Цели уголовно-правового воздействия на несовершеннолетних: о необходимости специального законодательного закрепления в разрезе сравнительно-правового анализа

Представляется, что научная состоятельность и обоснованность уголовной политики в отношении несовершеннолетних проверяется не столько количеством вносимых в законодательство изменений, сколько способностью нормативной модели сохранять сущностные приоритеты, ради которых эта модель создавалась. В российском уголовном праве специальный правовой режим ответственности несовершеннолетних закреплен в отдельной главе Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ), в то же время целевое назначение этого режима не сформулировано.

Глава 14 УК РФ содержит особенности освобождения от ответственности, назначения наказания, применения принудительных мер воспитательного воздействия, но не отвечает на главный вопрос: ради чего существует эта совокупность норм и какой результат должен быть достигнут при их применении. В таких условиях правоприменитель опирается на общие положения ст. 6 и 43 УК РФ, где вопросы справедливости и восстановления социальной справедливости занимают первое место, в том числе в иерархии целей наказания. Подобное положение дел формирует вполне определенную правоприменительную логику, последствия которой прослеживаются в судебной практике.

Выбор Германии, Франции и Великобритании для сравнительного анализа обусловлен несколькими взаимосвязанными обстоятельствами. Так, данные правопорядки традиционно рассматриваются в отечественной доктрине уголовного права как образцы развитого законодательства в целом и уголовного законодательства и ювенально-уголовного в частности (например, в работах Г.А. Есакова, Н.Е. Крыловой, А.В. Серебренниковой1, Е.С. Киселевой2, А.В. Наумова и Дж. Флетчера (Флетчер, Наумов, 1998)). Примечательно в связи с этим то, что еще А.Ф. Кистяковский в хрестоматийной работе «Молодые преступники и учреждения для их исправления, с обозрением русских учреждений» 1878 г. глубоко и акцентированно исследовал опыт именно Великобритании, Франции и Германии в части противодействия подростковой преступности (Кистяковский, 1878).

Кроме того, они представляют две основные семьи (системы, модели) уголовного права – континентальную (романо-германскую), к которой принадлежат Германия и Франция, и англосаксонскую (общего права), воплощением которой выступает Великобритания. Такое сочетание позволяет выявить универсальные подходы, не зависящие от типа правовой системы, и одновременно учесть национальную специфику каждой из них.

Законодательный и правоприменительный опыт указанных государств неоднократно учитывался при реформировании российского законодательства о несовершеннолетних, что подтверждает практическую значимость их изучения для целей совершенствования отечественного уголовного права.

Также важно принимать во внимание, что в каждой из этих стран приняты специализированные законодательные акты о ювенальной юстиции (Закон о судах по делам несовершеннолетних (Jugendgerichtsgesetz) – в Германии3, Кодекс уголовной юстиции для несовершеннолетних (Code de la justice pénale des mineurs) – во Франции4, Закон о преступлении и ином нарушении порядка (Crime and Disorder Act) – в Великобритании5), что свидетельствует об особом статусе и высоком уровне правовой регламентации данного института и делает их опыт высоко репрезентативным для сравнительного исследования.

При этом обращение к зарубежному опыту не следует рассматривать как стремление к унификации российского законодательства с правовыми системами указанных государств. Сравнительно-правовой метод в данном случае служит инструментом выявления принципов и закономерностей, которые прошли проверку временем в различных правовых системах, но могут подлежать адаптации только с учетом национальной правовой автономии: правовых традиций, правосознания, культурных особенностей, текущего законодательного регулирования и сложившейся правоприменительной практики. Адаптированное заимствование отдельных правовых решений не тождественно механическому переносу целых правовых институтов – речь идет о творческом осмыслении позитивного опыта и его применении в тех пределах, в которых он соответствует отечественной правовой системе.

Принципиальные различия в подходах к уголовно-правовому воздействию на несовершеннолетних и его результатах наглядно иллюстрируются статистическими данными. В Российской Федерации доля реального лишения свободы в структуре наказаний несовершеннолетних последовательно увеличилась с 16,1 % в 2016 г. до 18,6 % в 2024 г., при этом 73,5 % осужденных к данному виду наказания получили срок свыше 2 лет. Примечательно, что одновременно наблюдается сокращение применения наказаний, не связанных с изоляцией: доля обязательных работ снизилась с 23,4 % в 2016 г. до 14,9 % в 2024 г.1

В Германии, напротив, ситуация принципиально иная: около 70 % от общего числа осужденных составляют воспитательные меры и средства исправительного воздействия, 10 % – условное осуждение к лишению свободы, 14 % – краткосрочный арест, лишь 6 % (менее 1,5 % от первоначально зарегистрированных подозреваемых) приговариваются к безусловному отбыванию наказания в виде лишения свободы2.

В 2022 г. Службой официальной статистики Министерства юстиции Франции подготовлен аналитический отчет за 2000–2020 гг. (статистический обзор уголовного правосудия в отношении несовершеннолетних)3, а в 2025 г. Счетной палатой представлен годовой отчет с анализом трендов в этой сфере за 2010–2023 гг.4 Сопоставительный анализ данных за названные периоды показывает, что воспитательные меры по Франции составляют около 50 % от общего числа решений, а уголовные наказания – порядка 45 %, при этом реальное лишение свободы стабильно занимает около 10 % от общего числа осужденных.

В Великобритании в 2023–2024 гг. доля приговоров к лишению свободы оставалась стабильной на уровне 5–7 % от общего числа приговоров. Наиболее распространенной мерой являлись общественные меры воздействия (пробация и обязательные работы), составившие 72 % от всех приговоров5.

Таким образом, если в европейских правопорядках лишение свободы несовершеннолетних является исключительной мерой, применяемой в минимальных пределах, то в России наблюдается противоположная ситуация – увеличение как абсолютной доли, так и продолжительности сроков реального лишения свободы.

Отсутствие специального целеполагания для несовершеннолетних вступает в противоречие с самой идеей обособленного регулирования их ответственности. Если законодатель признает, что подросток в силу возраста нуждается в ином подходе, чем взрослый преступник, то это иное качество должно быть выражено не только в перечне мер и сроках, но и в целях, которые определяют выбор этих мер. Иначе возникает нормативная рассогласованность и нелогичность: особый субъект, особые меры, но цели – общие, ориентированные на универсальную карательную логику. Следовательно, сохраняется напряженность между декларируемыми воспитательными целями и реальным доминированием карательной парадигмы. Данное противоречие не является чисто доктринальным, оно воспроизводится в решениях по конкретным делам, когда суды, не имея специального ориентира, отдают предпочтение наиболее привычным и формально обоснованным мерам.

Для понимания сути проблемы необходимо разграничить две функции, которые в отношении несовершеннолетних должны находиться в иной пропорции, нежели в общей системе наказаний. Речь идет о карательной и воспитательно-ресоциализационной составляющих. Историкоправовой анализ показывает, что уже в трудах Г.И. Солнцева6 и Н.С. Таганцева7 обосновывался приоритет исправления и ресоциализации над возмездием применительно к наказанию несовершеннолетних. Сегодня в целом установленный факт, что система наказаний подростков функционирует по иной логике, чем общая система. Ключевым системообразующим признаком здесь выступает не степень репрессивности, а потенциал ресоциализации. Элементы выстраиваются не по шкале строгости, а по способности удержать подростка от повторного преступления и вернуть его в нормальное социальное пространство. Однако данная теоретическая конструкция не подкреплена нормативно, а практика продолжает воспроизводить привычную иерархию, в которой лишение свободы остается наиболее понятным и часто используемым инструментом.

Логика уголовно-правового воздействия на несовершеннолетних не может быть имплицитно выведена из общих начал назначения наказания – она требует прямого нормативного закрепления, поскольку судья при выборе меры опирается не на абстрактные педагогические концепции, а на конкретные правовые предписания. Отсутствие таковых оставляет суд в ситуации, где наиболее безопасным (с точки зрения формальной законности) оказывается выбор самой строгой меры, предусмотренной санкцией статьи.

Сравнительно-правовой анализ демонстрирует, что правопорядок в иностранных государствах, прошедший через становление ювенальной юстиции, пришел к необходимости прямого законодательного закрепления специальных целей воздействия на несовершеннолетних. В Германии в § 2 Закона о судах по делам несовершеннолетних установлено, что применение права ювенальной юстиции должно прежде всего противодействовать повторному совершению преступлений, а правовые последствия ориентированы в первую очередь на воспитательную идею. Важно отметить, что это положение не носит декларативный характер, а определяет всю архитектонику германской системы: такая мера, как уголовное наказание для несовершеннолетнего (Jugendstrafe), рассматривается в качестве исключительной карательной реакции на фоне иных мер, преследующих преимущественно воспитательные цели. Следовательно, специальное целеполагание выполняет функцию фильтра, отсекающего избыточную репрессию.

Французский подход интересен тем, что статья L11-2 Кодекса уголовной юстиции для несовершеннолетних закрепляет приоритет воспитательной цели над карательной в прямой форме. Решения, принимаемые в отношении подростков, должны быть направлены на их исправление, нравственное воспитание, предупреждение рецидива и защиту интересов потерпевших. В данном случае мы видим сложносоставную цель, в которой карательный элемент не отрицается, но ставится в подчиненное положение по отношению к воспитательному воздействию.

Британская модель, в свою очередь, закрепляет на законодательном уровне две основные цели системы правосудия по делам несовершеннолетних: предупреждение преступности несовершеннолетних и благополучие ребенка (Косарева, 2024). Как отмечает С.Т. Сулейманова, такой подход означает отказ от простого наказывания и ориентацию на побуждение подростка к принятию ответственности за свои действия с последующей реинтеграцией в общество (Сулейманова, 2024).

Общим для рассмотренными нами трех правопорядков следует признать понимание того, что специальные цели должны быть закреплены непосредственно в уголовном законодательстве, а не выводиться из общих норм или актов судебного толкования.

Российский законодатель в этом отношении занимает иную позицию. Статья 43 УК РФ формулирует цели наказания универсально, без учета особенностей субъекта. При этом восстановление социальной справедливости, стоящее на первом месте, в контексте ответственности несовершеннолетних приобретает некорректное звучание. Как справедливо замечает С.Т. Сулейманова, в отсутствие специального регулирования суд вынужден руководствоваться общими целями, что и происходит на практике (Сулейманова, 2024). Однако факт льготного характера ответственности несовершеннолетних коррелирует скорее с общим принципом справедливости, закрепленным в ст. 6 УК РФ, нежели с карательным целеполаганием ч. 2 ст. 43 УК РФ. Восстановление социальной справедливости применительно к подростку не может выступать ключевым ориентиром, поскольку сама идея выделения несовершеннолетних в особую категорию базируется на признании их ограниченной способности нести ответственность в полном объеме.

Дополнительным подтверждением необходимости специальной нормы служит позиция Пленума Верховного Суда Российской Федерации. В п. 3 Постановления от 1 февраля 2011 г. № 1 указывается, что применяемые к несовершеннолетним меры воздействия должны обеспечивать в том числе ресоциализацию1. Таким образом, высшая судебная инстанция фактически признает ресоциализацию целью уголовно-правового воздействия на стадии назначения наказания, однако делает это вне прямой связи со ст. 43 УК РФ. Подобное разъяснение, не имеющее прямого нормативного основания в самом УК РФ, следует рассматривать как попытку восполнить пробел правоприменительным способом. Это допустимо, но недостаточно: стабильность и последовательность целеполагания должны обеспечиваться непосредственно законом, а не актами судебного толкования, создавая формально и четко определенный ориентир для всех правоприменителей.

На основе анализа предлагаем дополнить ст. 87 УК РФ новой частью, в которой цели уголовной ответственности и наказания, а также освобождения от них несовершеннолетних определялись бы как исправление, ресоциализация и предупреждение совершения новых преступлений. При этом восстановление социальной справедливости не исключается полностью, но ставится в подчиненное положение: оно осуществляется с учетом принципов справедливости и гуманизма, а также специального характера ответственности несовершеннолетних.

Предлагаемая нами формула представляется сбалансированной, поскольку не отрицает общие цели наказания, а переориентирует их применительно к уникальному субъекту. Предложенная триада целей (исправление – ресоциализация – предупреждение) не является механическим заимствованием из зарубежного законодательства. Под триадой целей в настоящем исследовании мы понимаем не простую сумму трех элементов, а системную конструкцию, где каждый элемент логически дополняет другой и вместе они образуют единый вектор уголовно-правового воздействия на несовершеннолетнего. Исправление выступает ближайшей, непосредственной целью, ориентированной на трансформацию ценностно-нормативных установок подростка. Ресоциализация представляет собой более отдаленную цель, подразумевающую восстановление либо первичное формирование социальных связей, навыков и компетенций, позволяющих вести законопослушный образ жизни. Предупреждение, в свою очередь, является итоговой, результативной целью, достижение которой свидетельствует об эффективности всего комплекса примененных мер. Взятые в совокупности, эти три цели образуют не иерархию, где одна подчинена другой, а функциональное единство, где каждая цель работает на достижение остальных, а их совместное действие создает синергетический эффект, недостижимый при ориентации лишь на одну из них. Такой подход, на наш взгляд, позволяет преодолеть узкий карательный подход и придать уголовно-правовому воздействию на несовершеннолетних воспитательно-ресоциализационную направленность.

Из германского права заимствуется акцент на предупреждение рецидива и первостепенную роль воспитательной идеи. Французский опыт дает прямое указание на исправление и важность учета возраста и личности. Британский подход к целеполаганию в вопросах ответственности несовершеннолетних привносит ориентацию на реинтеграцию и благополучие несовершеннолетнего, что в отечественной терминологии наиболее адекватно передается понятием ресоциализации.

В совокупности эти элементы образуют не механическую сумму, а триаду целей, функционально предназначенную для обеспечения приоритета воспитательно-ресоциализационного воздействия над карательным применительно к несовершеннолетним. Ее ключевая функция состоит в том, чтобы наказание не было самоцелью и стало инструментом достижения социально значимого результата – сокращения рецидивной преступности несовершеннолетних, их успешной ресоциализации и интеграции в общество, а также снижения криминогенного самовоспроиз-водства в местах лишения свободы.

Особо следует подчеркнуть, что предложенная норма органично встраивает в законодательство уже сложившуюся позицию Пленума Верховного Суда Российской Федерации к определению целей уголовного правосудия в отношении несовершеннолетних. Критическая позиция Министерства юстиции Российской Федерации, изложенная в официальном ответе по результатам рассмотрения данного предложения, сводится к двум основным аргументам. Во-первых, предлагаемые специальные цели трактуются как дублирующие положения ст. 43, 60 и 89 УК РФ. Во-вторых, ресоциализация отнесена к сфере уголовно-исполнительного законодательства и законодательства о пробации, а не к уголовному праву1. Оба аргумента требуют предметного разбора, поскольку затрагивают концептуальные основы взаимодействия материального и исполнительного права.

Тезис о дублировании не выдерживает проверки при обращении к логике построения уголовного законодательства. Общие нормы задают универсальные правила, которые затем могут конкретизироваться и развиваться применительно к отдельным категориям субъектов или видов преступлений. Наличие ст. 43 УК РФ не препятствует существованию специальных норм о целях применительно к отдельным институтам, если такие институты обладают качественной спецификой. Ответственность несовершеннолетних отличается именно такой спецификой, что признано самим фактом выделения гл. 14 в уголовном законе. Если бы общие нормы в полной мере охватывали потребности ювенальной юстиции, отпала бы необходимость и в самой главе, и в профильном постановлении Пленума. Однако законодатель не пошел по пути упразднения специального регулирования, следовательно, его логика требует и специального целеполагания. В Германии, Франции и Великобритании наличие общих норм о целях наказания не рассматривается как препятствие для закрепления специальных целей для несовершеннолетних, это не считается дублированием, а признается необходимым элементом системной организации ювенальной юстиции.

По поводу отнесения ресоциализации исключительно к сфере исполнения наказания следует отметить искусственность разрыва между Уголовным кодексом РФ и Уголовно-исполнительным кодексом РФ. Система наказаний имеет дуальную природу: она функционирует и в статической нормативной проекции, закрепленной в УК РФ, и в динамической проекции назначения и исполнения. Разрыв этих проекций ведет к формализму, когда судья назначает наказание без учета того, как оно будет исполняться и какой эффект окажет на личность. Ресоциализационный потенциал закладывается уже на стадии выбора вида и размера наказания. Если судья не обязан руководствоваться целью ресоциализации при назначении, он будет ориентироваться на то, что прямо предписано ст. 43 УК РФ, где первое место занимает восстановление социальной справедливости. Результатом становится выбор максимально репрессивной меры из доступных, поскольку она в наибольшей степени соответствует карательному целеполаганию.

Существует и более глубокий концептуальный аспект, связанный с различием между социализацией и ресоциализацией. Для взрослого осужденного ресоциализация предполагает возвращение к ранее усвоенным социальным нормам, восстановление утраченных связей. Для несовершеннолетнего, особенно из неблагополучной среды, корректнее говорить о социализации как первичном включении в общество, формировании базовых социальных навыков, которые могли вообще отсутствовать. Необходимо принимать во внимание, что преступность несовершеннолетних выступает индикатором социального неблагополучия, а сами преступления являются следствием дефицита социализации. Следовательно, цель уголовно-правового воздействия должна формулироваться как восполнение этого дефицита, а не как кара за содеянное. Это принципиально меняет угол зрения: не изолировать от общества, а включить в него через обучение, труд и психологическую поддержку (Восканян, 2021).

Позиция Минюста России, заключающаяся в том, что ресоциализация относится только к уголовно-исполнительному праву, вступает в противоречие с упомянутым разъяснением Пленума Верховного Суда Российской Федерации, который рассматривает ее в контексте назначения наказания. Если следовать логике министерства, судья при вынесении приговора не должен заботиться о ресоциализационном эффекте назначаемой меры. Это ведет к формальным решениям, риску рецидива и в конечном счете к криминализации новых поколений. Системный кризис выражается в том, что доминирование лишения свободы противоречит целям исправления и ресоциализации, пенитенциарная система вместо исправления способствует десоциализации, создавая замкнутый круг. Именно для выхода из этого круга требуется закрепление специальных целей в материальном законе.

Предложенная формулировка новой части 3 ст. 87 УК РФ представляется юридически корректной и практически обоснованной. Она не создает неизвестных отечественному праву институтов, а систематизирует уже существующие подходы, придавая им нормативную определенность. Триада «исправление – ресоциализация – предупреждение» становится системообразующей и отражает отказ от простого наказывания в пользу осмысленного воздействия на личность подростка.

Размещение предлагаемой нормы именно в УК РФ имеет принципиальное значение: она переводит ресоциализацию из разряда пенитенциарных задач в разряд целей, определяющих сам выбор наказания. Судья, назначая наказание, должен будет не просто констатировать наличие ре-социализационного потенциала, а руководствоваться им как одним из ключевых критериев при определении вида и размера наказания. Именно это и является главным отличием от действующего регулирования, где ресоциализация если и учитывается, то лишь косвенно и факультативно.

Таким образом, проблема целей наказания несовершеннолетних в российском уголовном праве требует концептуального переосмысления роли целеполагания в специальном регулировании. Сравнительный анализ законодательного и правоприменительного опыта Германии, Франции и Великобритании показывает, что нормативное закрепление специальных целей является необходимым условием формирования целостной и непротиворечивой ювенальной системы, не ориентированной на кару ради кары.

В конечном счете дискуссия о целях наказания несовершеннолетних – это дискуссия о том, что такое ювенальная юстиция в принципе. Если это всего лишь смягченная версия общей уголовной репрессии, то общих целей достаточно. Если же это самостоятельный правовой институт, основанный на иной концепции и иных социальных задачах, то его целевой фундамент должен быть сформулирован автономно. Опыт европейских правопорядков убедительно показывает, что развитие ювенальной юстиции как самостоятельной подотрасли напрямую коррелирует с наличием в законе специальных воспитательных целей. Напротив, их отсутствие неизбежно ведет к редукции ювенального уголовного права до набора исключений из общих правил, что и наблюдается в современной российской практике, а нередко и в науке.

Российская модель остается функционально неполной: она располагает набором специальных мер, но не задает направления их применения. Предложение по дополнению ст. 87 УК РФ но- вой частью, содержащей специальные цели уголовной ответственности и наказания, а также освобождения от них несовершеннолетних, следует рассматривать не как очередную попытку заимствовать зарубежный опыт, а как устранение системного пробела, который препятствует реализации уже закрепленных в законе принципов гуманизма и справедливости. Без такой нормы уголовная политика в отношении несовершеннолетних будет продолжать воспроизводить карательную логику, а воспитательная парадигма останется лишь теоретическим постулатом, не обеспеченным нормативным механизмом реализации.