Азиатская Россия в дискурсе и практиках имперского культуртрегерства второй половины ХIХ начала ХХ века
Журнал: Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология @historyphilology
Рубрика: Российская история
Статья в выпуске: 8 т.25, 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена раскрытию содержания дискурса Азиатской России и его влияния на практики имперского культуртрегерства в периферийных регионах. Дискурсивными «площадками» выступили тексты имперских экспертов, в которых репрезентировались представления власти и общества о моделях «освоения» пространств и культурной интеграции населения восточных окраин. Установлено, что дискурс имперского культуртрегерства в отношении Азиатской России коррелировал с практиками и характеризовался динамичностью. По мере распространения российского влияния в новые регионы, от Сибири к Степному краю и Туркестану, дискурс «дрейфовал» к признанию властью и акторами общества невысокой эффективности политики стирания культурных различий, что обусловило обновление дискурсивных паттернов, утверждение практик политики культурного разнообразия, разработку таких проектов инкорпорации окраин, в которых задавалась культурная дистанция между государством и подданными – «субалтернами» империи.
Короткий адрес: https://sciup.org/147255359
IDS: 147255359 | УДК: 94(57) | DOI: 10.25205/1818-7919-2026-25-8-79-89
Asian Russia in the Discourse and Practices of Imperial Cultural Development in the 2nd Half of the 19th Early 20th Century
Utilizing texts authored by imperial experts that reflect the perceptions of authorities and society regarding the forms and methods of integrating Asian Russia into the pan-imperial space, the article elucidates the content of imperial discourse concerning cultural transference in relation to Russia’s Asian periphery. It identifies prominent thematic patterns within historical dynamics and correlates discursive narratives with practical implementations of the empire’s cultural policies in peripheral regions during the late 19th and early 20th century. Through discourse analysis, it is demonstrated that the imperial discourse of cultural transference in Siberia, the Steppe Region, and Turkestan was inherently linked to practical actions and was characterized by a degree of mobility and adaptability. The perceptions held by imperial authorities and the public regarding population policies in peripheral regions, as well as strategies for integrating ethno-confessionally diverse communities into Russian society, were significantly influenced by the limited tools available for cultural influence and the fragility of cultural transfer actors. Over time, there was a reconfiguration of the imperial discourse on cultural exchange, striving to reconcile it with emerging practices that aimed to preserve cultural distinctions appropriate to the period. The recognition at governmental and socio-political levels of the ineffectiveness of policies attempting to homogenize cultural diversity precipitated a shift in discourse towards the acknowledgment and endorsement of cultural differences. This shift was reflected in policies of cultural distancing, wherein the state assumed the role of primary beneficiary, while subordinate groups – both sedentary and nomadic – were positioned as subordinate actors within the empire, effectively relegated to subaltern status.
Текст научной статьи Азиатская Россия в дискурсе и практиках имперского культуртрегерства второй половины ХIХ начала ХХ века
,
,
Рональд Суни в рассуждениях вокруг понятия «империя» подчеркнул, что еще в период Римской империи этот термин приобрел свое окончательное значение и трактовался как огромное государство, «протяженный территориальный доминион», в системе координат которого претензии на титул императора были несравненно выше и амбициознее, чем поползновения стать королем какой-либо европейской страны [Суни, 2004, с. 164]. Для Р. Суни империя – особая форма господства и контроля, которая реализуется в иерархическом взаимодействии и доминировании центра (метрополии) в отношении окраин / колоний (периферии) в ущерб последним [Там же, с. 165]. Важное уточнение относительно интерпретации «империи» и «имперского» внес А. И. Миллер, обосновавший тезис, сообразно с которым империи Нового времени в ХIХ в. уже не относились к классическому типу, в основе которого лежали исключительно принципы доминирования и принуждения. Империи видели смысл своего существования не в консервации и самовоспроизводстве, а в развитии и «прогрессе», разрабатывая сценарии приспособления к новым методам правления и формам политической организации [Миллер, 2004, с. 6].
Исторический опыт России как империи, выстраивавшей дискурсы и практики культурного доминирования и принуждения в сочетании с пластичностью по адресу периферийных регионов в ситуации внутренней колонизации [Эткинд, 2016], стал предметом усиленной историографической рефлексии и своеобразной реакцией на категоричность постколониаль- ной теории в первой четверти ХХI столетия. Исследователи этого периода предпочли отказаться от стандартных для постколониализма описаний функционирования империй в исключительно негативной элоквенции, равно как и апологии имперской политики России в аспекте ее коммуникаций с окраинами, выработанной в советской исторической науке в рамках концепций «относительного зла» и «добровольного присоединения». В системе координат формирующегося направления «новая история империи» произошло знаковое смещение исследовательской «оптики» от оценочной и во многом формальной рецепции административно-управленческой деятельности государства в периферийных регионах к выявлению акторов культурной политики, обоснованию дискурсов и практик «освоения» новых регионов и интеграции в российский социум этнически и конфессионально разнообразного населения окраин. В книжных сериях «Historia Rossica» и «Окраины Российской империи» осуществлялась последовательная публикация результатов научных изысканий, посвященных имперскому измерению отечественной истории на материалах Сибири и Дальнего Востока [Сибирь.... 2007; Ремнев, 2010; Сандерленд, 2010], Степного края [Сартори, Шаблей, 2019; Камерон, 2020], Туркестана [Ходарковский, 2019; Круз, 2020] и других окраин на востоке империи [Верт, 2012; Джераси, 2013]. Общим знаменателем для публикуемых работ стало фокусирование авторов на сюжетах социального, этнического, религиозного разнообразия пространств и населения Азиатской России, вариативности и динамичности дискурсов и практик имперского культуртрегерства, форм организации империи в категориях «колониальная политика» / «национализация», что значительно расширило дискуссионное поле и способствовало вовлечению в обсуждение культурной политики и практик империи на восточных окраинах широкого круга исследователей (см. [Лысенко, 2012; Абашин, 2016; Чуркин, 2019] и др.).
С учетом «поворота» в историографической традиции целью настоящей статьи является раскрытие содержания дискурса имперского культуртрегерства в отношении азиатской периферии России, выявление его ключевых паттернов в исторической динамике, а также осмысление корреляции дискурсивных нарративов с практиками реализации культурной политики империи в окраинных регионах во второй половине XIX - начале ХХ в.
Источниками работы выступили тексты имперских экспертов - деятелей отечественной науки, власти, общественных сил (журналисты периодических изданий, литераторы, публицисты), в различной степени вовлеченных в обсуждение проектов и практик организации имперского пространства на востоке страны, а также сценариев культурной интеграции населения в российский социум. В опубликованных речах ученых-востоковедов, этнографических очерках публицистов, отчетах чиновников разных ведомств, дневниках путешественников, личной переписке участников колонизационного дела Российской империи в периферийных регионах фиксировался сложный и противоречивый образ восточных окраин, рефлексировались ход и результаты реализации государственных проектов в сфере управления, образования, аграрного и промышленного освоения колонизуемых территорий. Наряду с оценочными суждениями в дискурсе вырабатывались обновленные рецептурные решения, призванные скорректировать те или иные властные установки в различных сферах культурной политики империи, а также методах реального и ментального освоения регионов.
Переходя непосредственно к содержанию дискурса отечественного имперского культуртрегерства, необходимо оговорить, что, в отличие от классических империй, чья территориальная протяженность и стабильность в ХIХ столетии существенным образом корректировалась процессами формирования национальных государств, интенсивность нациестроитель-ства в России была значительно ниже по сравнению с европейскими странами. Важным фактором административно-политической организации пространства в России, как империи «на берегах северных рек», являлся династический формат самодержавной власти. Следует подчеркнуть, что, в отличие от империй западного мира, не озабоченных в части культурной политики проблемами социальной интеграции населения колоний, перед Россией, реализующей свои территориальные амбиции в рамках системы внутренней колонизации и освое- ния собственных окраинных пространств, задачи встраивания новых народов в российский социум стояли невероятно остро и требовали сбалансированного подхода. С одной стороны, российская власть и политические элиты осознавали необходимость преодоления культурных различий между титульной группой – русским народом – и многочисленными этносами восточной периферии, стремительно вовлекаемой в орбиту пространственной экспансии. С другой – культурная гомогенизация подданных российского самодержца непосредственно угрожала царствующей династии в силу надвигавшихся перспектив возникновения национального государства, для которого имперский формат становился анахронизмом.
Отмеченные обстоятельства во многом определили паттерны дискурса имперского культуртрегерства на восточных окраинах России во второй половине ХIХ – начале ХХ в., отлившись в серию практических решений в реализации политики населения в периферийных регионах. Важно также отметить, что представления имперских экспертов о принципах культурного присвоения новых пространств на востоке империи отличались подвижностью и лабильностью не только в плане конструирования алгоритмов решений власти по тем или иным направлениям национально-культурной политики на окраинах, но и в аспекте рефлексии негативных результатов практик, требовавших поиска иных, часто альтернативных подходов.
Наиболее рельефно эволюция дискурса культуртрегерства прослеживается в диапазоне 1840-х и 1860–1870-х гг. в риторике российских консерваторов В. В. Григорьева, М. Н. Каткова, М. А. Венюкова и др. Так, по мнению отечественного востоковеда, чиновника, общественного деятеля В. Григорьева, высказанному в начале 1840-х гг., в пиковый период бытования полемики о цивилизованных и нецивилизованных народах именно русским принадлежал приоритет в устройстве культурных начал на восточных окраинах империи, и именно русский народ был обличен правом «сохранить, просветить и обустроить племена Азии» [Григорьев, 1840, с. 7]. Цивилизаторский оптимизм ранних российских ориенталистов во многом являлся ответом на западную концепцию о культурной отсталости самой России, не включенности ее в магистральный маршрут европейского мира. Суть этого ответа сводилась к тезису о собственном историческом пути России, ее выдающейся миссии на стыке двух материков, что предопределило «огромное влияние на мир, блистательную роль в драме, разыгрываемой человечеством» [Там же, с. 5], и основания для того, чтобы стать проводником в религиозном и научном просвещении подвластных ей народов Азии, иначе «зачем они облепили Россию своими гнездами»? [Там же, с. 8].
В 1860-х гг. в российских периодических изданиях консервативного толка дискурс имперского культуртрегерства в отношении «иных» народов претерпел заметные изменения. Поражение в Крымской войне и неудачи дипломатического характера активизировали алармистскую риторику в ответ на реальные и мнимые внешние угрозы, исходившие от крупнейших европейских держав, а также рост сепаратистских настроений на западных рубежах страны и восточных ее окраинах. Лидер национал-консерваторов М. Н. Катков, настойчиво продвигая тезис об усилении национального чувства вследствие неудачной войны, особо подчеркивал преимущества русского народа как господствующей силы по отношению ко всем инородческим элементам России, населяющим ее пространство. По убеждению Каткова, «эта национальность одарена большой расширительной силой; она захватывает и уподобляет себе мало-помалу чуждые ей элементы, из которых только польский имеет еще некоторое значение, между тем как другие представляют собой малые доли, и из них самая значительная едва превышает три миллиона, а остальные, следуя в нисходящем порядке, теряются в самых ничтожных цифрах» [Катков, 2009, с. 79].
Симптоматично, что представления региональной бюрократии и практики культуртрегерства в новых регионах России на ее восточных рубежах – в Туркестане и Степном крае, вошедших в круг российской экспансии в 1860–1870-х гг., конструировались именно в следующей логике: во-первых, русский народ рассматривался в качестве культурного образца, в соответствие с которым необходимо было привести коренное население окраин, превратив территории в «собственный восток», а население – в «своих инородцев», а во-вторых, в деле реализации имперской политики населения в исключительно русификационном русле априори фиксировалось отсутствие национальных свойств и примитивный культурный уровень автохтонного населения.
Наиболее наглядно данные паттерны дискурса культуртрегерства репрезентировались в частных суждениях свидетелей и участников колонизационного дела на восточных окраинах империи: переписке чиновников, высказываниях «по поводу» и т. д. По утверждению известного ориенталиста и педагога Н. Остроумова, первый туркестанский генерал-губернатор К. П. фон Кауфман в своей деятельности принимал, как правило, прецедентные решения, полагаясь на свой предшествующий опыт службы на окраинах империи, который определял его рецепцию места исполнения государственных обязанностей как «русской земли», и защиты реальных, а не фантомных интересов русского народа. В данном отношении видение Кауфманом конфессиональной ситуации в Туркестане сливалось с распространенными представлениями политических элит о мусульманской культуре как «отжившей свой век и неспособной к пробуждению и дальнейшему прогрессу», о «косности мусульманского образования» [Остроумов, 1910, с. 142], а опыт военно-административной деятельности на других окраинах империи (Северо-Западный край, Малороссия, Дальний Восток), где чиновникам приходилась отстаивать русские интересы, в том числе в школьном деле, ориентировал их «держаться обрусительной политики при посредстве русской школы» [Там же, с. 140].
Для администраторов Степного края, напротив, проблемы образования инородцев первоначально были задвинуты на периферийный план, уступив место обсуждению переселенческого движения и седентаризации коренных групп, а также обращению киргизов (казахов) в православную веру. Так, Н. Г. Казнаков во Всеподданнейшем отчете за 1876 г. фиксировал, что «положение степных областей требует особого внимания. Со времени принятия киргизами русского подданства успехи, сделанные ими в гражданственности, ничтожны… Доколе киргизы будут одиноко совершать в пустынных пространствах огромные орбиты своих кочевок, вдали от русского населения, они останутся верноподданными лишь по названию…» 1. Чиновник особых поручений Н. Н. Балакшин писал: «Особенно выгодно было бы водворить русских поселенцев на северном склоне Акмолинской и Семипалатинской областей. Эта обширная местность, заключая в себе много удобств для хлебопашества, при том без орошения полей, представляет вместе с северной частью Оренбургского края естественное продолжение сибирской земледельческой полосы. Осторожное водворение русских в означенной местности с течением времени уравновесило бы преобладающий в ней киргизско-мусульманский элемент и не только не вызывало бы ни какого кризиса в пастушьем быту киргизов, напротив, послужило бы, по мнению моему, к их же обеспечению в экономическом отношении» 2.
В реализации имперских задач, направленных на культурную интеграцию коренного населения Туркестана и Степного края в сцеплении с цивилизаторскими паттернами дискурса, возникали объективные препятствия, с которыми российская бюрократия не сталкивалась в предшествующие периоды колонизации, когда происходило освоение ближайших районов Зауралья. Более того, в западной и восточной частях Сибири проблема военного закрепления и формирования очагов русской оседлости была решена еще в конце XVI – XVII в., тогда как продвижение в области Туркестанского и Степного края носило пролонгированный характер и требовало регулярной военной мобильности, которая в зависимости от текущей ситуации могла быть пассивной (демонстрационной) или активной, а также постоянной включенности в колонизационное дело администрации.
Писатель Е. Марков в очерках своего путешествия по Средней Азии на рубеже ХIХ– ХХ вв. отмечал повсеместное присутствие русских военных в городах Туркестана, до некоторой степени эстетизируя данный сюжет: «Яркая белизна белых рубашек на беспрерывно снующих по улицам солдатиках и их яркие, как кровь, шаровары из козьей замши, – своеобразная особенность туркестанского войска, – еще больше веселят и молодят этот молодой, веселый народ» [Марков, 1901, с. 467]. Панегирик российскому милитаризму в Ташкенте, получает у автора дальнейшее развитие в эпитетах по поводу «ловкости и молодцеватости туркестанских солдат» и их особой значимости на далекой окраине: «Солдат тут нужен всем и на каждом шагу. Он и защищает, он и устраивает, он и цивилизует… А что такое солдат в каком-нибудь Курске или в Щиграх? Кому и на что он нужен в обычное, мирное время?» [Там же].
Фиксируемые путешественниками, общественными деятелями, служащими Туркестана и Степного края постоянно присутствующий военный фон и милитарные начала в организации административной власти обеспечивали внешнее «освоение» пространства, во многом были симулякрами успешности политики «русского дела». По мере роста гражданского населения, усложнения социальной и этноконфессиональной структуры местных сообществ логика, сообразно с которой «только та земля является русской, где прошел плуг ее пахаря», а оперирование русским языком и принятие православия превращало индигенные народы в действительных подданных империи, переставала работать. Наиболее рельефно разрыв дискурса культуртрегерства и практик его реализации проявился в организации переселений, образовательной области и сфере религиозного влияния России в новых регионах на востоке империи. В диапазоне 1860–1870-х гг. – период становления политики населения в Туркестане и Степном крае, обнаружился очевидный диссонанс между имперскими прожектами и реальностью. Так, организация крестьянских переселений в территориально отдаленные от очагов аграрной колонизации за Уралом регионы не рассматривалась имперской властью и общественными силами в качестве инструмента земледельческого освоения региона, но являлась важной составляющей политики «русского дела» на востоке. В результате в переселенческом движении долгое время преобладал русский элемент, не обеспеченный в материальном отношении и слабо приспособленный к местным условиям хозяйствования, к тому же водворявшийся на не пригодных для крестьянствования землях. Военный губернатор Ферганской области Г. Покотило, констатировал: вся политика правительства сводилась к тому, чтобы связь окраины с империей строить на чувстве довольства туземцев русской властью: «…в этом духе в дальнейшем велись и все поземельно-податные работы» 3. Стремление к русскому преобладанию было сформулировано генерал-губернатором Н. И. Гроде-ковым, убежденным в том, что русский поселок в Туркестане может быть приравнен к батальону солдат 4.
Практики прямой русификации в инородческом образовании, вписывавшиеся в проект создания «большой русской нации» на востоке империи, оказались не эффективны, поскольку и в Степном крае, и в Туркестане, российская власть соприкоснулась с феноменом сильного влияния ислама на коренные народы и постоянным ростом авторитета мусульманских лидеров как среди оседлых сартов, так и среди киргизов-кочевников. Показательными в данном аспекте являются материалы Особых совещаний по вопросам образования восточных инородцев, состоявшихся в 1869 и 1905 гг. Если в 1869 г. участники этого сборника широко развернули антимусульманскую риторику и в унисон говорили о недостаточности государственных усилий, направленных на внедрение русского языка в образовательные практики на востоке страны, то в 1905 г., оценивая низкую продуктивность русскоязычного образования, члены совещания солидаризировались с педагогической системой Н. И. Ильминского, дающей возможность использования родных языков в образовании инородцев. Тайный советник С. А. Будилович, говорил: «Куда бы ни проникала школа Ильминского, хотя и обставленная нищенскими средствами, – она быстро завоевывала себе сочувствие инородческих населений своею близостью к языку и быту, уважением к чужой личности, глубоким воспитательным воздействием на душу учащихся, а через них и на настроение окружающего населения» [Труды Особого совещания…, 1905, с. VIII].
С образовательной линией как полем дискурсов и практик имперского культуртрегерства сходился и вектор религиозного просветительства, действовавший в формате «жесткого» и «мягкого» прозелитизма РПЦ, представленного в Центральной Азии деятельностью миссионерских станов. Миссионерские конвенции в отношении инородцев в достаточно короткий срок «отдрейфовали» от откровенно русификаторской версии, принадлежавшей главе Забайкальской миссии о. Вениамину, предлагавшему «обрезать косы и переодевать в русскую одежду», к сдержанным практикам христианизации и постепенному распространению православных канонов в инородческой среде. По мнению Н. И. Ильминского, наиболее эффективным средством противоборства язычничеству и антихристианской пропаганде может выступать только школьное просвещение инородцев, а наибольший успех в христианизации коренных групп населения может быть достигнут при условии вовлечения в миссионерскую деятельность учителей и проповедников, вышедших из инородческой среды, «знающих меру и образ понимания своего племени» [Ильминский, 1888, с. 38].
Русская православная церковь в лице ее наиболее активного актора на востоке империи – сообщества миссионеров, формулировала свои представления о коренных народах в соответствии с просветительскими конвенциями прогресса и отсталости, а также широко распространившимся эволюционистским пониманием развития человеческих обществ. Паттерн русского культурного превосходства и делегитимизации нехристианских народов, характерный для отечественной дискурсивной риторики середины ХIХ столетия, на рубеже веков дополнился идеей о культуртрегерстве РПЦ, направленном на «взросление» инородцев средствами религиозного просвещения и образования. Очевидно, что в условиях активной коммуникации с коренными народами в миссионерской среде постепенно утверждалось понимание ограниченных возможностей института церкви и ее отдельных представителей в реализации практик христианизации и просвещения, что находило выражение в поиске дополнительных ресурсов взаимодействия с инородцами, отработке различных сценариев колониального посредничества.
Подводя общие итоги, отметим наиболее значимые моменты, характеризующие феномен дискурса и практик имперского культуртрегерства в условиях российской территориальной экспансии восточной периферии в исследуемый период.
Задачи военной экспансии и государственного администрирования в Азиатской России во второй половине ХIХ – начале ХХ в. решались в контексте дискурса исторических и неисторических народов, эволюционистских убеждений российских элит, а также научного ориентализма, представленного в сочинениях и образовательной деятельности отечественных востоковедов. Несходства в рецепции принципов политики населения в восточных регионах, наблюдаемое в позициях «охранителей» и либералов, нивелировались общими представлениями о периферийных территориях как «собственном востоке России», а населении – как «своих инородцах». Тем более, что для дискурсантов существовал сложившийся ориентир – территории, вошедшие в ареал военной и административно-управленческой экспансии еще в конце ХVI – ХVII в. (Западная и Восточная Сибирь), где политика «русского дела» успешно разворачивалась в соответствии с представлениями власти и общества, сформулированные Ф. Уманцом: «…именно для того, чтобы облегчить движение на Восток, необходимо обставить его земледельческим населением, надежным в политическом отношении, вслед за военным занятием страны должно идти занятие культурно-этнографическое. Русская соха и борона должны обязательно следовать за русскими знаменами, и точно так же, как горы Кавказа и пески Средней Азии не остановили русского солдата, они не должны останавливать русского переселенца» [Уманец, 1884, с. 53]. По мнению акторов дискурса, новые земли должны быть включены в состав империи по аналогичному лекалу: военным и административно-политическим способами, а коренное население интегрировано в российский социум через практики культурного выравнивания. Дискурс задавал широкие рамки осуществления этой задачи: от прямой русификации посредством школьного образования и активной христианизации до пластичных методов культурной интеграции – распространения аграрноземледельческих практик в результате переселений, использования родных языков в обучении, религиозного просветительства.
Преодоление культурных барьеров и создание «большой русской нации» в масштабах регионов со значительным инородческим сегментом (Туркестан, Степной край) изначально являлось не только неосуществимой задачей, но и дестабилизирующим империю фактором, поскольку самодержавное государство-династия, могло существовать и управлять только в условиях культурного разнообразия. Возникновение национального государства исключало империю как вариант политии. Что касается соотношения проектов, практик и реальности в осуществлении политики населения в формате преодоления культурных различий, то паттерны «цивилизаторства», репрезентируемые в дискурсе, часто давали прямо противоположные результаты: крестьяне-переселенцы из европейской части страны дискредитировали себя как культуртрегеры – перенимали язык, хозяйственные стереотипы поведения, бытовые практики коренных народов, теряли приверженность православию; идея рекрутирования титулованной аристократии в качестве колониальных посредников оборачивалась усилением их этнической идентичности; попытки седентаризации кочевников и разрушения традиционных структур повседневности влекли за собой жесточайшие поземельные конфликты и столкновения на национальной почве.
В такой ситуации происходило переформатирование дискурса имперского культуртрегерства и стремление привести его в соответствие с формирующимися практиками, направленными на поддержание адекватных моменту культурных различий. В конце ХIХ столетия произошли видимые перемены в рецепции имперского опыта внутренней колонизации. Окончательно оформились конкурирующие позиции в представлениях о восточной периферии (Туркестан, Степной край) как колонии / окраины России. Сложившееся на государственном уровне окончательное понимание пространств Центральной Азии в категории «окраина» постепенно выводило на первый план вопросы экономического освоения и ресурсной эксплуатации регионов, сдвигая на периферию цивилизаторские планы в их социал-дарвинистской интерпретации. Заметим, что на рубеже ХIХ–ХХ вв. дали эффект «Великие реформы» 1860–1870-х гг., сформировавшие новое поколение имперской бюрократии, рационально измеряющей перспективы империи на востоке. Это нашло выражение в более эффективной организации переселенческого дела – формировании переселенческого законодательства и учреждении Переселенческого управления МВД, интенсивном церковном строительстве и коммуникации РПЦ и миссионерских общин со всеми категориями населения, включая русское (особенно после революции 1905–1907 гг.), сохранении и поддержании традиционного уклада и перспективных в экономическом плане видов хозяйственной деятельности коренных народов (хлопководство).
Также обратим внимание, что дискурс имперского культуртрегерства в Туркестане и Степном крае соотносился с практиками и отличался подвижностью и пластикой. Вибрации имперской власти между представлениями об инородческих сообществах, алгоритмах их культурного «взросления», а также интеграции в российский социум амортизировались отсутствием реальных инструментов культурного влияния, слабостью акторов культуртрегерства. В результате констатации на уровне власти и общественно-политических сил непродуктивности политики преодоления культурных различий произошел общий поворот в дискурсе и практиках имперского культуртрегерства к признанию и поддержке культурного разнообразия на восточных окраинах. Формируется новый политический сценарий, реализация которого осуществляется на основе принципа культурной дистанции. Главным бенефициаром империи становится государство, а подданным (оседлым, кочевым) отводится роль подчиненных – субалтернов.