Ценностно-смысловая природа удивления в литературе на примере прочтения рассказа Рюноске Акутагавы «Мандарины»

А.А. Аксёнова

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Зарубежные литературы

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

Цель данного исследования заключается в комплексном прояснении особенностей феномена удивления в его аксиологическом и рецептивном аспектах на материале конкретного литературного произведения. В статье подробно рассматривается рассказ, который обнаруживает ситуацию встречи «лицом к лицу» двух полярных миров эпохи Тайсе: традиционного, сельского и современного, урбанистического. Важно отметить, что простой и искренний жест девочки стирает эти искусственные социально-культурные границы, наглядно демонстрируя, что подлинная красота и смысл могут находиться там, где их меньше всего ожидает встретить утративший непосредственность восприятия человек. Именно в этой гнетущей атмосфере тоски и духовного оскудения подготавливается плодотворная почва для внезапного (удивительного) события, способного кардинально изменить оптику восприятия действительности. Научная новизна проведенного исследования заключается в том, что в нем впервые раскрыта ключевая, структурообразующая роль удивления для целостного понимания рассказа «Мандарины». Установлено, что как внутренний характер героя-рассказчика, так и внешняя динамика сюжета всецело определяются его реакцией на окружающий мир через призму удивления или, напротив, невозмутимости. Полученные результаты показали, что мрачные черты хронотопа усиливают состояние глубокой изоляции героя и создают явный ценностно-смысловой контраст с предстоящим ему прозрением-удивлением, тем самым подготавливая данное событие. Таким образом, удивление в рассказе, проявляющееся как резкое изменение точки зрения героя на ситуацию, характеризует аксиологический аспект произведения. В рецептивном же плане удивление становится ключевым фактором передачи смысла читателю и фундаментальным условием подлинной событийности как в тексте, так и в сознании реципиента.

Удивление в литературе \ ценностно-смысловые аспекты \ точка зрения героя

Короткий адрес: https://sciup.org/149152213

IDS: 149152213   |   УДК: 10.54770/20729316-2026-3-443

The Value-Semantic Nature of Amazement in Literature on the Example of Reading Ryūnosuke Akutagawa’s Short Story “Mandarins”

The aim of this research is to provide a comprehensive elucidation of the features of the phenomenon of Amazement in its axiological and receptive aspects, based on the material of a specific literary work. The article examines in detail a short story that reveals a situation of a face-to-face encounter between two polar worlds of the Taishō era: the traditional, rural one and the modern, urban. It is important to note that a simple and sincere gesture made by a girl erases these artificial socio-cultural boundaries, clearly demonstrating that genuine beauty and meaning can be found where they are least expected by a person who has lost the immediacy of perception. It is precisely in this oppressive atmosphere of melancholy and spiritual impoverishment that fertile ground is prepared for a sudden (amazing) event, capable of radically altering the optics of perceiving reality. The scientific novelty of the conducted research lies in the fact that it is the first to reveal the key, structure-forming role of Amazement for a holistic understanding of the short story “Mandarins”. It has been established that both the internal character of the narrator-hero and the external dynamics of the plot are entirely determined by his reaction to the surrounding world through the prism of Amazement or, conversely, imperturbability. The obtained results have shown that the gloomy features of the chronotope intensify the state of the hero’s deep isolation and create a powerful axiological contrast with the impending epiphany-amazement, thereby preparing for this event. Thus, Amazement in the story, manifested as a sharp change in the hero’s viewpoint on the situation, vividly characterizes the axiological aspect of the work. In the receptive sense, Amazement becomes a key factor in conveying meaning to the reader and a fundamental condition for genuine eventfulness, both within the text and in the mind of the recipient.

Текст научной статьи Ценностно-смысловая природа удивления в литературе на примере прочтения рассказа Рюноске Акутагавы «Мандарины»

Amazement in literature; value-semantic aspects; point of view of the hero.

Актуальность темы исследования определяется двумя факторами: во-первых, феномен удивления косвенно затрагивается во многих фундаментальных исследованиях, посвященных вопросу о природе смысла, но развитие данного вектора может привести к более точному определению специфики удивления как эстетического явления. Как отмечает Л.Ю. Фуксон: «начало понимания – удивление как введение в парадоксальную плоскость проблематичности, “подвешенности”, неочевидности» [Фуксон 2023, 28]. Удивительное как узнавание чего-то серьезного и существенно иного в привычном осуществляется благодаря содействию в том числе и уже знакомых, неудивительных образов. Известно суждение Аристотеля: историк рассказывает о случившемся, поэт – о возможном, «о том, что могло бы случиться» [Аристотель 1957, 67]. Это проявляется в событиях, составляющих сюжет, индивидуальных чертах характера персонажей, деталях бытовой обстановки, местности и т.д. История рефлексии явления не может заменить собой прояснения его природы, поэтому в статье рассматривается конкретный пример функционирования изучаемого явления в художественной литературе. Во-вторых, сам рассказ Р. Акутагавы «Мандарины» лишь едва упоминается в публикациях [Фёдорова 2015; Лисова 2019; Ершова 2024] и лишен полноценного рассмотрения. Кроме того, произведение отличается интенсивной апелляцией к визуальной образности, которая активно изучается в современных вузах, соответственно, рассказ «Мандарины» представляет собой актуальный материал для практических занятий по литературоведению. Исследование рассказа позволяет говорить о болезненном, но необходимом прозрении героя, когда мрачный пейзаж за окном, грязь, пепельные тона на мгновение сменяются взрывом цвета: «ослепительно яркие мандарины». Несомненно, вопрос о специфике удивления в художественном изображении тесно связан с проблемами рецептивной эстетики, нарратологии, герменевтики. Настоящее удивление заставляет читателя остановиться, выйти из автоматического режима восприятия и активно включиться в интерпретацию текста (искать объяснения странностей). В рецептивном аспекте удивление – это механизм пробуждения человека от интеллектуальной спячки. Читатель, пребывающий в отстраненности по принципу «все это уже было», подобен герою рассказа «Мандарины», тогда как удивление приводит его к смещению фокуса с «что» на «как», будучи одним из ключевых элементов нарративной стратегии.

Герой-рассказчик – усталый пассажир, который предстает читателю в будничном ожидании, на вокзале, в общественном транспорте. Его ожидание, как и само движение поезда, настроено по готовому, заранее известному маршруту, поэтому он «...рассеянно ждал свистка к отправлению» [Акутагава 1971, 248]. Свисток, возвещающий о начале пути, здесь не сулит никакой надежды на перемены, а лишь подтверждает сбывшиеся ожидания героя. Произведение открывается с ситуации путешествия и даже если для героя это всего лишь повседневная поездка, то читатель настраивается на ожидание особенных событий, поскольку этот путь стал предметом изображения. Вокзал, окутанный тишиной, в рассказе выступает метафорой усталости, однообразия (поездка носит регулярный характер в жизни героя), а момент отправления затягивается в ожидании. Само это ожидание и скука, которую испытывает при этом герой, раскрываются очень подробно, а время в рассказе начинает замедляться, чтобы подчеркнуть всю тяжесть повседневности.

Пассажир, погруженный в свои раздумья, не ищет освобождения от обыденности, но испытывает усталость. В роли рассказчика он детализирует изображение своей тоски, сравнивая ее с серым пейзажем. Важно отметить, что в начале этой истории доминирует серый цвет, а весь доступный для созерцания мир окрашен в серые и тусклые тона: «На моем сознании от невыразимой усталости и тоски лежала тусклая тень, совсем как от пасмурного снежного неба» [Акутагава 1971, 248]. Эта картина раскрывает сцену, полную меланхолии, где описания внешнего мира синхронизируются с внутренним состоянием героя, а каждый миг тянется, как бесконечная зима, окружающий мир предстает в блеклых, тусклых красках. Сравнение усталого сознания с «пасмурным снежным небом» усиливает ощущение безнадежности, герой одновременно ощущает себя частью этого серого мира и в то же время несколько отстраненно. Об отстраненности свидетельствует и жест, и поза пассажира-рассказчика: «Я сидел неподвижно, засунув руки в карманы пальто и не имея охоты даже достать из кармана и просмотреть вечернюю газету» [Акутагава 1971, 248]. В позе сказывается полное равнодушие, а неподвижность героя как метафора зимней стужи передает состояние апатии, охватившей его душу. Поза служит явным знаком закрытости, внутренней изоляции, демонстрируя полное отстранение от мира и его отчужденность от жизни и окружающих. Руки, спрятанные в карманах, становятся признаком желания укрыться от внешних раздражителей. Это положение тела выражает не только внешнюю защиту, но и внутреннее состояние персонажа, который, отвернувшись от газеты, проявляет равнодушие к окружающему миру. Таким образом, в рассказе формируется не просто физическое пространство, но и обозначается эмоциональная преграда, отделяющая его от других. Поза и жесты – не только пространственные положения тела, но и знаки внутреннего состояния и нежелания действовать. Так, образ движения и активности – поездка явно контрастирует с внутренним неподвижным, покорным внешней необходимости состоянием человека. Переводя мысль Джазона Денореса Е.В. Лозинская в статье «Удивление» указывает, что «любой сюжет сводится к изменениям в статусе героя (от процветания к униженности или наоборот), поэтому такое изменение должно быть неожиданным и необыкновенным» [Лозинская 2010, 435]. Подробное изображение усталости и скуки героя предшествует удивительной перемене.

Деревенская девочка в глазах героя – воплощение обычной и скучной жизни, что проявляется в описании ее внешности. Прическа, которая требует тщательного ухода, в сочетании с «сухими» волосами создает специфический контраст, выглядит небрежно. Темные, потрескавшиеся щеки, как результат воздействия солнца, также создают неприятное впечатление, некрасивы. «Рябоватые, потрескавшиеся щеки» девочки описаны как «багрово обожженные», что может быть следствием постоянной тяжелой работы на солнце. Фраза « настоящая деревенская девочка» показывает не идеализированный образ, а реальную (настоящую) жизнь. Эта внешность воспринимается как отражение тяжелых условий жизни, но вовсе не вызывает сочувствия, а скорее укрепляет унылое настроение, обыкновенность всего вокруг, неприглядность: «...передо мной сидит эта девочка, живое воплощение серой действительности в человеческом образе» [Акутагава 1971, 249]. Продолжением (подтверждением) наблюдений рассказчика выступает соответствующая этому образу одежда: замызганный шарф, большой узел. Оценка героя: «мне было неприятно, что она грязно одета» [Акутагава 1971, 249]. Отмеченное героем ее «мужицкое лицо» означает не только отсутствие женственности, но и принадлежность к деревенскому образу жизни, что вновь отсылает к намеченному противопоставлению деревни и города.

Будничная действительность предстает в человеческом облике: в противовес городскому – деревенское, изящному – грубое, благородному – крестьянское, женственному – подростковое, а вместо чего-то вдохновляющего и возвышенного перед ним картина повседневного, будничного мира. Наглядным свидетельством этой повседневности выступает и отмороженная рука, и билет как атрибут социального порядка – оплаченного проезда. Причем само нарушение этого порядка (билет в вагон третьего класса, но девочка расположилась в вагоне второго) не просто отмечается в наблюдении рассказчика, а характеризует юную пассажирку как человека невнимательного и еще более резко: «меня раздражала ее тупость» [Акутагава 1971, 249]. Но у всего происходящего выстраивается и собственная образная логика: отмороженная (красная от холода) рука сжимает красный билет. Для девочки оказывается разделение вагонов на классы совершенно не существенным, а важным только то, что этот билет означает ее перемещение из холода на станции в тепло вагона, означает саму необходимость поездки, служит знаком жизненных обстоятельств. Поэтому характеристика «она бережно сжимала красный билет», как бы случайно отмеченная рассказчиком, становится неслучайной в контексте целого – билет дает ей право осуществить принятое решение. В бережном отношении выражается необходимость происходящего в жизни этой девочки. Контраст между равнодушием рассказчика и неотложностью этой поездки для девочки свидетельствует о разнице точек зрения – одно и то же событие – поездка в Токио имеет для каждого из них разный смысл.

Вся видимая сторона мира, в том числе и внешность героя, является предметом изображения в художественном произведении и, соответственно, предметом оценки. Удивление наружностью мы рассматриваем как один из способов оценки, и как способ репрезентации внутреннего мира. Стремление героя сосредоточиться на собственных мыслях – закуривание папироски, и попытка занять время – он развернул газету, выражает его желание отгородиться от неприятного внешнего мира и этой девочки. Характер героя и его действия определяются его реакцией на окружающий мир, что можно рассматривать через призму двух доминирующих в рассказе и взаимоисключающих установок: удивление и невозмутимость.

Внутренние установки героя формируют не только его личность, но и динамику сюжета. Герой, явно утомленный однообразием окружающего мира, не ожидает встретить в этом вагоне ничего необычного: «...все, что случилось на свете, было слишком банально, чтобы рассеять мою тоску. Вопросы заключения мира, молодожены, опять молодожены, случаи взяточничества чиновников, объявления о смерти...» [Акутагава 1971, 249]. Герой-рассказчик прямо формулирует оценку действительности: «Этот поезд в туннеле, эта деревенская девочка, да и эта газета, набитая банальными статьями, – что же это все, если не символ непонятной, низменной, скучной человеческой жизни?» [Акутагава 1971, 249]. Реакция на обстановку тоскливого, бессмысленного существования выражается жестом – стремлением не видеть: «Все мне показалось бессмысленным, и, отшвырнув недочитанную газету, я опять прислонился головой к оконной раме, закрыл глаза, как мертвый, и начал дремать» [Акутагава 1971, 250]. Отрицание героя маркируется в жестах: отшвырнул, «закрыл глаза, как мертвый», состояниях: нарастающая скука, предметах: недочитанная газета. Рассказчик занят не только изложением событий, но и са-мообъяснением, характеристикой собственного внутреннего мира: «с прежней суровостью в глубине души, я холодно смотрел, как обмороженные ручки бьются, пытаясь спустить стекло. Я желал, чтобы эти усилия так и не увенчались успехом» [Акутагава 1971, 250]. То, что в произведении выступает для читателя как внутренний мир героя, для самого героя является воспоминанием (потому что рассказ идет о случившемся в прошлом, однажды) и ситуативным настроением (с суровостью, холодно смотрел).

Для отчетливого контраста между текущим состоянием и предстоящим удивлением, можно обратить внимание на мрачные черты хронотопа: зимние сумерки ассоциируются с холодом и безысходностью, что усиливает чувство изоляции. В этом контексте важно отметить, что герой находится в «углу вагона второго класса», что также указывает на его физическую и эмоциональную дистанцию. Как замечает Ю.В. Подковырин: «В эстетическом смысловом контексте пространство и время как характеристики бытия героя сами его истолковывают» [Подковырин 2022, 170]. Поезд движется к Токио – крупному городу, однако герой остается в стороне от жизненного движения: путь мучительно продолжается, несмотря на отсутствие значимых связей или событий в его жизни.

Собака в клетке усиливает тему ограничения свободы, как для самой собаки, так и для людей, находящихся в подобной ситуации (герой в углу вагона). Отсутствие людей на перроне создает ощущение заброшенности, как и описание тележки как «кем-то брошенной и забытой». Жалобное тявканье не только служит контрастом к тишине перрона, но и выражает бессмысленность (адресованность жалобы в никуда). В клубах «застилавшего окно пепельного дыма» перекрывается вид (и видение), доминирует неясность, дым размывает детали окружающей реальности. Столбы на перроне «отмечают отрезок поля зрения», что может указывать на лимитированность горизонта видения. Видение героя ограничено и его настроением, которое проецируется и на трех мальчиков в описании: «И одежда на них была такого же цвета, как все это угрюмое предместье» [Акутагава 1971, 251], что указывает на их слияние с окружающей средой. Сухая трава на склонах гор (как и сухие волосы деревенской девочки) символизирует не только физическую, но и ценностную пустоту и безжизненность этого места в восприятии рассказчика .

Грязь и теснота, бедственное положение жителей, создают атмосферу угнетенности и безысходности. Убогие соломенные и черепичные крыши воплощение упадка традиционного образа жизни, который сталкивается с вызовами модернизации. Когда же естественный свет превращается в электрический, это акцентирует ценностно-смысловой переход от традиционного к современному, от естественного к искусственному, что соотносится с направленностью поездки – от маленького городка к столице. Поезд, выезжающий из туннеля, указывает на движение в рассказе от прошлого к будущему уезжающий из родных мест девочки. Удивлению предшествует упоминание о поезде, входящем в туннель. Туннели – пространственные формы перехода , могут символизировать переходные состояния в жизни человека. В поведении девочки, которая «хотела спустить нарочно закрытое окно – зачем, мне было непонятно. Я мог считать это только капризом» [Акутагава 1971, 250], рассказчик подчеркивает бессмысленность ее усилий. Это действие выражает стремление к свободе и отмене границ, преодолению препятствий, настойчивость. Взрослые часто воспринимают детские желания как нечто легкомысленное, глупое, лишнее (капризы).

Герой закашливается от дыма, что выводит его из равновесия, заставляет испытывать дискомфорт, напряжение. Выражение «нечем дышать» означает не иметь надежды, утешения, смысла. «...давно уже страдая горлом, я закашлялся так, что чуть не задохнулся. А девочка, не обращая на меня ни малейшего внимания , высунулась в окно и, подставив волосы трепавшему их ветру, смотрела вперед по ходу поезда» (курсив наш – А.А .) [Акутагава 1971, 250]. Девочка не замечает страданий попутчика, кроме того, давнее (хроническое) страдание героя тяготеет к ряду образов непоправимого, неизменного состояния в изображаемом мире. В конце фрагмента благодаря упорству героини в эту атмосферу вторгается освежающий запах земли и сена, который проникает в вагон и приносит освобождение от удушающей атмосферы искусственной среды, напоминает о возвращении к более простым и естественным вещам.

Здесь удивление выступает в качестве центрального события, ради которого предприняты усилия рассказывания, и в то же время оно определяет траекторию нарратива: только на фоне детализированной тоски, скуки, отделенности наблюдателя актуализируется мимолетное, незаметное при других условиях действие героини, восполняющее раздробленную картину мира до целого. Это единство художественного показывания и переживания формирует «выразительное и говорящее бытие» [Бахтин 1986, 410]. Событийность сопровождается переходом мировидения в сознании рассказчика от желания выругать девочку до любования «картиной», от гнева до умиротворения: «… меня заливает какое-то еще непонятное светлое чувство . Взволнованно подняв голову, я совсем другими глазами посмотрел на девочку» (курсив наш – А.А. ) [Акутагава 1971, 251]. Хотя изменение восприятия в отношении другого человека и окружающего мира все еще сопровождается минорными интонациями: «И только тогда мне удалось хоть на время забыть о своей невыразимой усталости и тоске и о непонятной, низменной , скучной человеческой жизни» [Акутагава 1971, 251].

Рассказ выстраивается на контрасте между скучным и удивляющим, однообразием повседневности и разрушающим это однообразием поступком . На уровне цвета очевидный контраст серых сумерек и ярких мандаринов. Отчуждение и отвращение, которое до этого переживает герой, прерывает радостное приветствие детей: «они разом подняли руки и вдруг, не щадя своих детских глоток, изо всех сил грянули какое-то неразборчивое приветствие» [Акутагава 1971, 251]. Решающую роль играет вторжение в однообразный мир этого удивляющего поступка . Отметим еще одну реакцию: когда наконец раздается свисток (сбывшиеся ожидания), раздается и негодующий (опоздание девочки в свой вагон третьего класса) возглас кондуктора. Затем вновь следует нарушение тишины: «дверь моего вагона со стуком растворилась, и, запыхавшись , вошла девочка» [Акутагава 1971, 248]. Предшествуют перемене настроения также прямо названные рассказчиком ситуации внезапности: «Внезапно, словно испуганный чем-то, я невольно оглянулся» [Акутагава 1971, 250] и «Я невольно затаил дыхание» [Акутагава 1971, 251], «несколько золотых мандаринов, окрашенных так тепло и солнечно, что у меня затрепетало сердце» [Акутагава 1971, 251]. Невольность указывает на состояние перелома текущего настроения, внутреннее сопротивление героя сталкивается с неожиданным воздействием. На качественную разницу состояний указывает соотношение «чуть не задохнулся» и «затаил дыхание». Ситуация, пережитая героем рассказа, проецируется шире – на восприятие искусства, по выражению Л.Ю. Фуксона, «искусство как таковое, “приближающее человека к человеку”, в широком смысле трогательно » [Фуксон 2022, 3]. Удивление возникает в момент встречи с другим, когда привычные представления расширяются, отчуждение сменяется сближением. Подлинный диалог всегда предполагает возможность быть удивленным и изменить свое представление. Удивление в рассказе – это опыт, который проживается не только героем, но и переживается читателем.

Солнечный (естественный) цвет – не только метафора, но и ценностное противопоставление электрическому (искусственному) свету в вагоне. Окрашенные «тепло и солнечно» мандарины и образы мертвого, холодного в начале рассказа. Кроме того, солнечные (теплые) чувства здесь объясняются появлением в рассказе искренних, живых отношений: «бросила из окна припрятанные за пазухой мандарины, чтобы отблагодарить братьев, которые вышли на переезд проводить ее» (курсив наш – А.А.) [Акутагава 1971, 251]. На смену разорванности человеческих связей, отчужденности, приходит благодарность, любовь, сочувствие. Важно отметить, что удивление героя сопровождается мучительной яркостью впечатления. Душа, привыкшая к холодному, отстраненному существованию (жизнь оценивается героем как скучная, низменная, непонятная), неожиданно встречается с проявлением близости, сопереживания между братьями и сестрой. Удивление героя усиливается тем, что проявление поддержки (проводить, отблагодарить) возможно в тяжелых условиях жизни (уезжает на заработки, грязно одета, большой узел), что провоцирует в нем перемену («затрепетало сердце»). По словам A. Шопенгауэра, «ни одно существо, кроме человека, не удивляется собственному бытию: последнее кажется чем-то понятным само собою, так что его даже не замечают» [Шопенгауэр 2001, 132]. Удивление, сопровождающее встречу с живыми отношениям, – это одновременно болезненный и волнующий опыт героя, который способен осветить даже самые мрачные уголки человеческой души. Контраст между скучным и удивительным в рассказе Акутагавы «Мандарины» реализуется на уровне цвета (серый и солнечный), звука (тишина и шум: стук, возглас), пространства (замкнутое и распахнутое). Ценностная перемена выражается переходом от ожидаемого к внезапному, холодного отчуждения к теплому приветствию.

Выводы позволяют говорить о том, что изображенное в литературе удивление и (или) неудивление (на уровне героев, сюжета, хронотопа) обеспечивает различную степень объективации героя; изображающее удивление тесно связано с реакцией читателя на форму эстетической игры, в которую его вовлекает произведение. Удивление играет ключевую роль в формировании таких важных аспектов как катарсис, остранение, нарратив. Удивление – способ эстетического отношения, действующий 1) внутри художественного мира на уровне персонажей, сюжетных ситуаций, хронотопических характеристик; на уровне нарратива, в котором удивление может выступать стратегий рассказчика, повествователя, наблюдателя и быть маской в событии рассказывания; 2) между читателем и произведением как важнейший герменевтический акт, в котором рождается смысл. Как было выявлено на примере интерпретации рассказа, существенные аспекты тяготения к удивлению или невозмутимости таковы: наружность, внутренний мир (мысли, чувства, намерения), окружение, поступок, удивляющий других. Удивление, изображенное в рассказе Р. Акута-гавы, проявляется на уровне сюжета, хронотопа, поведения героя, в зависимости от созерцательной позиции, а также от активной реакции рассказчика как непосредственного участника событий.