Божественная природа дара художника в поэтическом осмыслении А.С. Пушкина

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», - сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое» [2]. С этих, ставших широко известными, слов начнет Ф.М. Достоевский свою знаменитую речь о Пушкине 8 июня 1880 года. И именно они с наибольшей полнотой отразят его собственное представление о масштабности фигуры глубоко почитаемого и горячо любимого им поэта.

Масштабность пушкинского гения, блестяще обозначенная Достоевским, имела впоследствии всестороннее и глубокое изучение в русской пушкинистике, включающей и работы представителей русского зарубежья. Глубинное постижение животрепещущих вопросов современности, осмысление русской действительности на уровне «духа народного», «общечеловеческих начал» и идеалов позволило Пушкину стать «первым и главным выразителем этического единства, нравственного согласия» русского культурного самосознания [9].

Одной из важнейших тем его творчества является тема высокого нравственного служения поэта: «Ты царь, живи один…», «Ты сам свой высший суд…», «Глаголом жги сердца людей» и т.д. Именно в раскрытии этой темы Пушкин целостно «воплощает» Россию, являет её и создает нравственно-этический эталон, который завещает потомкам в программном «Памятнике».

В 1826 году Пушкин создает ставшее знаменитым стихотворение «Пророк», в котором вдохновенно излагает видение ветхозаветного Исайи. Пророчества Исайи отмечены чудесным явлением ему Господа в окружении серафимов. Это событие величия славы Божией настолько потрясло будущего пророка, что он воскликнул: «Горе мне! погиб я!.. Ибо я человек с нечистыми устами…и глаза мои видели Царя Господа Саваофа» [1]. За такое глубокое и искреннее раскаяние в погруженность в земные человеческие пороки, угрожающие божьей карой сынам Иерусалима, один из серафимов коснулся горящим углем уст Исайи, сказав при этом: «вот, это коснулось уст твоих [3], и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен». По свободному выбору Исайя становится пророком, долженствующим вещать людям о тяжких бедствиях, которые их ждут, о глубоких страданиях и больших жертвах, которые им предстоит совершить, но в конце этого тяжкого, но неизбывного пути будет свет : « но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее» [4]. Именно из уст Исайи, названного Святыми Отцами «ветхозаветным евангелистом», изойдет пророчество о рождении Спасителя от Девы [5] и страданиях Спасителя [6].

Без всякого сомнения, глубокий смысл стихотворения отражает религиозное чувство Пушкина, для которого со второй половины 20-х годов тема духовного скитальчества, мучительного внутреннего поиска, открытая им для всей русской литературы XIX века, становится важнейшей в творческом развитии. Для Пушкина смысл поэтического творчества сопоставим только с пророческим служением. Путь поэта-пророка он выбирает для себя свободным волевым решением. Только в таком внутреннем движении можно усмотреть следование Божьей Правде. И только такой путь отражает сущностную природу человека - томление «духовной жаждой», понимание необходимости исправления собственного человека, обновления храма собственной души. Пушкин прилагает к себе самому видение пророка Исайи [7]. Потому делают свой выбор высокого нравственного служения. Иной дороги для творческого развития он не видит.

Спустя девять лет после «Пророка» Пушкин создаст близкое «Пророку» по духу, по теме, по заложенной в нем идее, стихотворение «Странник» (1836). «Тоска», «ужас», «уныние» в нем снедают душу героя, объятую «тяжким бременем» - отсутствием духовного пристанища, грозящего гибелью не только ему, но и окружающим его людям. Между тем героем настойчиво ощущается потребность спасения, нахождения истинного пути. Свою жизнь он осознает как «веригу», которую «влачит» бесцельно и бессмысленно. Ощущая себя странником, «духовным тружеником», герой обретает веру в чудесной встрече с «юношей, читающим книгу», которому он открывает свою душу и который помогает ему найти дорогу к спасению:

«Я вижу некий свет», - сказал я наконец.

«Иди ж, - он продолжал; - держись сего ты света;

Пусть будет он тебе единственная мета,

Пока ты тесных врат спасенья не достиг,

Ступай!» - И я бежать пустился в тот же миг.

Эта тема духовного скитальчества впоследствии развернется и углубится в творчестве Достоевского и будет обобщена и выражена в его знаменитой речи во славу своему Учителю!

Верность выбранному пути, в котором божественная природа дара художника соединяется с внутренним выбором самого художника, мы находим в пушкинском «Памятнике» («Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»). Каждая строка этого стихотворения проникнута верой в человека и в глубокий нравственный смысл своего поэтического творчества.

Именно в таком понимании мыслит себя «живым» поэт: в пробуждении лирой «добрых» чувств, восславлении свободы и «милости» к «падшим», а свою музу просит быть послушной божьему велению и быть равнодушной к людской хвале, клевете и глупости.