Библейские прецедентные феномены в прозе Павла Улитина (на материале книги «Макаров чешет затылок»)

Традиционно религиозные тексты служили основой для новых метафор, символов и аллюзий в литературе. Диалог между текстом и религиозной традицией углубляет смысл текста, делает акцент на духовном аспекте существования человека [1–3] Библейские прецедентные феномены часто встречаются в литературных текстах, создавая дополнительные смысловые слои и подтексты [4, 5].

Данная статья посвящена исследованию библейских прецедентных феноменов в книге Павла Улитина (1918–1986) «Макаров чешет затылок». Писатель не был известен при жизни [6], его произведения дважды публиковались за рубежом, после смерти писателя в России вышли три книги: в 2002 году была издана книга «Разговор о рыбе», книга «Макаров чешет затылок» вышла в 2004 году, с книгой «Путешествие без Надежды» читатели познакомились в 2006 году.

Книга «Макаров чешет затылок» была написана в середине 1960-х годов. С первых страниц произведения автор погружает читателя в плотную среду культурных кодов, где современная ему повседневность сталкивается с мировым художественным пространством, частью которого являются прецедентные феномены, отсылающие читателя к библейским текстам.

Обзор литературы

Термин «прецедентный текст» впервые был употреблен Ю. Н. Карауловым в работе «Русский язык и языковая личность» (1987). Он понимал прецедентные тексты как актуальные для конкретного носителя языка в познавательном и эмоцио- нальном плане, известные его широкому окружению, включая предшественников и современников, к которым говорящий неоднократно обращается в речи [7].

Е. А. Нахимова выделяет три ключевых признака прецедентных феноменов: во-первых, их известность значительной части носителей культуры; во-вторых, их актуальность в когнитивном и эмоциональном аспектах; в-третьих, их регулярное обращение в речи членов данного сообщества [9, с. 172].

Согласно В. В. Красных, прецедентная ситуация – это своего рода культурный эталон, хранящийся в коллективной памяти. Это узнаваемый сценарий, который мгновенно вызывает у носителей культуры целый набор привычных ассоциаций и смыслов. Прецедентный текст – это законченное речевое произведение, которое стало общим достоянием. Оно настолько хорошо знакомо типичному представителю культуры, что его можно не воспроизводить целиком, а лишь упомянуть, чтобы вызвать в сознании весь его объём. Прецедентное имя – собственное имя, обладающее прецедентным статусом, представляет собой апелляцию к когнитивной базе реципиента. Выступая в роли сложного знака, данное имя актуализирует не сам денотат, а весь коннотативный комплекс признаков, закреплённых за этим культурным текстом или ситуацией. Прецедентное высказывание – «репродуцируемый продукт речемыслительной деятельности; законченная и самодостаточная единица, которая может быть или не быть предикативной. Это сложный знак, сумма значений компонентов которого не равна его смыслу: последний всегда «шире» простой суммы значений» [11, с. 172].

В текстах Павла Улитина прецедентные феномены играют ключевую роль. Как отметила Д. Барышникова, тексты Улитина «строятся / выстраиваются фрагментарно. Улитин называл свою технику “уклейкой” – это принцип монтажа, сводящий в один, но дискретный поток сознания воспоминания, фрагменты монологов, диалогов, цитаты разного рода и на разных языках. Текст отказывается от рамок сюжета и организуется лейтмотивами, соединяемыми ассоциативной логикой» [12, с. 284].

Методы исследования

Результаты и дискуссия

Целью данного исследования является анализ библейских прецедентных феноменов в книге «Макаров чешет затылок» Павла Улитина.

В произведениях П. Улитина были обнаружены все виды прецедентных феноменов: имена, высказывания, тексты и ситуации, сферой-источником которых является Библия. Рассмотрим наиболее яркие примеры.

Нарратор использует прецедентное высказывание из Нового Завета: «Ночевать вы должны в Москве! Идейные механизмы действуют: кво вадис, Доминэ ? » [13, с. 19].

Выражение «Кво вадис, Доминэ?» (лат. Quo vadis, Domine?) из Нового Завета, Иоанна 13:36: «Симон Петр сказал Ему: Господи! Куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною». Также этот вопрос был задан апостолом Петром Иисусу Христу в период гонений христиан во время правления императора Нерона. У Улити-на это многослойная отсылка не только к библейскому тексту, но и к роману польского писателя Г. Сенкевича «Камо грядеши?», где автор изображает борьбу императора Нерона против христиан, проводя параллель с борьбой Польши за независимость. С одной стороны, прецедентное высказывание является маркером присутствия культурных кодов в тексте (Библия, иностранная литература), с другой стороны, его значение трансформируется. В тексте Улитина он идет после указания («ночевать вы должны в Москве»), что говорит о заранее заданном направлении. Ремарка «идейные механизмы действуют» намекает на то, что никто не может самостоятельно принимать решение. Куда придет такое общество, где фатальность и неизбежность сопровождает человека в существующем пространстве идеологических лозунгов и цензуры, - этот вопрос остается без ответа.

Следующий пример прецедентной ситуации, которая актуализируется при помощи прецедентного высказывания «пронеси чашу сию мимо меня» и прецедентного имени Понтий Пилат: «Сам-то он иначе смотрит и иначе ощущает. Чашу Отче мимо не пронес . Разговор с Понтием Пилатом был другой» [13, с. 86].

Продолжая тему божественной природы творчества, нарратор использует трансформированное прецедентное высказывание и делает отсылку к фразе, сказанной Иисусом Христом в Гефсиманском саду: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Евангелие от Марка 14: 36). Перед своей мученической смертью Иисус Христос понимал, что эта «чаша» может миновать его. Однако Он осознавал, что цель Его святой жизни – спасти людей от рабства греха и смерти, т. е. «испить чашу за всех, чтобы посредством ее искупить долги всех людей» [14]. Прецедентное имя Понтия Пилата упоминается в Евангелиях от Матфея, Иоанна, Марка и Луки. Он как префект Иудеи санкционировал казнь Иисуса Христа. Его имя является для нарратора символом диалога с властью, который заканчивается принесением творца в жертву системе.

Прецедентное высказывание является одновременно референцией к стихотворению Б. Пастернака «Гамлет» (1946)1. Иисус пришел, чтобы испить чашу и искупить грехи людей, лирический герой Пастернака, подобно Гамлету, проявляет человеческую слабость и просит пронести чашу мимо него, молит о том, чтобы не становиться жертвой в чужой драме. У Улитина это уже не выбор и не мольба, а констатация свершившегося факта, приговора. Он описывает не драму выбора, а состояние после выбора, которого, возможно, не было. В его понимании личность художника, писателя подобна Христу, но описывает он не Христа, принявшего крест, и не Гамлета, колеблющегося его принять, а творца, который уже пьет свою чашу, став жертвой преследования, приговоров, попыток склонить к молчанию. Поскольку в книге одним из центральных мотивов является мотив противостояния писателей системе, много внимания уделяется судьбе Б. Пастернака, ставшего объектом травли со стороны союза писателей из-за присуждения ему Нобелевской премии по литературе в 1958 году. Таким образом, отсылка к прецедентной ситуации в тексте книги Улитина существует на трех уровнях: уровень культурного кода (как часть библейского текста, как отсылка к стихотворению Пастернака), уровень реальных событий (жизнь Б. Пастернака), параллель с другими современными писателями (диссиденты 1960-х).

Прецедентная ситуация, связанная с Лаоди-кийской церковью, актуализируется через прецедентное имя Ангел Лаодикийской церкви: «И оного дать не можем, поелику не имеем. Так держать, сестра! Человек меняет кожу. Такой финал. Хорошо Ангелу ЛЦ: ему волноваться нечего. Ему ждать некого» [13, с. 41]. Прецедентное имя Ангел ЛЦ (Лаодикийской церкви) из Откровения: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!» (Откровение 3:15). Интересно, что в тексте вместо полного названия использована аббревиатура. Можно провести параллель между советским новоязом и обилием аббревиатур, особенно в обозначении организаций и учреждений. Образ Ангела Лаодикийской церкви репрезентирует деградацию и безразличие людей к духовной жизни, к настоящему искусству.

Нарратор обращается к нему еще раз: «Это что, “данс макабр” что ли? Она читает Натали Саррот и Андрея Белого. Ее тянет к “Носу” Гоголя. Не с ее носом. Принцесса, но курносая. Она не любит бессильных мужчин. Она терпеть не может слабых людей. И Ангелу Лаодикийской церкви написал Товарищ Бог Ослов» [13, с. 110].

Лаодикийская церковь, упоминаемая святым Иоанном Богословом в Откровении 3:14, обличается за недостаток горячности веры и земные пристрастия. Претекст: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!» (Откровение И. Богослова 3:14).

Нарратор создает интеллектуальный литературный коллаж из прецедентных имен и библио-нимов, которые в свою очередь являются маркерами смысловых слоев фрагментарного повествования. Это не описание человека или образа, а проекция этого образа в сознании нарратора.

Прецедентные имена и библионимы создают литературный смысловой слой. Литературные и культурные коды перемешиваются и предоставляют читателю возможность достроить смысловые связи. Danse macabre (1874) («Пляска смерти») – это обращение к аллегорическому сюжету европейской средневековой ортодоксально-церковной и ритуально-фольклорной культуры и отсылка читателя к симфонической поэме французского композитора К. Сен-Санса по стихотворению «Равенство, братство» (Égalité-Fraternité) А. Казалиса, в котором описывается ночной танец скелетов на кладбище под аккомпанемент скрипача-Смерти. Лаодикийская церковь и пляска смерти выступают в роли метафоры современной Улитину эпохи, когда часть классического искусства не признавалась официально, а все новое и прогрессивное подавлялось, часть культуры была мертва для зрителей и читателей.

Одной из особенностей авторской стратегии Улитина является создание многослойного фрагментарно-ассоциативного нарратива, в котором одно то же прецедентное имя относится к разным культурным кодам, разным текстам и ситуациям: «Ни ассонансов ни аллитераций. Просто здорово звучит. “Пир Бальтасара” у Ольги Чуминой лучше, чем у Байрона. Это как перевод на французский язык у поэта. И ничего не теряется. Это как карманный формат “Нового мира”. И ничего не теряется» [13, с. 87].

Прецедентное имя Балтасар (Валтасар – последний царь Вавилона) как символ падения Вавилона упоминается в Ветхом Завете, Книга Даниила 5: 1. Устроив пир, посвященный вавилонским богам, Валтасар приказал принести драгоценные сосуды, взятые из Иерусалимского храма. Во время пира на стене появилась рука, писавшая слова, обращенные к Валтасару. Смысл послания смог объяснить пророк Даниил, который еще при царе Навуходоносоре был известен даром толкования снов царей. Послание гласило: «И ты, сын его Валтасар, не смирил сердца твоего, хотя знал все это; но вознесся против Господа небес, и сосуды Дома Его принесли к тебе, и ты и вельможи твои, жены твои и наложницы твои пили из них вино, и ты славил богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и каменных, которые ни видят, ни слышат, ни разумеют; а Бога, в руке Которого дыхание твое и у Которого все пути твои, ты не прославил. За это и послана от Него кисть руки и начертано это послание. И вот, что начертано: МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН» (Кн. Даниила 5: 22–25).

Этот сюжет лежит в основе стихотворения Дж. Байрона «Еврейские мелодии 17. Видение Валтасара» (Vision of Belshazzar). Нарратор сравнивает оригинал Байрона и перевод Ольги Чюми-ной «Пир Валтасара», который «просто здорово звучит», таким образом, он ссылается сразу на три текста.

В книге повторно упоминается Валтасар: «В Оксбридже 4 года было потрачено на то, чтобы привыкнуть к новому произношению старых имен. И Валтасар , и Анадиомена, и Навуходоносор казались новыми людьми. Новые персонажи только на новый взгляд кажутся новыми» [13, с. 88].

Интересно, что Улитин использует два варианта прецедентного имени: Бальтасар , более характерный для западной традиции, и Валтасар , более распространенный в восточной Европе. В примере упоминается еще одно ветхозаветное прецедентное имя Вавилонского царя Навуходоносора, осадившего и ограбившего Иерусалим и Иерусалимский храм, при этом еврейский народ и царь Иехония были отведены в плен в Вавилон. В англоговорящих странах его называют Nebuchadnezzar II , поэтому нарратор отмечает «новое произношение старых имен» в «Оксбридже». Разные варианты чтения прецедентных имен являются способом показать диалог русской и западной культуры.

В произведении П. Улитина были обнаружены упоминания прецедентных текстов: Ветхий Завет и Новый Завет, входящие в состав Библии. Нарратор использует два созвучных слова, проти- вопоставляя материальное духовному: завещание (термин из области гражданского права, обозначает одностороннюю сделку относительно материальных вещей) и завет (духовное или моральное обязательство): «А куда ж делось это завещание? И почему два? Одно ветхое, другое новое. Два завета. Ушел. Ушел! Ушел!! УШОЛ Не в первый раз. Но может и в последний. И ОНОГО ДАТЬ НЕ МОЖЕМ ПОЕЛИКУ НЕ ИМЕЕМ» [13, с. 94].

Ветхий и Новый Завет описывают отношения Бога с человечеством: Ветхий Завет содержит историю творения и пророчества, а Новый повествует о жизни, учении и жертве Иисуса Христа, спасении и жизни первых христиан. В христианской традиции Бог спускался на землю в воплощении Иисуса Христа, также в Ветхом Завете упоминается явление Бога (Яхве) и ожидается его «второе пришествие». В тексте Улитина нет надежды на возвращение того, кто ушел, нет надежды на лучшие времена.

Используя прецедентные высказывания, нар-ратор иносказательно говорит о распространении идей и жертве тех, кто этому способствовал: «Эпиграф тот же: а если умрет, то принесет много плода . Если падшее зерно не прорастет , то библейская традиция пойдет дальше и будет выслушивать от кого-то еще: комедиантка, страдалица, великомученица, вы думаете, это и значит выражаться библейски? <…> Он лучше всех умеет затачивать острые концы, но иголочное ушко – не его специальность. Нет возврата к старым воплям. Мороз тот же?» [13, с. 107].

Претекст прецедентного высказывания – Евангелие от Иоанна 12:24: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». В этой притче Иисус Христос, предсказывая Свою смерть в образе падшего зерна, предвосхищает приумножение верующих в Него среди еврейского народа и язычников, явление Свой Силы через Свое воскресение.

Еще одно прецедентное высказывание сокращено до словосочетания «игольное ушко», в Библии (Мф. 19:24, Мк. 10:25, Лк. 18:25) это образное сравнение, иллюстрирующее, как трудно богатым людям, возложившим свою надежду на богатство, войти в Царство Божие: «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие». Христос призывает верующих своими талантами (любовью к окружающим, способностями) и богатством служить Ему, помня подвиг Христа, отдавшего все для спасения людей. В тексте Улитина оно относится ко всем писателям, которым выразить свои идеи и опубликовать свои книги было так же сложно, как «пройти сквозь игольное ушко». Со временем интерес к неопубликованным или запрещенным книгам возрастает, и, возможно, они станут популярны после смерти их авторов.

Библейские прецедентные высказывания оказываются вплетены в исторический контекст: «Перед судом истории /вечно с вами какая-нибудь история!/: в замысле и в результате и на взгляд младенца устами младенцев глаголет великий язык кинематографа Авэ / ? / Мариа ! Моритури те салютант!» [13, с. 108].

Трансформированное прецедентное высказывание «устами младенцев глаголет» (претекст: «Иисус же говорит им: да! Разве вы никогда не читали: “из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу”»? (Евангелие от Матфея 21: 16). Фраза описывает сцену входа Иисуса Христа в Иерусалим на осленке, сопровождаемого восклицаниями и хвалой детей, которые известны своей непосредственностью, искренним выражением своих мыслей, а также Христос напоминает, что из уст маленьких детей может быть провозглашена великая истина.

В. И. Ленин считал кино «важнейшим из искусств» [15, с. 19]. Кинематограф использовался в целях пропаганды, и искусство, в том числе кино, превратилось в инструмент идеологического воздействия на людей. П. Улитин сокращает высказывание и употребляет вместо слова «хвалы» словосочетание «великий язык кинематографа», что намекает на возможность обладающих властью людей «устроить хвалу» самим себе, подменив кинематографом реальность для обезличенной инфантилизированной массы. Нарратор апеллирует к суду истории, которому предстоит позже отличить одно от другого.

Прецедентное высказывание «Авэ Мариа!», произнесенное Архангелом Гавриилом (Евангелие от Луки 1: 28) и праведной Елисаветой (Евангелие от Луки 1:42), родившей пророка Илью, является Богородичной молитвой в католицизме и соответствует молитве в православии «Богородица Дева, радуйся!». В тексте смешиваются два высказывания «Ave Maria!» и «Ave Caesar! Mori-turi te salutant!». Это два приветствия, одно обращено Архангелом к божественной сущности, второе произносили гладиаторы, приветствуя земного владыку (Цезаря). Внедрение новой идеологии через кино предстает как ложное благовещение, кощунственная подмена священного события. Публика, принимающая этот новый «язык», становится толпой, принужденно приветствующей систему, которая ведет их к духовной гибели. Так, библейские прецедентные феномены в тексте Улитина становятся инструментом для вскрытия механизмов подмены истины, профанации веры и превращения искусства в орудие массового гипноза.

В этих условиях христианские добродетели оказываются иллюзией: «А дело одно. И остается только дайджест в чужом архиве. Некрасиво. Надежда была. Вера была. А любовь была? Была и любовь. Вот чем обернулось возвращение» [13, с. 122].

В Библии вера, надежда и любовь – это три центральные христианские добродетели, претекстом высказывания является стих из Коринфянам 13:13: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». В произведении прецедентное высказывание изменено: и вера, и надежда, и любовь были когда-то там, в прошлом. Это констатация краха, в настоящем их больше нет, и остается только «дайджест в чужом архиве». Этот дайджест и есть текст Улитина, эти осколки, фрагменты и обращения к другим текстам ‒ единственное, что он может спасти, пусть даже сохранив «в чужом архиве».

Выводы

В произведении «Макаров чешет затылок» П. Улитина были обнаружены все виды прецедентных феноменов: имена (Мария, Валтасар, Навуходоносор, Понтий Пилат, Лаодикийская церковь), тексты (Новый и Ветхий Завет), ситуации и высказывания в трансформированной, сокращенной форме, актуализирующиеся в тесной связи между собой. Апелляция к библейским прецедентным феноменам выражает субъективное отношение нарратора к творчеству писателя. Он говорит о потере ориентиров («Кво вадис?»), о жертвенной природе служения искусству (Понтий Пилат, чаша), о духовной бедности официального искусства (Лаодикийская церковь), о связи культур (разное звучание прецедентных имен), о стремлении быть честным с собой и говорить об истине («много плода»), о распространении идеологии через искусство («устами младенцев глаголет великий язык кинематографа») и полной безысходности («Надежда была. Вера была. А любовь была? Была и любовь»). Прецедентные феномены из Библии являются частью авторской стратегии, Улитин создает «скрытый сюжет», используя «чужое слово», то, что уже было сказано и написано.

Когда в тексте встречаются отсылки к Библии, речь идет о чем-то глубоком и настоящем в мире «халтуры». Но говорить об этом не просто, каждая отсылка оказывается трансформированной, усеченной. Библейский код используется не для утверждения веры, а для фиксации ее отсутствия. Таким образом, нарратор обращается к Библии как к способу выразить невыразимое: не присутствие Бога, а оглушительность его молчания, не торжество истины, а тошноту от лжи, не пребывание любви, а мучительную ясность ее ухода. Прецедентные феномены из библейских текстов диагностируют духовную болезнь эпохи через ее неспособность вместить исконные смыслы (любовь, жертвенность, надежда, искупление, вера).