Аввакум Петров и Блез Паскаль в пределах риторического слова

Аввакум Петров (1620, или 1621-1682) и Блез Паскаль (1623-1662) как свидетельствуют даты жизни, были современниками. Оба они не застали «смутных времен» своей родины. Но их дарования были призваны в самую гущу духовных исканий XVII в.

Они никогда не встречались, не читали произведений друг друга. Более того, если представить возможную встречу Аввакума Петрова с Блезом Паскалем при дворе русского царя Алексея Михайловича, то «огнепальный протопоп» настороженно, не сказать враждебно, отнёсся бы к этому, и вряд ли стал бы разговаривать с Паскалем, заведомо усмотрев в нем латинянина, чужого и еретика. А если бы такой разговор и состоялся, то, как знать...

На эту мысль наводят поступки и сочинения Аввакума. Например, его едкий и недобрый комментарий о первой встрече весной 1666 г. с «премудрым философом» Симеоном Полоцким, монахом из Киева, значит, зараженного латинством, ставшим советником и горячим сторонником внешней и внутренней политики Алексея Михайловича: «И вместе я и он были у царевы руки, и, видев он ко мне царевы приятные

слова, прискочил ко мне и лизал меня. И я ему рек: «Откуда ты, батюшка?» Он же отвеща: «Я, отеченька, ис Киева» [Малышев 1985: 296].

В дальнейшем, Симеон Полоцкий трижды ездил на «стязание» с вождем раскола-старообрядчества протопопом Аввакумом, в том числе по просьбе царя, - правда, безрезультатно; «разошлись, яко пьяни, не мог и поесть после крику», вспоминал позже Аввакум об одном из таких словопрений его с полоцким «премудрым философом» [Еремин 2004: 226]. Это - показательная иллюстрация непримиримости Аввакума к чужому, к латинству, к отступлению от истинной веры, которое он видел в папизме.

Протопоп Аввакум, обладавший пассионарным темпераментом, физической силой и выносливостью, был сыном сельского священника. Он был самым несгибаемым противником «реформы» и политики царей Алексея Михайловича и Федора Михайловича. «Его авторитет как праведного и гонимого мученика», по мысли Л.Н.Гумилева, «оставался весьма высок даже в глазах противников» [Гумилев 2008: 258265].

Человек твердой веры, и, как поется в староверческой церкви в Каноне святому священномученику и исповеднику Аввакуму, «ум огненный имея свящеиномучениче, попалил еси терние ересей учении православными», «обличивый козни сопостата», «аще и предаша тя ерети-цы озлоблениям лютым, но не поколебаша духа твоего силу, Духа бо Святого исполнен был еси обильно» [Канон святому священномучен-нику и исповеднику Аввакуму с крат с кратким жизнеописанием ким жизнеописанием 2007], свою жизнь мученически закончил на костре.

Совершенно иной была судьба Паскаля. Выходец из дворянского круга, ученый и интеллектуал нового времени, он тоже был одарен пассионарным темпераментом и твердой верой. Он не закончил свою жизнь мученически, но физические недомогания и болезненность явились мерилом его веры.

Однако, пролистывая основные события духовной жизни Паскаля и Аввакума можно заметить некие точки пересечения. Прежде всего, это язык духовного обращения, его топология.

Традиция обращения переносит к гласу, услышанному Савлом, к слезам ритора Августина, к пламени «Мемориала» Паскаля. Эта же тональность слышна в сокрушении и молитвах русского священника. Их сердца пережили откровение памяти смертной. Пустыня Савла, сад Августина, Пор-Рояль и нижегородское село Григорово связаны единой незримой нитью. Энергия обращения, поднимает над плотским, заставляет определять природу поступков и творчества. Корни ответа

Божественному за свет обращения вырастают из христианской Традиции. Обращение - умирание ветхого человека и рождение нового. Оно может повторяться, накапливая в сердце ищущего Бога силы и глубину раскаяния и желание изменить до основ свою жизнь. Так рождается состояние благодати. Цена ответа - жизнь, горение во имя веры в переносном, а для протопопа Аввакума и в прямом смысле слова.

В духовном пути Паскаля отмечено два переломных момента рождения во Христе. Точка отсчета - 1646 год. В атмосфере строгости и исканий происходит обращение в живую Веру всей семьи под влиянием известного в Нормандии, где проживала тогда семья Паскалей, монаха Гийеберта, ученика Сен-Сирана. В семье именно Блез переживал глубже всех внутренние перемены, последовавшие за обращением.

«Какое предназначение имело это обращение?» - рассуждает выдающийся знаток культуры XVII столетия Ж.Менар. Прежде всего, в борьбе между мирским и божественным, выбор происходит в пользу Бога, это выбор страстный и полный энтузиазма, о чем свидетельствуют духовные письма Блеза Паскаля, написанные в этот период. Подчиняясь силам обращения, Паскаль начинает глубоко и последовательно расширять горизонты религиозной культуры. Он вникает в христианскую традицию, при этом пристально изучает творения Блаженного Августина. Однако особое внимание Паскаль уделяет авторам, выражающим дух Пор-Руаяля, а именно, малым сочинениям и письмам Сен-Сирана, рассуждению «О частом причастии» («Frequente Communion») Антуана Арно, «Речь о преобразовании внутреннего человека» («Discours sur la reformation de 1’Homme interieur») и «Августина» («Augustinus») Корнелия Янсениуса и множество других теологических и духовных произведений, развивающих идеи великого Отца Церкви [Mesnard 1984: 279-291].

Паскалем осознано внутренне призвание, потребовавшее от него в дальнейшем отказа от занятий наукой. Но очевидно, что оставление наук являлось для Паскаля условием вхождения в более совершенную жизнь, не потому что он усматривал в этом греховное желание знать, но по причине того, что «собственные успехи вскармливают самодовольство» [Mesnard 1984: 281]. Так началось глубочайшее духовное перерождение Паскаля.

Следующий, уловимый момент разрешения экзистенциальных мук в энергию обращения - это великая ночь («1а nuit de feu») 23 ноября 1654 г., в пространстве которой Бог познан «в уверенности и в радости» :

«Уверенность, уверенность, волнение, радость, мир.

[...] Радость, радость, радость, слезы радости» [Паскаль 1996: 327].

«Certitude, certitude, sentiment, joie, paix.

[...] Joie, joie, joie, pleur de jo/e»[Pascal 2004: 1300].

В словах «Мемориала», запечатлевших Откровение, Паскалем сформулировано и главное духовное требование по отношению к себе: «Забвение мира и всего, кроме Бога» [Там же].

«Oubli du monde et de tout, hormis В1еи»\Там же.

В дальнейшем Паскаль все более отходит от мира, отдает свой гений на службу Пор-Рояля: участвует в педагогической деятельности «маленьких школ» («pelites ecoles»), защищает дух монастыря от нападок иезуитов (знаменитая история с «Провинциалиями») («Les Provinciales» 1656-1657), замысливает и начинает писать «Апологию христианской религии» («Apologie de la religion chretienne») (1657— 1662, ed. en 1670). Споры вокруг Формуляра и компромиссное решение Арно и Николя, приводят к конфликту Паскаля с идеологами Пор-Рояля.

Он отказывается от теологических состязаний, что открывает путь более простому, почти народному благочестию. Он много помогает бедным и именно в милосердии видит смысл жизни по Христу. Яркие примеры - дело «карет по пять су» - первая система общественного городского транспорта в Париже; или же завещание, в котором было сказано, что Паскаль завещал больницам Парижа и Клермона по четверти своих доходов в деле «карет по пяти су».

Обстоятельства последних месяцев жизни и смерти Паскаля свидетельствуют о пламенной любви к Исусу Христу и к бедным людям. Духовная жизнь Паскаля поражает драматичностью отступления от Божественного и возврата к нему. Но он не только прожил эту драму в особые моменты обращения. Она составила для него сущность христианской жизни, «представляющей из себя постоянную борьбу и подъём. Отдохновение существует только на том свете, в полном обладании Бога» [Mesnard 1984: 291].

Вера Аввакум, сын сельского священника, изначально крепко стоит на ногах народного благочестия, вырастающего из жизненного, на своей шкуре написанного, знания человеческой природы. Он сам свидетельствует об этом в «Житии»: «Рождение же мое в Нижегородцких пределех, за Кудьмою-рекою, в селе Григорове. Отец ми бысть священник Петр, мати - Мария, инока Марфа. Отец же мой прилежащее пития хмельнова; мати же моя постница и молитвинница бысть. Всегда учаше мя страху божию» [Протопоп Аввакум 1990: 17].

В том же временном, но в ином географическом пространстве осуществлялось обращение Аввакума. И вновь из «Жития»: «Аз же некогда видев у соседа скотину умершу, и той нощи, восставшее, пред об- разом плакався довольно о душе своей, поминая смерть, яко и мне умереть; и с тех мест обыкох по вся нощи молитися» [там же: 17-18]. За осознанием смерти плоти последует физическая уверенность в бессмертии души и силы благодати, выразившиеся в даре целительства, в чудесах неподверженности смерти в самых разных обстоятельствах многострадальной жизни Аввакума.

Смело соотнося строки [Memorial] и процитированного характерного пассажа из «Жития» («certitude, sentiment»/«pleurs de ]о!е»/«пред образом плакався довольно о душе своей, поминая смерть, яко и мне умереть»; «oubli du monde et de tout, hormis Dieu», «il ne se conserve que par les voies enseignees dans l’Evangile»/«H с тех мест обыкох по вся нощи молитися»), обратим внимание на «патос» поисков и защиты Бога Живаго.

Ещё один пример - пронзительная духовная формула Паскаля:

«Feu

Dieu d’ Abraham, Dieu d’Isaac, Dieu de Jacob, non des philosophes et des savants» [Там же].

Она созвучна наставительно-проповеднической интонации авваку-мовского толкования «Что есть тайна христианская и как житии в вере Христове»:

«...Не ищите риторики и философы, ин красноръчгя, но здравымъ истиннымъ глаголомъ послъедующе, поживите. Понеже риторъ и философъ не может быти християнинъ.

...Аз есмъ ни ритор, ни философ, дидаскалства и логофетства неискусен, простец человек и зело исполнен неведения. Сказать ли, кому я подобен? Подобен я нищему человеку, ходящему по улицам града и по окошкам милостыню просящу. День той скончав и препитав домашних своих, на утро паки поволокся. Так и аз, по вся дни волочась, сбираю и вам, питомником церковным, предлагаю, - пускай, яде, веселимся и живи будем. У богатова человека, царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба крому выпрошу, у Златоуста, и торговова человека, кусок словес его получю; у Давыда царя и у Исаии пророков, у посадских людей, по четвертине хлеба выпросил. Набрав кошел, да и дам даю, жителям в дому бога моего. Ну, ешьте на здоровье, питайтеся, не мрите с голоду. Я опять побреду сбирать по окошкам, еще мне надают, добры до меня люди те, - помогают моей нищете. А я и паки вам, бедненьким, поделюсь, сколько бог дает. Не подобает скрывати данного нам таланта, да же не осудимся, яко и оный, обретев во убрус сребро господина своего и скрых в землю; за сие ввержен бысть во тьму кро- мешную, идеже плач и скрежет зубом, и зело прягут во огни негасимом. Не ленись того для, собака!» [Протопоп Аввакум 1990: 119].

Регистр созвучия - вновь невидимая и живая нить ранней христианской Традиции, образно и убедительно расписанная гениальным народным пером Аввакума: «У богатова человека, царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба крому выпрошу, у Златоуста, и торговова человека, кусок словес его получю; у Давыда царя и у Исаии пророков, у посадских людей, по четвертине хлеба выпросил. Набрав кошел, да и дам даю, жителям в дому бога моего. Ну, ешьте на здоровье, питайте-ся, не мрите с голоду».

Созвучие в поисках Бога Живаго, устремленность к подражанию Христу позволяет рассуждать и о сходствах стиля двух великих писателей. Показательны в этом отношении «Мысли» («Les Pensees») и «Житие», разные по жанру, но удивительно родственные по тональности.

«Житие» построено, по мысли В.В.Виноградова, в форме речевой бесхитростной импровизации, «бесъды», «вяканья». Отсюда в нем постоянные обращения к слушателям - старцу Епифанию и «рабу Христову» - «слушай за что».

«Мысли», в реконструкции Пола Эрнста, открываются «письмом к другу, побуждающим к поискам Бога» [Ernst 1970: 17-18].

В обоих произведениях направленность на диалог переходит в проповедь истинности христианской веры, полную торжественного обличения. Особенно у протопопа Аввакума.

Так, рождается переход от невидимого, от «подражания Ису су Христу» к видимому - к «риторическому подражанию Исусу Христу» [Sellier 1999: 120].