов. Из этого следует, что доказательства – результаты ОРМ в отношении адвокатов были получены без надлежащего судебного решения, что, соответственно, прямо указывает на нарушения положений законодательства об оперативно-розыскной деятельности и уголовно-процессуального законодательства при их получении и использовании. Представленные административным истцом доказательства, таким образом, поражены пороком незаконности с момента их получения и не могли быть использованы в доказывании по делу.

Административный истец не представил суду, а суд не истребовал судебные постановления, разрешающие проведение оперативно-технических мероприятий в отношении адвокатов.

Доказательства, полученные с нарушением федерального закона, не имеют юридической силы и не могут быть положены в основу решения суда (ч. 2 ст. 50 Конституции РФ, ч. 3 ст. 59 КАС РФ). Суд первой инстанции, закрыв глаза на природу этих сведений, фактически легализовал недопустимые доказательства, что делает выводы суда юридически ничтожными, а решение суда – необоснованным.

Все вышеизложенное приводит к выводу о том, что решение Хамовнического районного суда г. Москвы от 10 апреля 2026 года по административному делу № 2а-360/26 в силу ч.3 и ч. 4 ст. 310 КАС РФ является вынесенным с нарушением и неправильным применением норм материального права и норм процессуального права, выводы суда первой инстанции, изложенные в решении суда, не соответствуют обстоятельствам административного дела, ряд установленных судом первой инстанции обстоятельств, имеющих значение для административного дела является недоказанным, вследствие чего необходимо это решение отменить полностью и принять по делу новое решение, которым в удовлетворении административных исковых требований Главного управления Министерства юстиции Российской Федерации по Москве к Адвокатской палате г. Москвы и адвокатам Басистову, Проводину и Таю об отмене решения Совета палаты и прекращении статуса адвокатов следует отказать в полном объеме.

• 4.    Интервью с Михаилом Толчеевым: антология лукавства.

  • 4.1.    Ху из мистер Толчеев?

Михаил Толчеев, как известно, занимает пост первого вице-президента ФПА и одновременно является первым вице-президентом Адвокатской палаты Московской области [217]. Его интервью [218] о деле адвокатов Тая, Басистова и Про-водина мы разберем далее, и для начала отметим, что Михаил Толчеев на самом деле сделал немало как для достижения того состояния глубочайшего кризиса, к которому пришла сегодня российская адвокатура, так и собственно для спутника этого кризиса: антиадвокатского законотворчества и правоприменения, венцом которого стало продвижение законопроекта об «адвокатской монополии».

Он, например, сделал в своем телеграм-ка-нале репост ругательного поста, в котором один из адвокатов, активно поддерживающих ФПА, назвал всех не поддерживающих инициативу введения «адвокатской монополии» «дегенератами» [219–221].

Еще в 2020 г. Михаилу Толчееву были адресованы конкретные вопросы о злоупотреблениях в региональных палатах [200]. Ответа пришлось ждать пять лет. Когда же он соизволил ответить, то вместо конкретики обвинил вопрошающих в «манипуляции» и «голословных обвинениях». Эта реакция представляет собой позицию управленца, чувствующего себя неподотчетным [222].

Михаил Толчеев преуспел и в давней деятельности по активному участию, а позже – и руководству подавлением демократических начал в адвокатуре, в том числе участвовал в преследованиях адвокатов по делу 32-х [199, 200, 223], приложил руку к преследованию ряда адвокатов в Московской областной палате [224–228], и, конечно же, очень преуспел в продвижении «адвокатской монополии» [229].

Одним из способов продвижения стало сравнение частнопрактикующих юристов с киллерами, проститутками, торговцами наркотиками и оружием, которое было зафиксировано в ходе одного из публичных мероприятий [19]. Однако, к счастью, он не преуспел, и очевидно не мог преуспеть в попытках убедить здравомыслящих адвокатов и юристов в том, что контроль Минюста в действительности нужен для устранения «явно незаконных решений» региональных советов, что адвокатура не чувствует давления со стороны Минюста, а адвокатская деятельность – публичная и потому не может быть вне публичного контроля, вследствие чего полномочие Минюста на обжалование решения ФПА в суд, что предполагается проектом закона об «адвокатской монополии» –это хоть и крайняя, но вполне нормальная мера [19].

На круглом столе в г. Санкт-Петербурге, проведенном в августе 2025 г., Михаил Толчеев утверждал, что нет ничего страшного в расширении полномочий Минюста, ведь итоговое решение принимает суд, а никаких преследований адвокатов от органов юстиции нет, а суд по представлению Минюста, даже при реализации предусмотренного в рамках «адвокатской монополии» законопроекта, получит право отменять решение адвокатской палаты, но точно он будет не вправе прекратить статус адвоката [230].

В еще одном своем знаменитом интервью Михаил Толчеев привел ряд тезисов в защиту законопроекта об «адвокатской монополии» и обвинил несогласных в манипулировании общественным мнением в коммерческих целях. Несмотря на то, что инициатива исходит от Минюста и ФПА, и ими были задействованы административные ресурсы для продвижения этого законопроекта, чиновник от ФПА заявлял, что этот законопроект не нужен ни Минюсту, ни адвокатуре [231].

На одном из многочисленных мероприятий, проводимых ФПА за счет средств, взымаемых с адвокатов обязательных отчислений, Михаил Толчеев продолжая реализовывать PR-кампанию «адвокатской монополии», комментируя мнение судьи Верховного Суда Т.Ю. Вавилычевой, озвученное в Совете Федерации 22 октября 2025 г., о том, что положения предлагаемого законопроекта противоречат Конституции, в уничижительной манере заявил, что в других странах адвокатская монополия действует и «Неужели мы считаем, что мы впереди планеты всей и более конституционны, чем Германия, Франция, Англия и т.д.?».

Продолжая свою деятельность по навязыванию адвокатской монополии, Михаил Толчеев со страниц ведущих СМИ безапелляционно заявлял: «Обсуждение как реальных, так и мнимых проблем адвокатского сообщества вряд ли станет основанием к отказу от реализации законопроекта» [232].

Успевал Михаил Толчеев и защищать коллег от … других коллег. Так, президент АПМО Алексей Галоганов и Михаил Толчеев отказались возбуждать дисциплинарные дела в отношении адвокатов, которые против воли своего доверителя – преследуемого государством адвоката Тимура Идалова, участвовали в его защите по назначению суда и предпринимали действия против его 60

интересов в угоду преследующим адвоката правоохранительным органам [233].

Ключевые тезисы, отраженные в интервью Михаила Толчеева, состоят в следующем.

4.2.    Тезис 1. Несогласие ФПА с решением суда.

Многие эксперты отмечают, что созданный прецедент затрагивает фундаментальные основы адвокатуры и адвокатской деятельности. Он на сто восемьдесят градусов разворачивает существовавшую судебную практику, вступает в противоречие с прямо высказанными позициями Конституционного Суда РФ и потенциально способен негативно отразиться на независимости адвокатуры и доверии к правосудию как состязательному процессу. При таких обстоятельствах ФПА РФ полагала, что ее мнение в процессе должно было прозвучать и должно учитываться.

Упрекая суд во «вторжении в независимость адвокатуры», господин Толчеев «забывает» упомянуть, что ФПА при его непосредственном участии активно лоббирует принятие закона об «адвокатской монополии», который создаст прочную нормативную основу для аналогичных прецедентов, поскольку он предполагает расширение полномочий Минюста по дисциплинарному преследованию адвокатов при помощи суда и, по сути, подчинение всей юридической профессии государству. Получается, что, выступая против одного прецедента, Михаил Толчеев всей душой ратует за другие, причем в усиленном – нормативно зафиксированным и в массовом масштабе.

ФПА под руководством Михаила Толчеева лоббировала эти нормы, превращая корпоративное самоуправление в вертикаль государственного контроля. Получается, что когда Минюст хочет больше власти через закон, ФПА «за»; когда суд напрямую прекращает статус – ФПА «против». Но это уже не защита независимости адвокатуры, а не что иное, как избирательная и лукавая риторика.

4.3.    Тезис 2. Нас не спросили…

ФПА РФ, по словам Михаила Толчеева, полагала, что ее мнение в процессе должно было прозвучать и должно было учитываться.

Михаил Толчеев позволил себе выразить несогласие с отказом суда привлечь ФПА в процесс. Претензия его совершенно справедлива с точки зрения фактов и права, и с этим тезисом, казалось бы, сложно спорить. Но вот незадача: та самая ФПА, интересы которой Михаил Толчеев так красноречиво отстаивает post factum, судя по всему предпочла воздержаться от самостоятельного вступления в дело в качестве заинтересованной стороны, хотя ст. 47 КАС РФ предоставляло ей такую возможность. При этом ФПА не направила своего уполномоченного представителя на судебное заседание с ходатайством о вступлении в дело, зная, что заседание, а, скорее всего и рассмотрение дела по существу состоится в определенном месте и в определенное время, что подтверждается хотя бы тем, что представитель пресс-службы ФПА – Татьяна Стрельчук была замечена в суде [234].

4.4.    Тезис 3. О праве обжалования.

Право судебного обжалования закон предоставляет только самому адвокату, статус которого прекращен. Прекращение статуса – это «исключительная корпоративная компетенция», подмена которой судом недопустима.

Здесь господин Толчеев предстает ярым защитником «исключительной компетенции» адвокатских палат. Он, безусловно, прав, когда цитирует позицию Конституционного Суда. Однако он умалчивает о том, что его собственная организация ФПА, как и он сам, активно продвигали антиадвокатский законопроект, принятый в 2024 году, а стало быть – он сам приложил руку к внесению в 2024 году поправок, которые лишили палаты права отказать в возбуждении дела по «представлению» Минюста и внесли в него поправки о прекращении статуса адвоката за выезд за рубеж в текст Закона [235, 236]. То есть еще до того, как суд формально вторгся в компетенцию палаты, Михаил Толчеев и его соратники заботливо открыли туда дверь для Минюста.

Не лишним будет подчеркнуть, что после принятия закона в первом чтении Михаил Толчеев заявил, что «закон имеет существенное значение для развития адвокатуры на современном этапе и в контексте будущих изменений нашего общества, а разработчик поправок – Минюст России – услышал все замечания и предложения Совета ФПА. «Неприемлемые, по мнению Совета ФПА, поправки были исключены, и нам удалось найти компромиссные решения», – сказал он [237].

Законопроект об «адвокатской монополии», который активно лоббирует Толчеев [238, 239], представляет Минюсту еще больше возможностей и прямо предусматривает право Минюста обжаловать решение Совета адвокатской палаты в ФПА, а затем – в суд.

Позиция спикера ФПА, безусловно, выглядит логично на бумаге, но только в отрыве от общего контекста. Всем известны случаи, когда под эгидой ФПА и региональных палат статусы приостанавливались и прекращались по ини- циативе Минюста, правоохранительных органов и спецслужб, а руководители ФПА и лично Михаил Толчеев молчали или поддерживали это. Теперь, когда Хамовнический суд пошел тем же путем, но уже напрямую, Михаил Толчеев внезапно вспоминает о «балансе» и «состязательности». Получается, что когда «захват» адвокатуры осуществлялся представителями своей же корпорации, это называлось «корпоративной этикой», а теперь, когда в этот процесс начал активно вмешиваться суд – это стало именоваться «вторжение в независимость».

4.5.    Тезис 4. КАС – процедурные нормы.

Михаил Толчеев заявляет, что нормы КАС и нормы Закона имеют иной предмет регулирования, причем процедурные нормы не могут служить способом обхода запретов, установленных материальным законом. Отсутствие в профильном материальном законе прямо предоставленного права оспаривания решений совета палаты с точки зрения публичного права равносильно запрету. Решение о прекращении статуса адвоката не является актом, имеющим нормативные свойства, поэтому это решение не может обжаловаться в порядке, предусмотренном КАС. Имеет место толкование процессуальных норм в целях обхода того публичного правопорядка, который установлен материальным законом.

Тут мысль сформулирована почти безупречно по форме и справедлива по содержанию. Процессуальный закон не может служить обходным путем для нарушения запретов материального, причем специальный закон вытесняет общий. Закон, устанавливающий исключительную корпоративную компетенцию совета палаты в вопросах прекращения и приостановления статуса адвоката, является специальным по отношению к общим нормам КАС РФ об оспаривании решений некоммерческих организаций. Увы, суд, в том числе по причине неучастия ФПА, применил прямо противоположную логику, превратив процессуальный инструментарий КАС в рычаг для обхода материально-правовых ограничений. Результат – решение, не просто противоречащее закону, но и создающее опасный прецедент, при котором любое неугодное властям корпоративное решение адвокатуры может быть преодолено судебным иском Минюста.

Показное возмущение Михаила Толчеева «недопустимым расширительным толкованием процессуальных норм в целях обхода правопорядка» выглядит гротескно, поскольку именно ФПА и советы палат возвели обход норм закона в ранг корпоративной политики. Для удержания власти ру- ководители палат десятилетиями использовали правовые лазейки: до отмены в 2019 году запрета на занятие должности президента более двух сроков подряд практиковались фиктивные отставки «на один день» с последующим переизбранием. В 2019 году руководство ФПА приняло Разъяснение № 03/19, фактически запретившее адвокатам обращаться в государственные правоохранительные органы с заявлениями о преступлениях и хищениях в адвокатских палатах (дело «32-х адвокатов»). Этот беспрецедентный акт, прямо нарушающий статью 33 Конституции РФ (право на обращение), был продавлен через расширительное толкование норм этики. Более того, ФПА создала систему «процессуального капкана» в самом КПЭА, когда адвоката лишают статуса в заочной процедуре (например, в КЭС ФПА), лишая его права на справедливое разбирательство. Возмущаться тем, что Минюст нашел процессуальную лазейку в КАС РФ, после того как ФПА годами искривляла закон для защиты коррупционеров в своих рядах (дела Юмадилова, Семеняко), – это яркий пример поведения, противоречащего собственным предыдущим действиям.

4.6.    Тезис 5. О публичном интересе.

Прекращение статуса конкретного адвоката не воплощает в себе «публичный интерес». Разногласия между адвокатской палатой и регулятором не должны автоматически рассматриваться как нарушение публичного интереса, требующего судебной защиты. Аргумент о том, что прекращение статуса конкретного адвоката не является публичным интересом, звучит лицемерно. Если это не публичный интерес, то почему тот же законопроект о «профессионализации» предоставлял Минюсту право вмешиваться в решения палат, что обосновывалось ФПА именно публичным интересом?

4.7.    Тезис 6. Суд как могильщик состязательности.

Михаил Толчеев озвучил и еще один небезынтересный тезис: «Если решение о прекращении статуса адвоката будет принимать суд, это в значительной мере подорвет доверие к правосудию как механизму справедливого рассуживания по праву. Состязательная модель предполагает конкурентный механизм столкновения мнений. Крайне важно, чтобы каждый из участников высказывал мнения независимо от других, а суд применял право на основе беспристрастной оценки всех, даже самых жестких из возможных позиций. Это невозможно, если участники такого конкурентного взаимодействия будут находиться в зависимости от других участников».

Тут мы видим, что Михаил Толчеев предупреждает: если суд будет лишать статуса, адвокаты окажутся в зависимости, а процесс перестанет быть состязательным. Прекрасные слова! Жаль, но они не звучали, когда ФПА внедряла КИС АР – систему тотального контроля и кибершпионажа, когда палаты использовали дисциплинарные механизмы как «карательную этику» против неугодных. Зависимость от Минюста через законопроект Толчеев называл «профессионализацией». Зависимость от суда – когда «профессионализация» провалилась, стала называться «разрушением».

Михаил Толчеев рисует апокалиптическую картину: если прокуратура или Минюст смогут через суд лишать адвокатов статуса, защитники будут бояться активно оппонировать стороне обвинения, что убьет состязательность. Этот довод объективен и опирается на п. 16 Основных принципов ООН, касающихся роли юристов, которые гласят, что правительства должны обеспечить адвокатам возможность выполнять профессиональные обязанности без запугивания. Но кто, если не сам Толчеев вместе с другими лицами – бенифи-циарами и руководителями ФПА, активно создали годами эту саму атмосферу страха?

Разрушение состязательности – это не перспектива будущего, а уже свершившийся факт. И катализатором этого разрушения выступили адвокатские палаты и ФПА, превратившиеся из правозащитного института гражданского общества в «придаток государственного аппарата», на что совершенно справедливо указала Специальный докладчик ООН по вопросу о положении в области прав человека в Российской Федерации Мариана Кацарова [133, 136].

4.8.    Тезис 7. Об альтернативном механизме.

В законопроекте об «адвокатской монополии» предполагался иной, более деликатный механизм. Минюст мог бы внести представление в Совет ФПА, и только в случае отсутствия компромисса спор мог быть передан в суд для признания решения не соответствующим закону, но не для его отмены.

Данный тезис является семантическим ключом ко всему интервью. Отвечая на вопрос о Минюсте, Михаил Толчеев добровольно и целенаправленно переводит фокус на законопроект об «адвокатской монополии».

Анализ выявляет скрытую механику политического торга между ФПА и Минюстом. Суть «компромисса», судя по всему, заключалась в следующем: государство принимает закон об адвокатской монополии, принудительно загоняя более 400 000 свободных юристов в рамки ФПА, уничтожая независимый юридический рынок. Взамен ФПА добровольно передает Минюсту рычаги контроля, включая право Минюста требовать через ФПА отмены решений строптивых региональных палат, а в случае отказа – обращаться в суд (схема «ведомственной апелляции»).

Широкая общественная коалиция (правозащитники, бизнес, депутаты Госдумы) консолидированно выступила против этого законопроекта, справедливо указав, что монополия приведет к колоссальному росту стоимости услуг, ограничению доступа к правосудию и тотальному подчинению профессии чиновникам. В результате законопроект был фактически «заморожен».

Скрытый смысл заявления Толчеева читается так: «Минюст повел себя грубо и незаконно (через КАС РФ в Хамовническом суде), потому что наш план монополии сорвался. Если бы государство дало нам монополию, мы бы сами обеспечили Минюсту легальный механизм карать адвокатов через суды (но формально не лишая статуса напрямую, а отменяя решения палат)».

Таким образом, Михаил Толчеев, как один из главных архитекторов и проводников адвокатской монополии, использует кризисную ситуацию вокруг адвокатов Тая, Басистова и Проводина не для защиты их прав, а для возобновления лоббистского давления в пользу провалившегося законопроекта, несущего экзистенциальную угрозу для всей юридической профессии.

Принимая во внимание, что этот законопроект при поддержке ФПА последовательно продвигался именно как инструмент усиления государственного контроля над адвокатурой, риторика Михаила Толчеева о деликатности механизма и независимости адвокатуры приобретает пикантный характер. Теперь, когда законопроект об «адвокатской монополии» заморожен, он использует его как «правильный» пример против «неправильного» суда. Лицемерие чистой воды: когда государство усиливает контроль через ФПА – «цивилизованно»; когда суд делает это напрямую – «180 градусов вспять».

Ссылка на нереализованный законопроект вскрывает истинные мотивы спикера. Интервью является не правозащитным манифестом, а публичным предложением сделки: обмен остатков независимости профессии на монопольный административно-финансовый контроль ФПА над всем рынком юридических услуг.

4.9.    Эпилог.

Образ Михаила Толчеева, создаваемый его интервью, – это образ защитника традиций и корпоративной независимости. Однако реальные факты, о которых мы сказали выше, рисуют другую картину – портрет неизбираемого адвокатами демократическим путем аппаратчика, который готов пожертвовать декларируемыми им же принципами ради укрепления собственной власти и реализации сомнительных реформ. С одной стороны, Михаил Толчеев в данном деле справедливо критикует суд за посягательство на компетенцию адвокатской палаты. С другой – поддерживает наделение Минюста полномочиями, которые делают эту компетенцию фикцией. Он выступает против прецедента, но создавал и создает условия для его появления.

Анализируемые высказывания Михаила Толчеева – это классический пример корпоративной риторики, где независимость адвокатуры защищают лишь тогда, когда угроза исходит не от «своих».

Новый судебный прецедент, безусловно, опасен – но опасность его состоит в первую очередь даже не в самом прецеденте, а в том, что руководство ФПА, призванное защищать адвокатов, стало независимым от адвокатов, и само различными способами годами подрывало независимость адвокатов и адвокатуры. Теперь же мы видим как представитель ФПА возмущается, когда государство использует такие же как и ФПА неправовые методы.

Михаил Толчеев, казалось бы, выстроил в интервью безупречную конструкцию защиты независимости адвокатуры – но лишь в той ее части, где эта независимость совпадает с интересами ФПА. Когда же речь заходит о дисциплинарных репрессиях, подавлении инакомыслия, продвижении механизмов государственного контроля – сия принципиальность, увы, растворяется…

В итоге отметим, что факты указывают на следующее.

Михаил Толчеев публично поддержал закон, позволяющий лишать статуса адвокатов за нахождение за рубежом, который международные эксперты признали неправовым. Он предпринял действия по отстранению президента региональной палаты за несогласие с руководством ФПА. Он отказывался защищать адвокатов, преследуемых государством, нарушая тем самым обязанности органа адвокатского самоуправления. Он активно лоббировал законопроект, охарактеризованный независимыми исследователями как инструмент государственного поглощения юридической профессии. Он участвовал в продвижении системы тотальной цифровой слежки за адвокатами, передающей данные государству.

Перед нами руководитель, который знает правильные слова о независимости адвокатуры. Это, безусловно, ценно. Но знание правильных слов и их использование по нужде, вне связи с происходящими событиями, в том числе при собственноручном систематическом совершении противоположных действий – это не защита принципов, а их профанация.

Есть такое латинское выражение Nemo iudex in causa sua – никто не может быть судьей в собственном деле, которое явно имеет некое отношение к разбираемому нами случаю. Еще куда более подходящим выглядит другое правило: «тот, кто годами участвовал в подрыве института, не вправе выступать его защитником в тот момент, когда государство заходит несколько дальше, чем было согласовано».

Хамовнический районный суд г. Москвы, принимая решение по делу адвокатов Алексея Басистова, Дмитрия Проводина и Юлия Тая, действительно нарушил закон. Это, вкупе с публикацией интервью, не превращает Михаила Толчеева в борца за независимость адвокатуры. Скорее, перед нами случай, когда один из строителей клетки возмущен тем, что в нее попал не совсем тот, или даже совсем не тот, кого планировалось в нее запереть.

Суд действительно создал опаснейший прецедент, разрушающий основы формальной независимости защиты. Однако трагедия ситуации заключается в том, что этот прецедент стал неизбежным следствием многолетней соглашательской политики самой ФПА.

На протяжении многих лет руководство ФПА последовательно уничтожало внутреннюю демократию, подавляло свободу слова адвокатов, закрывало глаза на физическое насилие и уголовные репрессии против коллег, и, наконец, поддержало Закон, давший Минюсту правовой рычаг давления на адвокатов.

Дело трех адвокатов окончательно дезавуировало принцип профессионального самоуправления, доказав, что исполнительная власть способна в судебном порядке аннулировать статус любого защитника, игнорируя волю адвокатской корпорации и прямое указание закона.

Михаил Толчеев в своем интервью, посвященному «делу трех адвокатов», выступает не в роли защитника прав адвокатов Басистова, Проводина и Тая. Он выступает в роли архитектора провалившейся «адвокатской монополии», который жалуется на то, что государство решило действовать напрямую, грубо и через суд, не дожидаясь, пока ФПА сама преподнесет ему ключи от управления всей юридической профессией через механизм лоббируемой антинародной контрреформы.