Бог или культура (прочтение Гегеля И. Ильиным и Э. Ильенковым)

Иван Александрович Ильин и Эвальд Васильевич Ильенков, казалось бы, фигуры, противоположные во всем. Первый – эмигрант, высланный Лениным из России на «философском пароходе», убежденный антикоммунист и антисоветчик, идеолог зарубежных белогвардейских организаций, симпатизант европейских правых1, живший до 1938 года в гитлеровской Германии, наконец, философ-идеалист и человек подчеркнуто религиоз- ный. Второй – коммунист, советский патриот, прошедший всю Великую отечественную войну и участвовавший во взятии Берлина, убежденный марксист.

И. А. Ильин ничего не знал об Э. В. Ильенкове, так как умер в 1954 году в Швейцарии, в то время как Ильенков только за год до этого окончил аспирантуру философского факультета МГУ, защитил кандидатскую диссертацию и как раз в 1954 году приступил к преподаванию. При этом Ильенков про Ильина не только знал, но, что любо-

1 Сегодня мы слышим много спекулятивных рассуждений о его «поддержке нацистов», что фактически неверно. Его отношение к немецкому национал-социализму было сложным, во многом критическим (особенно после июня 1941 года, когда он предсказал поражение Германии в войне), хотя, конечно, и антифашистом его назвать было бы трудно. Разбор стереотипов о политической позиции Ильина см. в работах А. И. Вакулинской на сайте «PRO Ильин» .

пытно, при всех их политических расхождениях относился к нему как к философу не без уважения.

Осенью 1970 года студент философского факультета МГУ по фамилии Шулевский попросил Э. В. Ильенкова составить список произведений философов-классиков, которые он рекомендует к обязательному чтению [9, с. 66]. В этом списке Ильенков указал Платона, Аристотеля, Спинозу, Локка. Примечательно, что против фамилий Канта, Фихте и Гегеля в списке были пометки с рекомендацией прочитать все их работы. Особенно категорической была пометка по поводу работ Гегеля: «Перелопатить, изучить все написанное, сказанное Гегелем». Ожидаемо в списке присутствовали Фейербах, Маркс и Ленин. Правда, из работ Маркса были упомянуты лишь «Экономически-философские рукописи 1844 г.», «Экономические рукописи 1857–58 гг.» (Грюндриссе) и «Капитал». Работы Энгельса в этом списке отсутствовали, хотя советское философское образование строилось не столько на Марксе, сколько на Энгельсе. И уж совсем удивительно, что замыкал этот список Иван Александрович Ильин с его книгой «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».

Очевидно, Ильенков читал эту книгу Ильина и нашел в ней нечто важное для себя. Такую догадку подтверждают исследователи: В. Т. Кудрявцев сообщает, что книга Ильина о Гегеле стояла у Ильенкова дома на полке, он ее часто снимал, читал и «усматривал в ней одну из наиболее продуктивных и содержательных попыток понимания гегелевской Логики в XX столетии» [7]. А. Д. Майдан-ский сообщает, что книга Ильина о Гегеле была бережно переплетена самим Эвальдом Васильевичем, который самостоятельно реставрировал старые книги, и также отмечает, что в упомянутом списке Ильенкова указаны всего два русских философа – Ленин и Ильин [8, с. 181–182]. Этот факт до сих пор удивляет многих «правоверных марксистов», которые «диалектику учили не по Гегелю». Вероятно, не меньше их удивил бы и другой факт:

именно эту книгу Ильина внимательно читал и высоко оценил человек, которого Ильенков считал своим учителем, постоянно цитировал, соглашался с ним и даже посвятил ему свою последнюю книгу. Естественно, имеется в виду В. И. Ленин.

В. Д. Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях писал, что Ленин, который в конце жизни часто штудировал философскую литературу и во время последнего посещения Кремля в 1922 году взял с собой в Горки «Науку логики» Гегеля, с удовольствием «изучил с карандашом» труд Ильина о Гегеле и сказал: писатель – не наш, но книжка талантливая [3]. Более того, Владимир Ильич принял участие в судьбе Ивана Ильина, когда тот был арестован ВЧК по обвинению в членстве в контрреволюционной организации. По просьбе профессора Московского университета Алексея Ивановича Яковлева – сына чувашского просветителя и друга семьи Ульяновых Ивана Яковлевича Яковлева – Владимир Ильич ознакомился с этим делом (даже звонил Ф. Э. Дзержинскому), не нашел вины Ильина и добился его освобождения.

Философ Ильин об этом знал и даже обещал упомянуть этот факт в своих воспоминаниях, но не сделал этого. Не будем забывать о том, что Ильин был арестован вторично, сам откровенно признал свою враждебность Советской власти, был внесен в списки рекомендованных к высылке из Советской России и выслан. Эти списки подписывал Ленин и, конечно, не мог не заметить знакомую фамилию. Ленин не вычеркнул ее из списка, потому что убедился, что это не просто «талантливый писатель», а непримиримый противник Советской власти. Тем не менее, обратно своей оценки его творчества Ленин не взял.

Что же привлекало и Ленина, и Ильенкова в философии Ильина? Что такое близкое себе, а значит и марксизму, они в ней нашли, а с чем согласиться не могли? И как это связано с теорией культуры? Ответ на этот вопрос мы находим в статье Э. В. Ильенкова «Гегель и проблема предмета логики» [4].

Критика Гегеля и Ильина Э. В. Ильенковым

Э. Ильенков остроумно сравнивает «Венский кружок», выступивший с неопозитивистской антидиалектической программой, с Венским конгрессом, перечеркнувшим завоевания Французской революции и вновь утвердившим власть Бурбонов во Франции. Подобно тому, как Венский конгресс отверг претензии Наполеона на вхождение в семью коронованных владык Европы, «Венский кружок» отверг претензии Гегеля на правильное понимание логики – утверждает Ильенков. Основанием для этого послужило убеждение неопозитивистов-«венцев», что Гегель неправомерно широко понимал мышление. И действительно, напоминает Ильенков, согласно Гегелю, вообще-то Логика (и Гегель и Ильенков всегда писали это слово с большой буквы) это … учение о Боге. Логика, сказано в «Науке Логики», есть «изображение бога, каков он есть в своей вечной сущности до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа» [2, с. 34]. Однако Ильенков считает, что гегелевский «Бог» не имел отношения к Богу авраамических религий, он просто «псевдоним» реальной власти «коллективных (общественных) сил (или деятельных способностей) человека, понимаемого не как изолированный индивид, а как индивид в сплетении социальных связей его с другими такими же индивидами…» [4, с. 101]. И далее он добавляет: «Если “мышление” понимать как мышление этого, а не мифически-изолированного Человека, то в гегелевских положениях насчет предмета логики прочитывается гораздо более глубокая истина, нежели та поверхностная “истина”, с точки зрения которой гегелевская логика представляется лишь перепевом религиозных доктрин» [4, с. 101].

Думаем, Гегель, конечно, не согласился бы с тем, что его «Бог» – всего лишь «общественный человек». Но он, безусловно, отверг бы неопозитивистское сужение мышления до «внутренней речи» индивида, взятого отдельно от других людей. Гегель, как верно признает Ильенков, резко критиковал понимание мышления лишь как психической способности человека, такой же как память, воля и так далее. Неопозитивизм, как уже говорилось, редуцирует мышление лишь к «словесной форме его обнаружения» [4, с. 104]. На этом и настаивают неопозитивисты, рассуждающие о понятии как о термине, суждении как высказывании. Таким образом, вместо мышления они начинают исследовать язык, который на деле лишь одна из форм выражения мышления. Но есть ведь и другие формы. Мышление обнаруживает себя не только в языке, но и «реальных делах своих, в формировании вещей внешнего мира» [4, с. 106]. И делам человека мы верим больше, чем словам.

Тут в разговоре о предмете логики у Ильенкова и появляется тема культуры: «Мышление обнаруживает себя – свою силу, свою деятельную энергию и свою природу в ее всеобщих закономерностях и схемах, – пишет он, – не только в говорении или в сочинении трактатов, но и в создании всего грандиозного мира культуры, всего предметно-

противостоящего человеческому индивиду “неорганического тела человека” <...>» [4, с. 107–108]. Мышление в данном случае неотделимо от коллективной предметно-преобразующей деятельности человека, которая невозможна без осмысленности и целеполагания. Это и есть практика, про которую говорят марксисты как о воплощении человеческих идей в предметах культуры, позволяющем им существовать «вне сознания, вне психики индивида».

Речь, таким образом, идет об «объективных представлениях» человечества, а не о капризах индивидуальной психики. Машина – опредмеченная мысль инженера, и если эта мысль не истинная, не соответствующая объективной реальности, машина попросту не будет работать. Здесь скрыта тайна объективности идеального, как это понимал Ильенков в противоположность своим оппонентам – вульгарным материалистам и неопозитивистам.

Что касается признания идеального как «объективных представлений» в мире культуры, отмечает Ильенков, с Гегелем может согласиться и марксист. Гегелевский идеализм проявляет себя не в этом, а в том, что Гегель считает «логику дела», то есть практику, вторичной, лишь «фазой теоретического процесса», а первичной он признает «логику слова», сам «теоретический процесс». В этом, по Ильенкову, и состоит гегелевская уступка схоластически понятому Аристотелю, формальной логике, в конечном итоге – сокрушившему его впоследствии неопозитивизму. Это – Ватерлоо Гегеля, за которым последовал Венский конгресс в виде манифеста «Венского кружка».

Таковы аргументы Ильенкова против неопозитивизма, у которого в ХХ веке явным антиподом был экзистенциализм, а шире сюда можно отнести весь иррационализм, интерпретацию которым гегелевской философии Ильенков также считал ошибочной. У Ильенкова эта интерпретация представлена «правыми гегельянцами», из числа которых он выделяет Джованни Джентилле и Ивана

Ильина. Их советский философ упрекает в том, что они иррационалистически толкуют «логику дела», что они подменяют ее «логикой дел», «страстей и увлечений человека», «абстрактной схемой “субъективной активности” рода человеческого», что они видят в Гегеле философа, дающего «мниморациональный вид схемам вполне иррациональной деятельности» [4, с. 111]. Такое толкование, говорит Ильенков, зачеркивает «рациональное зерно» гегелевской логики – ее объективность. Но так ли это в отношении Ивана Ильина?

Трактовка Гегеля у И. А. Ильина

Действительно, Иван Ильин дает повод для такого рода упреков. Его трактовка Гегеля была очень необычной, не похожей на образ философа, возводящего в абсолют Ум и рациональное познание. Специалист по творчеству Ильина А. И. Вакулинская вообще отрицает принадлежность русского философа к «школе Гегеля» и говорит о влиянии на него Э. Гуссерля, Г. Зиммеля, Г. Когена и других [1]. Иван Ильин называл немецкого рационалиста «одним из величайших интуитивистов в философии» [6, с. 17]. По его мнению, в каждом определении у Гегеля «видится вся сложность его интуитивно-мыслящего подхода < . > . И перед этой энергией и глубиной меркнет, отходит на второй план его дедуктивно-диалектическое искусство» [6, с. 18]. Задача философии, считал Ильин, при помощи «творческой, систематически осуществляемой интуиции» проникнуть в сам предмет, стать «адекватным явлением» самого предмета. И такова философия Гегеля: только она способна проникнуть в сущность Божества. Научное знание о сущности Бога и человека, даруемое гегелевской философией, ведет к пересмотру «духовных основ культуры» и способно удовлетворить «духовный голод», порожденный материалистически уклоном современной цивилизации.

Откуда же берется это иррациональное начало, коренящееся в основе всего, и требующее интуитивного подхода? От самой ре- альности, которая является исходной точкой для разумного познания. Ильин не жалеет черной краски при описании этой реальности как мира чувственно-данных предметов и событий. Он является конкретным в гегелевском понимании этого термина, то есть сложным, множественным, состоящим из сросшихся частей. Ильин подчеркивает, что у Гегеля конкретный мир – это значит «сращенный», сложный [6, с. 23], и то же самое, как мы знаем, постоянно подчеркивал и Ильенков. Но конкретность чувственного мира, доказывает Ильин, «мнимая» [6, с. 26], примитивная. Чувственный мир – это множество, «лишенное единства» [6, с. 26], «царство разъединения и бессвязности», где все «друг другу чуждо», все «мертво» [6, с. 27]. Это сфера «конечного» и «смертного» [6, с. 29]. Этот мир мы можем непосредственно, чувственно созерцать, но не можем философски познать – не из-за бессилия философии, а из-за неразумности, или, правильнее, доразумности такого мира: «конкретно-эмпирическое гибнет перед лицом философии именно потому, что оно всем своим существом инородно, гетерогенно мысли» [6, с. 35]. Ильин называет мир, с которого, по его мнению, начинает путь осмысляющий себя гегельянский разум, «познавательно ущербным пришлецом» [6, с. 35], «миром тупого безмыслия» [6, с. 51]. Он его характеризует как «бесконечно рассеянное, необозримое, <...> постоянно меняющееся и хаотически перепутанное» и заключает: «оно не поддается закончено ясному формированию, <.> не поддается мысли» [6, с. 51]. Мысль требует всеобщности, – повторяет Ильин Гегеля, – а конкретно-эмпирическое состоит из единичных вещей [6, с. 36].

Поэтому между чувственным созерцанием, на которое опираются эмпирические науки, и спекулятивным созерцанием, которое использует философия, должно быть нечто среднее, которое соединит их, будучи причастным и к первому, и ко второму. И это – рассудочное мышление, логика в обычном, аристотелианском смысле, мышление абстрактно-формальное, которое «вносит мыслимость в низшую сферу эмпирии» [6, с. 42]. Рассудочное мышление прибегает к абстрагированию, при помощи которого оно рассекает конкретно-эмпирическое, изменяет его и подготавливает к тому, чтобы оно стало материалом для спекулятивного мышления: «Для того, чтобы получить нечто, поддающееся мышлению, сознание должно силою <.> удержать одну из различённых сторон, сосредотачивая на ней свое внимание: только при этом условии получится необходимая определённость в мышлении. Другая же часть подвергается «своеобразному забвению» [6, с. 44]. В этом и состоит суть абстрагирования, что переводится с латыни как «отвлечение».

Таким образом, согласно Ивану Ильину, мир абстрактных понятий – это тоже мнимый мир. «Абстракция» < . > как таковая не имеет «существования», она «реальна» < . > только в общей связи своей с тем множеством эмпирических обстоятельств и свойств, от которых она была отвлечена» [6, с. 45]. Рассудочные понятия – логические атомы, которые отличны от физических лишь тем, что несут в себе всеобщее, а в остальном, перед нами – стихия бескрылая, не знающая настоящего единства, настоящего бытия и настоящей истины.

В итоге подлинной реальностью у Ильина оказывается Божество как конкретное в истинном смысле и как органическое единство многообразия. Своеобразие позиции Ильина состоит в том, что указанная истинноконкретная связь всего – «не есть только познавательный (и практический – вспомним мы здесь Маркса и Ильенкова! – Р. В.) синтез, мысленно-идеальный, человеческим субъективным мышлением построяемый, но подлинный живой синтез самих элементов и самого предмета» [6, с. 53]. Ильин характеризует такое Всеобщее, как «единство, образовавшееся из множества», сущность всякого подлинного процесса» [6, с. 120], субъект и объект, сознание, живую, свободную творческую силу, саморазвивающееся понятие [6, с. 125]. Это Всеобщее входит во всякое единичное, во всякую вещь как их «живая сущность» [6, с. 126]. Это – Бог, «ибо Бог есть

всеобщее» [6, с. 142]. По сути, и существует только Бог как это «конкретно-всеобщее», «единично-множественное». Восхождение к Богу от конкретно-эмпирического через абстрактно-формальное – это путь нашей человеческой мысли, а не реальная, онтологическая лестница. «С эзотерической точки зрения, – пишет Иван Ильин, – никаких особенных самостоятельных ступней нет» [6, с. 146].

Познание Бога – «спекулятивное мышление», которое, согласно ильинской интерпретации, у Гегеля не только мышление (так как под мышлением мы привыкли понимать формально-логическое, рассудочное мышление!), но и своеобразное «образно»-интуитив-ное постижение, в и дение смысла-идеи умом (точнее, самораскрытие смысла-идеи через наше умственное в и дение!). «Мышление и воображение после сращивания своего имеют единый предмет и в этом предмете смысл совпадает с образом» – пишет И. А. Ильин и резюмирует: «<...> философствование Гегеля откроет не только свою рационалистическую сторону, обращенную к понятию, к смыслу <...>, но и свой иррационалистический, созерцательно-фантастический аспект, сближающий его с философами – романтиками всех веков» [6, с. 68].

Итак, по Ильину, Гегель – еще и ирраци-оналист, «романтик». Это то, что не принял и подверг критике Ильенков в ильинской трактовке великого немецкого диалектика.

Заключение

Повторим, Ильенков имел основания упрекать Ильина в иррационализме. Философа абсолютного Разума тот превращает в интуитивиста, гегелевскую природу, которая есть инобытие абсолютной Идеи, он превращает в царство хаоса и безмыслия, сам гегельянский разум, который основывается лишь на самом себе, и все выводит из себя, он превращает в надстройку над «немыслимым».

Насколько адекватны трактовки Гегеля у Ильина и Ильенкова? И кто прав в этом споре? Очевидно, что есть марксисты, которые не согласятся с трактовкой Гегеля у Ильенкова, и есть религиозные философы, которые не примут понимание Бога у Ильина. Эти вопросы настолько сложны, что однозначно ответить на них – в любом случае поступиться истиной. Но движение по этому пути возможно. И первый шаг, заодно объясняющий место Ильина в списке, написанном Ильенковым для Шулевского, связан с блестящим владением Ильиным гегелевской диалектикой в ее сердцевине, выраженной категорией конкретно-всеобщего. Речь идет о движении от абстрактного к конкретному, от рассудочных абстракций к диалектическому синтезу, воссоздающему единство во многообразии, именуемое Гегелем, среди прочего, «тотальностью». У Ильина эта тотальность есть Бог, у Ильенкова такой тотальностью является Культура, созидаемая трудом коллективного человека и созидающая его самого в истории.

В статье «О всеобщем» Ильенков акцентирует отличие идеализма и материализма, а точнее марксизма, в трактовке диалектического метода. Но в характеристике конкретновсеобщего он рассуждает, прежде всего, как гегельянец, и в этом сходится с Ильиным. Конкретно-всеобщее, согласно Ильенкову, есть закономерная связь особенных индивидов, которая превращает их в моменты реального, а не номинального единства. « Всеобщее выступает тут, – отмечает Ильенков, – как закон или принцип связи таких деталей в составе некоторого целого, «тотальности», как предпочитал выражаться вслед за Гегелем К. Маркс. Здесь требуется не абстракция, а анализ » [5, с. 62].

Во времена Ильенкова Бог воспринимался в духе Фейербаха как псевдоним Человечества. Понятно, что для Ильина была неприемлема такая абсолютизации человека и его творчества, и он бы упрекнул Ильенкова в человеко- и культуропоклоничестве. Но важнейший пункт, в котором они едины при всех теоретических и политических разногласиях, это признание объективной сути гегелевского метода как способа воссоздания идеального, будь то Бог или мир культуры.