Брови, ситец и улыбка: некоторые особенности авторской интерпретации концепта красота в поэзии Павла Васильева

В когнитивистике концепт считают элементарной составляющей языковой картины мира, который как единица когнитивной деятельности существует не только в общекультурном, но и в индивидуальном виде. Лингвисты, осуществляя концептуальный анализ, рассматривают проявление общественного этнического сознания, но концептуальный анализ дает также возможность реконструировать индивидуальные концепты, в том числе авторские. В сознании писателя общеязыковой концепт преобразуется в авторский, или художественный, концепт, так как в него включаются актуальные для автора личностные художественно-эстетические смыслы [Темиргазина, Жакупова, 2021]. Содержание художественного концепта составляют «не только образные представления, но и зафиксированные моменты специального знания, связанного с литературно-критическим, литературоведческим аспектом осмысления текстов» [Лошаков, 2007, c. 83–84].

Ученые-литературоведы говорят о перспективности использования понятия «авторский концепт» для более разностороннего и углубленного анализа художественного текста, оговариваясь при этом, что между лингвокультурологическим и литературоведческим анализом концепта существует принципиальное различие. И это различие демонстрирует В. Г. Зусман [2003] на примере реконструкции концепта ДОМ в его общеязыковом и авторском воплощении, показывая невозможность использования художественных текстов в качестве материала для лингвокультурологического анализа.

Целью статьи является изучение некоторых авторских особенностей репрезентации концепта КРАСОТА в лирике Павла Николаевича Васильева, русского советского поэта, тесно связанного корнями с иртышским и сибирским казачеством. Васильев родился в 1910 г. в Казахстане в г. Зайсан. Большую часть своего детства и юности он провел в Павлодаре. После странствий по Сибири и Дальнему Востоку в 1929 г. он уехал в Москву, где за несколько лет активного поэтического творчества выдвинулся в ряды перспективных молодых советских поэтов. В 1937 г. был расстрелян по обвинению в заговоре «сибирской группы» с целью убийства Сталина. Впоследствии был реабилитирован Верховным судом СССР.

Концепт КРАСОТА достаточно хорошо изучен на лексикографическом материале, на материале фразеологии и паремиологии русского языка, а также в сопоставлении с английским, немецким, казахским и другими языками. С 2000 гг. в языкознании начался «бум» изучения этого когнитивного явления, появились десятки диссертационных работ и сборников статей 1. Отдельных работ, посвященных исследованию художественного концепта КРАСОТА в творчестве тех или иных поэтов и писателей, намного меньше. Так, Н. М. Мухиной [2000] рассмотрены лексические средства объективации понятия красоты в поэзии Н. С. Гумилева и А. А. Ахматовой; Е. В. Севрюгина [2003] сопоставляет языковое выражение концептов ЛЮБОВЬ и КРАСОТА в поэзии Ф. И. Тютчева и У. Вордсворта; К. В. Сборошенко [2009] устанавливает комплекс метафорических репрезентаций концепта КРАСОТА в современных поэтических текстах.

Анализ поэтического концепта представляет собой многоэтапную процедуру, которая включает в себя обнаружение средств языковой объективации индивидуально-авторских концептуальных смыслов в лирических текстах, определение их места и роли в общем представлении концепта, установление соотношения общекультурного и художественного концептов. М. С. Берендеева, Н. А. Борзенкова представляют роль концептуального анализа в более широком контексте – как способ выявления индивидуально-авторского мировосприятия и миропонимания: «Концептуальный анализ текста направлен на выявление ключевых концептов, реализующихся в конкретном тексте (или совокупности текстов, например, в творчестве определенного автора, в цикле произведений и т. п.), поэтому позволяет получить представление о способах текстовой репрезентации индивидуальной картины мира автора анализируемого текста» [2020, c. 42].

Примеры языковой объективации индивидуально-авторского концепта в поэзии П. Васильева извлечены из Национального корпуса русского языка (далее НКРЯ), подкорпуса «поэтический» (ruscorpora.ru). Объем всего подкорпуса произведений Васильева в НКРЯ составляет 244 документа, 63 020 слов.

В исследовании используется также анализ словарных дефиниций, позволяющий выделить понятийные признаки общеязыкового концепта (Степанов, 2004, с. 46), которые становятся основой для конструирования речевого смысла в художественной концептуализации. Индивидуально-авторские смыслы выводятся путем контекстуального анализа и выявления специфического механизма аналогии: метонимии и метафоры. При метафорическом моделировании устанавливаются сфера-источник знаний (source domain) и сфера-мишень знаний (target domain) [Lakoff, Johnson, 2003, р. 186].

Частотность функционирования различных образно-поэтических средств выражения концепта КРАСОТА в поэтической картине мира Васильева определяется по количеству вхождений в НКРЯ.

Параметры красоты в поэтической картине мира П. Васильева

Красота определяется в толковом словаре следующим образом: «1. ед. Всё красивое, прекрасное, всё то, что доставляет эстетическое и нравственное наслаждение. К. русской природы. К. поэтической речи. Отличаться красотой. Для красоты (чтобы было красиво; разг.). 2. мн. Красивые, прекрасные места (в природе, в художественных произведениях). Красоты юга. Красоты стиля . 3. красота! , в знач. сказ. О чем-н. очень хорошем, впечатляющем, блеск (в 3 знач.) (разг.). Погуляли, искупались. К. I увел. красотища, -и, ж. (к 1 и 3 знач.; прост.)» (Ожегов, Шведова, 1992).

Значения многозначного слова объединены актуальными признаками: 1) ‘красивый внешний вид’ и 2) ‘доставляющий эстетическое и нравственное наслаждение’, которые составляют понятийный смысл общеязыкового культурного концепта КРАСОТА. Рассмотрим взаи- мосвязь общеязыковых и индивидуально-речевых смыслов в формировании художественного концепта КРАСОТА в поэзии Павла Васильева, его отдельные семантические признаки, актуализированные с помощью образных художественных средств выражения, свойственных его поэтическому мировоззрению. Для него носителями красоты прежде всего являются женщины. Для номинации красивых девушек и женщин он использует такие слова, как красавица (7 вхождений в НКРЯ), красотка (5 вхождений), прекрасная (3 вхождения), пава (3 вхождения), прелесть (1 вхождение), красавка (1 вхождение): Я в тебя, прекрасная, влюблен («Горожанка») 2; Отбросив свой наряд с улыбкой, / К воде сошла, красавица… («Я вышел на берег, играл...»); Он ее жених, а красотка – его невеста («Песня юго-западных славян»); Называет «прелестью» и «павой» («Стихи в честь Натальи»); У сундуков незапертых на дне / Лежат красавки с щучьими хвостами («Иртыш»).

Женская красота для поэта конкретизируется в ряде признаков внешнего вида – стройная, статная фигура, белая кожа, темнобровость, величавая походка:

С темными спокойными бровями,

Ты стройна, улыбчива, бела,

И недаром белыми руками

Ты мне крепко шею обняла

(«Анастасия»).

Поэт С. П. Залыгин подчеркивает близость поэта к народу, творческую приверженность фольклорным традициям: «Васильев не боится фольклора и даже лубка, ничего не боится в этой стихии» [Залыгин, 1968, с. 14]. Народная устно-поэтическая стихия прорывается в стихах Васильева в выражениях: девка расписная , маков цвет Наталья , жар-малина девки . Его метафоры и образные сравнения, передающие красоту женщины, во многом основываются на аналогии с явлениями природы, в соответствии с традициями русского устного народного творчества. Областью-источником являются цветы, ягоды, дыни, с их спелостью, сочностью: румяные, белые, словно дыни спелые ; маков цвет ; самая спелая, самая смородина ; жар-малина девки ; розан ситцевый . Метафоры построены по модели [КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА → это ФЛОРА]. Дж. Лакофф и М. Джонсон подчеркивают, что персонификация, или олицетворение, относится к самым естественным проявлениям механизма метафо-ризации: «Perhaps the most obvious ontological metaphors are those where the physical object is further specified as being a person. This allows us to comprehend a wide variety of experiences with nonhuman entities in terms of human motivations, characteristics, and activities» [Lakoff, Johnson, 2003, p. 33]. (‘Возможно, наиболее очевидными онтологическими метафорами являются те, в которых физический объект дополнительно определяется как личность. Это позволяет нам постигать широкий спектр переживаний, связанных с нечеловеческими сущностями, с точки зрения человеческих мотиваций, характеристик и действий.’ – Перевод наш. – З. Т. ).

В поэтике Васильева для изображения красивой девушки также используются орнитологические и зоологические метафоры и сравнения, источником которых выступает фауна (птицы или животные) и которые образованы по моделям [КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА → это ПТИЦА] или [КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА → это ЖИВОТНОЕ]: птица слабая , лисанька , как голубя , лебедем и т. п.

Лебедем входит и пляшет сестра

(«Круг по воде и косая трава...»).

Да золотокожие жар- малина девки

(«Песня о гибели казачьего войска»).

Самая спелая , хоть боса.

Самая смородина Настя Босая...

(«Свадьба»).

И ведет невесту свою

Кружить ее - птицу слабую ,

Травить ее, лисаньку , под улю-лю...

Зажать ее всю

Легонько в ладонь,

Как голубя !

(«Свадьба»).

Транскультурность художественного мировоззрения поэта, выросшего в условиях казахско-русского пограничья, с детства впитавшего образы двух разных миров, двух культур -русской и кочевой казахской, отражается и в его эстетических представлениях, порождением которых являются художественные тексты гибридной природы [Темиргазина, 2021, с. 38] (см. также: [Albekova, Kurmanova, 2021]). В них отмечается симбиоз двух эстетических канонов внешней красоты человека: русского и азиатского, казахского. Поэт называет себя киргизом, башкиром, подчеркивает в своей внешности азиатские черты: скуластость, смуглость, раскосость глаз: Мы, башкиры, скулами остры («Другу-поэту»); Я по душе киргиз с раскосыми глазами («Прощай, Владивосток»).

Они кажутся другим, особенно горожанкам-москвичкам, необычными и привлекательными: « Им нравится, что я скуласт и желт » («Каменотес»).

Азиатские черты поэт считает привлекательными, они отвечают его транскультурному гибридному канону внешней красоты. Так, например, он называет Иртыш « красавцем остроскулым » («Иртыш»).

Брови как специфически васильевский признак красоты человека

Особенностью интерпретации концепта КРАСОТА в поэтической картине мира Васильева является повышенный эстетический интерес к такой малозначительной и несущественной, c точки зрения народного канона красоты, детали внешности человека, как брови. Об этом свидетельствует частотность употребления лексемы брови в НКРЯ - 36 вхождений. С. П. Залыгин отмечает такую черту поэтики Васильева, как «подлинно поэтическая точность - антипод точности натуралистической. Натурализм не ищет “говорящей” детали, он тщетно хочет сказать всё обо всём, “всё как есть”, для него все детали равны и правомочны» [Залыгин, 1968, с. 8].

Лирический герой обращает внимание на такие внешние параметры бровей, как густота, ширина, цвет, их форма и др.: С темными спокойными бровями («Анастасия»); Глаза смешливы, бровь густая / И платье белое до пят («Христолюбовские ситцы»); Любимую с тяжелыми ноздрями, / С широкой бровью, крашенной в сурьме («Август»); Большеротые, с бровью сизой («Соляной бунт»); И ухажеров / Брови косые («Гульбище»).

Брови способны своими движениями непосредственно передавать эмоции и настроение обладателя, например, лететь к виску, устремляться вверх под небеса от гнева, недовольства. М. Н. Эпштейн говорил о том, что «среди русских поэтов Васильев едва ли не самый крутой по характеру лирического героя», которого влечет всё стремительное, «косое по направлению - как хищный бросок. У него - “косые ветра”, птицы “косо” летят на добычу» [Эпштейн, 1990, с. 255]. Сверхдинамичность явлений, событий, объектов как черта поэтического мировосприятия Васильева отражается в выразительных экспрессивных метафорах, передающих стремительные движения бровей и построенных по модели [БРОВИ ^ это ПТИЦЫ]: Бровь у него летит к виску («Соляной бунт»); Вдруг вырастал / Бычий Малюта / С бровями, / Летящими под небеса («Казнь»). Тонкие брови девушки поэт образно сравни- вает со стрелой, догоняющей зверя: С бровями тоньше, / Чем стрела, / Догоняющая зверя («Песня о Серке»). Нахмуренные брови, сведенные к переносице, сравниваются с двумя собаками перед дракой: У переносицы / Встретились брови, / Как две собаки перед грызней («Соляной бунт»).

В интерпретации Васильева брови могут передавать характер человека - непокорность, строгость, крутость, веселый или спокойный нрав: Как жгла, обезумев, шальная пурга / Твои непокорные брови («Товарищ Джурбай»); Ты не хмурь крутые брови («Песня о Гибели казачьего войска»); Девушка со строгими бровями («По снегу сквозь темень пробежали...»); И над веселой бровью шлем с широкой звездой («Город Серафима Дагаева»); С темными спокойными бровями («Анастасия»). Брови можно получить в наследство от родителей, они могут быть тяжелыми и характеризовать человека как жесткого, несговорчивого: Дала мне мамаша тонкие руки, / А отец - тяжелую бровь... («Раненая песня»).

Брови у Васильева обладают этническим признаком. В стихотворении «Азиат» он рассказывает о настроении своего друга-казаха, выраженного в таких внешних квазисимптомах, как движение бровей: . „ Азиатскую супит бровь . Брови не только передаются по наследству, но и, по мнению поэта, могут быть выкованы искусным кузнецом из железа:

Дарены бусы каким молодцом?

Кованы брови каким кузнецом ?

(«Круг по воде и косая трава...»).

Брови выступают в поэтической картине мира Васильева как эталон сравнения, например, дорога сравнивается у него с длинной атаманской бровью:

Дорога, ни разу

Не заплутав,

Длинная, как

У атамана бровь

(«Соляной бунт»).

О сугубо личной эмоциональной значимости для поэта такой детали внешности, как брови, говорит и то, что он использует в качестве обращения к любимой эпитет темнобровая : Анастась!.. / Судьба!.. / Темнобровая ! («Соляной бунт»).

Ладный как характеристика стати человека

Частотной репрезентацией концепта КРАСОТА в поэзии Васильева является прилагательное ладный (10 вхождений в НКРЯ), которое он использует для эстетической характеристики красивых женщин, мужчин и даже детей: Ширококостный, ладный мужик («Казнь»); Служивый да ладный , - вон ты каков! («Рассказ о деде»); В городе Атбасаре / Бабы ладные на базаре ... («Арсений Деров»); Ну, значит, ладны будут дети, / Желтоволосы и крепки... («Поверивший в слова простые.»).

В толковом словаре ладный определяется следующим образом: «прил. 1. Подходящий, удобный. 2. Хороший, дельный. 3. Хорошо сложенный, статный. 4. Хорошо, добротно сделанный» (Ефремова, 2006). Ладный употребляется Васильевым в 3-м значении. В его эстетических представлениях признак ладности, статности, пропорциональности телосложения является значимым параметром характеристики внешности человека. Эпитету ладный в тексте обычно сопутствуют другие прилагательные, которые обозначают релевантные для автора гендерно дифференцированные эстетические параметры: у мужчин - ширококостный , служивый, у женщин - румяные , белые , а также у детей - желтоволосы и крепки. Сопутствующие признаки имеют общий характер - они связаны со здоровьем человека или военной выправкой у мужчин. В стихотворении «Егорушке Клычкову» поэт выражает пожелание сынишке друга быть ладным:

Подрастай, ядрен и смел,

Ладный да проказливый...

(«Егорушке Клычкову»).

Русский народный эталон красоты складывался на основе крестьянских представлений о здоровом трудоспособном человеке с типичными внешними признаками физического здоровья: крепкое телосложение, стать, широкая кость, румянец на лице. Павел Васильев в авторской картине мира воплощает народный эстетический идеал человека, своеобразно преломляя его путем использования контекстуально обусловленных индивидуально-авторских средств [Темиргазина, Ибраева, 2021]. Индивидуальное в сфере художественного слова «создается под влиянием национальной эстетической традиции и всегда в той или иной мере подчинено ее конвенциям» [Миллер, 2005, c. 222]. Таким образом, в художественном произведении возникает собственно авторская идейно-эстетическая концепция, основывающаяся на народном каноне красоты, но творчески преобразующая весь предшествующий культурный фонд знаний.

Критерий ладный поэт использует для характеристики не только человека, но и коня, его стати, красоты, силы: Ладный конь у командира («Переметная застава...»).

Нарушение пропорций сложения, стати человека, ладности фигуры считаются некрасивыми и даже уродливыми, например, уродец короткорукий , нескладный :

А на сеновале уродец короткорукий

За девкой ходил...

Раз такой нескладный ,

Взяла да ушла.

(«Казнь»).

Детали одежды и обуви как составная часть внешней красоты

Как релевантные элементы красоты женщины в поэтической картине мира Васильева представлены элементы одежды и обуви - шаль (20 вхождений в НКРЯ), серьги (9 вхождений), юбки (7 вхождений), высокие каблуки ( каблучки) (7 вхождений), остроносые ботинки (3 вхождения). Поэт всегда «видит» и отмечает эти важные детали во внешнем облике женщины: На тебе ботинки с острым носом , / Те, которым век не будет сноса, / Шаль и серьги , вдетые в ушко ; Шаль , которая тебе идет («Анастасия»); Рядом с кем московскими садами / На высоких каблуках идешь («Горожанка»); Ах, эти юбки в розовых цветах... («Дорога»).

В строках И юбки, пахнущие / Заграницей , / Веют, комнату бороздя... («Одна ночь») поэт использует метонимическую аналогию, которая выполняет референциальную функцию: юбки заменяют светскую женщину, одетую в дорогие заграничные наряды, в соответствии с довольно распространенной метонимической моделью [ЧАСТЬ вместо ЦЕЛОГО] [Lakoff, Johnson, 2003, р. 3 3-3 7]. Она конкретизируется в авторской модели [ЮБКА вместо КРАСИВОЙ СВЕТСКОЙ ЖЕНЩИНЫ]).

Очень значимой характеристикой внешнего облика женщины (юбок, платьев, платков) в глазах поэта является ткань ее одежды: ситцевый (9 вхождений в НКРЯ) и ситец (22 вхождения). Ситец , ситцевый употребляются в прямом значении: Пестрые глаза и юбок ситцы ^ («К портрету»); На траву отброшенным остался / Позабытый ситцевый платок («Палисад»). Поэт актуализирует в ситцевой ткани признаки летучести, легкости. В рамках концептуальной модели [ДВИЖЕНИЯ ЮБКИ ^ это СНЕЖНЫЕ ПРИРОДНЫЕ ЯВЛЕНИЯ] он создает экспрессивные динамические метафоры ситцевый буран , за ситцевою вьюгою , ситцевые метели :

Ну и юбки! До чего летучи!

Ситцевый буран свиреп и лют...

(«Горожанка»).

И поднимали кругом карусели

Веселые ситцевые метели .

(«Конь»).

Голубь за голубкою,

Сапоги за юбкою,

За ситцевой вьюгою...

(«Свадьба»).

Поэт придает этой характеристике знаковый характер. Ситец - типичная ткань небогатых горожанок и казачек, для Васильева это знак сословной принадлежности, а также символ женской скромности:

О, твои скромные

Платья ситцевые...

(«Но вот наступает ночь...»).

Он использует слово ситцевая при обращении к любимой, и оно означает не ткань одежды любимой девушки, а приобретает образно-символические смыслы ‘родная’, ‘близкая’, ‘своя’: Вся ситцевая , летняя, приснись... («Вся ситцевая, летняя, приснись...»). Метафора розан , рисующая образ красивой, цветущей девушки, сопровождается эпитетом ситцевый , в котором метонимически описывается ткань ее одежды: Всё ж Настенька похожа / На розан ситцевый , как ни крути («Дорога»).

Главной темой одной из знаменитых поэм Васильева является ситец, производимый на вновь построенном советском комбинате. Она так и называется «Христолюбовские ситцы» по имени художника, создающего росписи ситцев. Пасху, троицын фабричный день , поэт тоже описывает с помощью эпитета ситцевый , в котором актуализируется признак сословной принадлежности - основной ткани одежды казаков и фабричных рабочих:

На эту ситцевую пасху ,

На троицын

Фабричный день,

Забыв про всякую опаску,

Шло сорок девять деревень.

(«Христолюбовские ситцы»).

Ситцу Васильев противопоставляет шелк (8 вхождений в НКРЯ), в который наряжаются купеческие дочери и жены. Он, в свою очередь, является знаком богатства и сословной принадлежности:

И когда

В купеческом клубе шел

Сын Синицына Федула - Артемий, -

Отцы сторонились

И, одетые в шелк ,

Невесты от волненья потели.

(«Синицын и Ко»).

Простые девушки могут лишь мечтать о шелке:

Принеси, когда таков ты,

Шелк, что снился ей во сне...

(«У тебя ль глазищи сини...»).

В семиозисе ситца и шелка как знаков сословной принадлежности и материального благосостояния участвует метонимическая модель [ТКАНЬ вместо СОСЛОВИЯ / МАТЕРИАЛЬНОГО БЛАГОСОСТОЯНИЯ], на основе которой поэт создает уникальные экспрессивно-художественные словесные образы в своей поэтической картине мира.

Внутренняя красота и ее локализация в трактовке Васильева

В русской наивной картине мира носители языка и культуры всегда различали внешнюю и внутреннюю красоту, нередко противопоставляя их друг другу (см. об этом: [Мещерякова, 2004; Зализняк и др., 2005; Nikolaenko et al., 2020]). Эта идея нашла отражение и в васильевском понимании красоты. Принципиально важными для авторского понимания красоты являются следующие строки:

Не говори, что верблюд некрасив , –

Погляди ему в глаза.

Не говори, что девушка нехороша , –

Загляни ей в душу.

(«Не говори, что верблюд некрасив...»).

Поэт проводит параллель между верблюдом и девушкой. Верблюд – экзотическое, «чужое» для русских животное, но в транскультурной картине мира Васильева это привычное, знакомое, близкое, а значит, прекрасное животное. Так, например, ему посвящено отдельное стихотворение «Верблюд».

Душу, внутренний мир человека, согласно русской языковой картине мира, можно увидеть в его глазах [Гудков, Ковшова, 2007, с. 160–161]. Васильев также видит красоту души любимой в глубине ее глаз:

В твои глаза ,

В их глубину дневную

Смотрю – не вижу выше красоты…

(«Лирические стихи»).

Кроме того, он полагает, что душа женщины, ее внутренняя красота гнездится в такой «малости», как уголки губ, улыбка женщины:

А улыбка – ведь какая малость! –

Но хочу, чтоб вечно улыбалась, –

До чего тогда ты хороша !

До чего доступна, недотрога,

Губ углы приподняты немного –

Вот где помещается душа.

(«Стихи в честь Натальи»).

Внутренняя красота, по мнению поэта, проявляется в улыбке, в спокойствии, в гармонии с собой. Красивыми чертами он считает сопереживание и понимание душевных устремлений других. В стихотворении «Анастасия» лирический герой безуспешно призывает подругу к взаимопониманию ( вслушайся ), но не получает душевного отклика от нее. Стихотворение заканчивается строками:

Девка расписная,

Дура в лентах, серьгах и шелках!

(«Анастасия»).

При расхождении внешней и внутренней красоты в человеке поэт однозначно отдает предпочтение внутренней красоте: если девушка внешне нехороша, но обладает прекрасны- ми душевными качествами, то для него она красавица. И наоборот, девушку, обладающую только внешней красотой при душевной черствости, эгоизме, называет дурой в лентах, серьгах и шелках.

Красоту женщины, по мнению Васильева, можно назвать бесстыжей , если внешняя красота противоречит поведению женщины – некрасивому, разнузданному, нарушающему правила приличия [Temirgazina, 2013]:

Бабы, за руки взявшись,

Пели

И приплясывали, свища,

Красотой бесстыжей

Красивы ,

Пьяны праздничною кутерьмой,

Разукрашены на диво…

(«Гульбище»).

Заключение

Языковая объективация концепта КРАСОТА в поэтической картине мира Васильева демонстрирует, что поэт придерживается русского народного идеала красоты. В его поэтике для образного описания женской красоты используются фольклорные образные средства, устно-поэтические метафоры и сравнения; частотны типичные для русской лингвокультуры метафорические модели, источником которых выступают птицы, звери, цветы, ягоды. Однако важно отметить, что в эстетических канонах внешности находит отражение транскультурный характер художественного мировосприятия Васильева, проявляющийся в симбиозе русского и казахского канонов красоты. Поэт находит красивыми, помимо чисто славянских черт внешности, типично азиатские черты: смуглость, раскосость, скуластость.

Васильевым своеобразно интерпретируются некоторые тенденции в общекультурном понимании красоты, что придает концепту особый смысловой колорит. Oн проявляет повышенный эстетический интерес к такой детали лица, как брови , считая их не только важным элементом внешней красоты, но и показателем ментального мира человека. Еще одной специфической чертой в понимании красоты женщины является обостренное внимание к таким элементам одежды и обуви, как юбка, шаль, каблуки. В этом плане семиотически значимой становится характеристика ткани одежды – ситцевый , ситец . Развивая идеи бинарности красоты в человеке (существование внешней и внутренней красоты) и локализации внутренней красоты в общеязыковом концепте, Павел Васильев полагает, что, кроме общепринятой локализации – в глазах человека, душа помещается в уголках губ, в улыбке женщины.

Таким образом, концепт КРАСОТА в поэзии Васильева интерпретируется в соответствии с его авторскими художественно-эстетическими представлениями, сохраняя в значительной степени черты русского народного эстетического идеала красоты.