“Charge of the Light Brigade”, “Thin Red Line” и “Balaklava”: Крымская кампания 1853–1856 годов как первая информационная война в мировой истории и роль донских казаков в сражениях в Крыму и Приазовье

Введение . В 2026 г., 30 марта по новому стилю и 18 марта по юлианскому календарю, будет отмечаться 170-летие со дня, когда на Парижском мирном конгрессе был подписан мирный договор между Францией, Австрией, Великобританией, Пруссией, Россией, Сардинией и Турцией и завершилась Крымская война 1853–1856 гг. Это противостояние стало первым информационным, или медиавойной в мировой истории. Военные действия освещались не через официальные бюллетени с задержкой в месяцы, а в газетных статьях и в режиме, приближенном к реальному времени. Репортажи из Крыма (через Бухарест и Вену) попадали в лондонские газеты за 2–3 дня, а не за недели (Kinglake, 1863).

Ключевую роль в формировании такого медиаэффекта сыграл подводный телеграф, соединивший Лондон с театром военных действий, а также технология записи изображения путем регистрации оптических излучений с помощью светочувствительного фотоматериала или фотография, запечатлевшая ужасы окопов и госпиталей. Первые военные корреспонденты (как У. Рассел для газеты “The Times”) стали ключевыми фигурами данного процесса. Их критические репортажи о плохом снабжении британской армии привели к падению правительства лорда Абердина в 1855 г. Британский историк Э. Ламберт в книге “The Crimean War: British Grand Strategy against Russia, 1853–1856” подчеркивал: «Крымская война стала первым конфликтом, где общественное мнение, формируемое прессой, оказывало непосредственное влияние на военную стратегию и политические решения правительства» (Lambert, 2011).

Первые фотографии войны (Р. Фентон, Дж. Робертсон) хоть и были постановочными, но формировали «документальный» образ конфликта. Картины и гравюры (например, в “Illustrated London News”) тиражировали героические или ужасающие сцены. Р. Фентон, отправленный в Крым по заказу британского правительства и издателя Т. Агнью, создал около 360 фотографий, которые затем экспонировались в Лондоне и продавались в виде отпечатков (Sontag, 2003: 48– 51). Хотя технические ограничения того времени не позволяли снимать сцены боя (требовалась длительная экспозиция), фотографии лагерей, офицеров, укреплений и знаменитая «Долина смертной тени» (Valley of the Shadow of Death) с ядрами на дороге произвели огромное впечатление на британское общество. Как отмечает американский исследователь С. Зонтаг, фотографии Р. Фентона, несмотря на их постановочный характер и отсутствие из этических и цензурных соображений изображений убитых, впервые сделали войну визуально доступной для широкой публики (Sontag, 2003: 56–57).

Еще более важную роль сыграл военный репортаж У.Г. Рассела из «Таймс». Он отправлял с театра военных действий подробные депеши, описывавшие не только ход сражений, но и катастрофическое состояние британской армии, демонстрировавшее нехватку теплой одежды, продовольствия, медикаментов, некомпетентность командования. Его знаменитый репортаж от 13 ноября 1854 г. о состоянии раненых после битвы при Инкермане шокировал британское общество (Figes, 2010: 189).

Публикации в “The Times” и других газетах создали беспрецедентное давление общественного мнения на правительство. Британский парламент был завален петициями с требованиями расследовать причины военных неудач и страданий солдат (Lambert, 2011: 245–248). 29 января 1855 г. палата общин проголосовала за создание следственной комиссии 305 против 148 голосов. Не дожидаясь результатов расследования, премьер-министр лорд Абердин подал в отставку 30 января 1855 г. (Royle, 2000).

Американский историк О. Файджес так написал об этом: «Крымская война стала первой войной, проигранной не на поле боя, а на страницах газет» (Figes, 2010). Новый премьер-министр лорд Г.Дж. Темпл Пальмерстон, придя к власти в феврале 1855 г., был вынужден провести масштабные реформы армейского снабжения и медицинского обеспечения во многом под давлением общественного мнения, сформированного прессой. Поэтому Крымская война оставила глубокий след в британском общественном сознании, породив как минимум три устойчивых выражения в английском языке, которые передавали неудачи английской армии и стали частью культурной составляющей того времени – “Charge of the Light Brigade”, “Thin Red Line” и “Balaklava”.

Основная часть. Прежде всего следует сказать об атаке легкой кавалерии, которая состоялась 13 (25) октября 1854 г. под Балаклавой. Ее обозначение в языке (выражение “Charge of the Light Brigade”) стало синонимом бездумной затеи с трагическими последствиями. Речь идет о контратаке русской армии под Балаклавой под руководством заместителя главнокомандующего русскими войсками в Крыму, потомка испанского рода генерал-лейтенанта П.П. Липранди в ответ на блокаду Севастополя со стороны англо-французских войск. В его распоряжении находились Киевский и Ингерманландский гусарские, Уральский и Донской казачьи, Азовский, Днепровский пехотные, Одесский и Украинский егерские полки. Однако это были силы, не сопоставимые с силами объединенной англо-французской группировки. В Балаклаве размещался лагерь и главная база снабжения союзных войск, ее прикрывали четыре укрепленных редута, оборону на которых держали турецкие солдаты и английские артиллеристы. Здесь дислоцировалась главная ударная сила сухопутной группировки союзников, насчитывавшая 4 500 человек, две английские отборные кавалерийские бригады – бригада тяжелой кавалерии Дж. Скарлетта и бригада легкой кавалерии Дж. Кардигана.

Логика произошедшего сражения, в том числе одного из его эпизодов, в ходе которого английское командование проявило преступную халатность, была задана нападавшей стороной, то есть русской армией. Исходя из нее сложилась довольно неоднозначная оценка действий обеих сторон. Русское командование в ходе этого удара в тыл союзнической группировке в качестве задачи-мак-симум имело целью отрезать англичан и французов у Севастополя от базы снабжения либо постараться на время нарушить коммуникацию между войсками и базой. Удалось сделать несколько больше: русская пехота захватила два редута и артиллерию – девять орудий, которые и стали предметом ответной вылазки англичан, приведшей к столь катастрофическим последствиям.

Основной же артиллерийский парк английских войск, по данным разведки, находился на базе, к которой и выдвинулись гусары Киевского и Ингерманландского полков под командованием генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Рыжова. Но, встретив здесь тяжелую конницу уже упомянутого Дж. Скарлетта и выполнив приказ, развивать успех они не стали (за что И.И. Рыжов подвергся критике впоследствии, поскольку если бы он продолжил наступательные действия, то замысел английского командования о блокаде Севастополя не был бы реализован), однако отступали таким образом, чтобы англичане вынуждены были пройти между двумя ранее захваченными русскими у турок редутами. Здесь и разыгралась трагедия.

«Лорд Реглан желает, чтобы кавалерия быстро выдвинулась на передовую и попыталась помешать противнику увести орудия» – так звучал приказ командующего английскими войсками, однако какая кавалерия имелась в виду: только легкая бригада или тяжелая тоже; какие орудия: те, что в долине, или те, что на соседних высотах Козуэй?1. Русский историк, выпускник херсонской гимназии и историко-филологического факультета Новороссийского университета в Одессе, а затем Киевского университета Е. Тарле сообщал о содержании приказа более подробно (Тарле, 1943): «Сражение казалось уже законченным, но тут командующий английскими войсками лорд Реглан увидел со своего наблюдательного пункта, что русские начали стаскивать пушки со взятых ими редутов, и решил отбить трофеи. Он подозвал к себе генерала Эйри и продиктовал ему несколько строк. Эйри подозвал капитана Нолэна и вручил ему бумажку. Нолэн помчался и передал бумажку командиру кавалеристов лорду Лекэну. Приказ гласил: «Лорд Реглан желает, чтобы кавалерия быстро пошла во фронтовую атаку и попыталась воспрепятствовать неприятелю увезти прочь орудия… Немедленно». При этом русские войска стояли перед англичанами выгнутой подковой, так что их кавалерия, попав в глубину нашего расположения, неминуемо должна была оказаться под губительным перекрестным огнем. Впоследствии Реглан и те, кто силился его оправдать, пытались утверждать, будто Нолэн преступно забыл прибавить устно, что ему было приказано: “Если возможно (if possible)”. Сваливать вину на Нол-эна было тем удобнее, что капитан был убит через несколько минут после начала атаки»2 (именно о нем писала английская пресса, описывая кровавую бойню, организованную русской армией; русская граната попала Нолэну прямо в грудь при наступлении на батарею).

Подчиненные Реглана восприняли этот приказ исходя из текущей обстановки на поле боя и практики действий в подобных условиях: они видели, что русские (имеется в виду отряд донцов, которых бы англичане перебили бы полностью, если бы не их не спасли своей контратакой братья-казаки из 53-го Донского казачьего полка, и в результате англичане отбили только два орудия) в спешке пытаются забрать орудия, отбитые у англичан, и применили легкую конницу, которая использовалась в том случае, когда противник дезорганизован. Точнее, против отступающих русских порядков с тяжелой конницей выступил и сам командующий кавалерийской дивизии англичан генерал-лейтенант Ч. Бингэм, граф Лукан (в его подчинении находилась и тяжелая бригада драгун генерал-майора Дж. Скарлетта, и легкие драгуны генерал-майора Дж. Бруденелла, граф Кардигана, который лично бился с донцами на батарее, уничтожая врага), но, получив ранение в ногу и потеряв много людей, Лукан остановил наступление своих боевых порядков.

Об этом пишет доцент кафедры исследования операций Брокского университета (Содружество Австралии) М.Дж. Армстронг1. Когда английская конница после взятия, точнее, возвращения батареи, в ходе которой англичане проявили храбрость и героизм, двинулась в обратном направлении к лагерю, русские уланы ударили во фланг врагу. Одновременно по британцам открыла сильный огонь пехота и артиллерия (от ее «дружественного огня» пострадала и русская кавалерия, которую по ошибке приняли за англичан). Офицерский состав английской бригады в несколько минут был наполовину перебит и изранен.

Легкая бригада была разгромлена. Русские уланы преследовали противника до редута № 4. Поле битвы было усеяно трупами и ранеными. Этот бой продолжался всего около 20 минут, и за это время погибло и попало в плен 365 человек. Англичане потеряли почти 500 своих лошадей. Поэтому остатки бригады отступали в значительной степени пешком. Возможно, английскую бригаду уничтожили бы полностью, если бы ей на выручку не пришли французские части, африканские конные егеря генерала д’Алонвиля.

Французский генерал П. Боске, наблюдавший атаку, произнес ставшие знаменитыми слова: “C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre” («Это великолепно, но это не война») (Royle, 2000: 245).

Поэт А. Теннисон откликнулся на трагедию поэмой “The Charge of the Light Brigade” (1854)2, которая стала одним из самых известных стихотворений викторианской эпохи. Она была напечатана в “The Examiner” 9 декабря 1854 г. и мгновенно разошлась по всей Британии. В поэме одновременно прославлялась храбрость солдат и имплицитно критиковалась некомпетентность командования строками: “Theirs not to reason why, Theirs but to do and die” («Не их дело спрашивать почему, / Их дело – исполнять и умирать»).

Другая исторически обусловленная идиома с глубокой культурной коннотацией, возникшая из конкретного военного события и впоследствии трансформировавшаяся в устойчивый метафорический оборот, – «тонкая красная линия» (“Thin Red Line”) – также родилась при сражении при Балаклаве, причем в боестолкновении, которое содержательно стало основой для этой идиомы, вновь участвовали донские казачьи части (благодаря этому представители шотландского Глазго регулярно приезжают в донские степи Ростова-на-Дону на шермиции3). Не позаботившись о разведке, барон Реглан бросил все силы на возведение укреплений против Севастополя, оставив лишь слабый заслон из 93-го шотландского Сазерлендского полка под командованием сэра К. Кэмпбелла (Royle, 2000: 242–244).

Когда русская кавалерия двинулась в атаку, корреспондент “The Times” У.Г. Рассел описал оборону шотландцев фразой, вошедшей в историю: “The Russians dashed on towards that thin red line tipped with steel” («Русские устремились на эту тонкую красную линию, увенчанную сталью»). Позднее фраза сократилась до “thin red line» (Royle, 2000: 242–244).

Шотландцы, построенные всего в две шеренги (а не в четыре, как требовал устав), выдержали натиск русской кавалерии залповым огнем и продержались до подхода подкреплений. Выражение “Thin Red Line” стало символом стойкости британской армии перед лицом превосходящего противника, но также и метафорой опасной недостаточности сил (Royle, 2000: 244).

Однако крымский историк С. Ченнык опровергает позицию английского корреспондента и считает ее мировоззренчески ангажированной и далекой от истины4. «Это был незначительный эпизод, который по абсолютно необоснованным причинам возведен в ранг эпического подвига.

На самом деле за красивым мифом скрывается «пиар-кампания», возвеличившая стойкость полка, который даже не побывал толком под огнем» (Ченнык, 2014). Первоисточником информации об этом эпизоде опять-таки стала статья У.Г. Рассела в «Таймс». «Простой линии в два человека глубиной оказалось достаточно, чтобы отразить атаку московитов, – писал репортер. – Между тем никакой атаки не было. Была всего лишь демонстрация, в ответ на которую шотландцы открыли огонь с расстояния, на котором не могли нанести русским никакого вреда. С таким же успехом они могли стрелять в воздух. На этом героическая «тонкая красная линия» и закончилась, толком даже не начавшись»1. Однако это не помешало премьер-министру, сэру У. Черчиллю после Ялтинской конференции посетить Балаклаву, а также принцу Чарльзу приехать в Крым на 150-летний юбилей события в ноябре 1996 г.

Об эмоциональной нагруженности темы Крымской войны в английской истории свидетельствует тот факт, что после Балаклавской битвы командующий Реглан и его подчиненный Кардиган вошли в историю моды – их именами были названы детали костюма и новый вид одежды2. Топоним «балаклава», имя собственное, обозначающее конкретное место на южном берегу Крыма, превратилось в название головного убора, самодельных шерстяных шапок, закрывающих все лицо, кроме глаз и рта. Их начали получать английские солдаты из дома. В рамках классической теории референции (например, у Дж. Сёрла или С. Крипке) имя собственное напрямую указывает на объект в мире, не неся в себе описательного содержания. В данном случае произошло онтологическое расширение значения имени собственного. С лингвистической и философской точки зрения такой переход объясняется метонимией (от греч. μετωνυμία – «переименование») – тропом, при котором один объект называется по имени другого, связанного с ним контекстуально. Замещающее слово при этом употребляется в переносном значении. В отличие от метафоры, где перенос значения основан на сходстве, в метонимии используется связь по смежности. «Балаклава» (“Balaclava”) стала символом неподготовленности британских войск к переменчивой крымской зиме. Английская армия отправилась в Крым летом 1854 г. в расчете на быструю кампанию и не была обеспечена зимним обмундированием.

До Крымской войны британское общество жило с мифом о непобедимости национальной армии и флота, сформированным победами в Наполеоновских войнах3. Крымская кампания разрушила это представление. Историк Т. Ройл в книге “Crimea: The Great Crimean War, 1854–1856” (1999) пишет: «Крымская война стала национальной травмой для викторианской Британии. Она обнажила гниль в военной системе, некомпетентность аристократического офицерского корпуса, архаичность снабжения и медицинского обеспечения» (Royle, 2000: 487). Крымская война привела к масштабным реформам британской армии. Был создан Армейский медицинский департамент (Army Medical Department) и Армейский интендантский корпус (Army Service Corps), состоялась реформа системы снабжения, а в 1871 г. была отменена система покупки офицерских чинов.

В России информационная ситуация была иной. Цензура строго контролировала публикации о войне, однако и здесь пресса играла важную роль в формировании общественного мнения. Наиболее значительным явлением стали «Севастопольские рассказы» Л. Толстого, публиковавшиеся в журнале «Современник» в 1855–1856 гг. Являясь участником обороны Севастополя, писатель создал первые в русской литературе реалистические описания войны, показав ее не как героическое предприятие, а как кровавую бойню, полную страданий и страха. Первый его рассказ – «Севастополь в декабре месяце» – был опубликован в апреле 1855 г. и произвел огромное впечатление на читателей. Император Александр II лично приказал перевести рассказ на французский язык и распространить в Европе как свидетельство стойкости русских защитников (Дубровин, 1900: 156). Однако второй рассказ – «Севастополь в мае» – с его беспощадно правдивым изображением войны, вызвал недовольство цензуры. Л.Н. Толстой написал по этому поводу: «Герой моей повести, которого я люблю всеми силами души..., которого всегда старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»1.

Официальная русская пресса – в частности, «Санкт-Петербургские ведомости», «Северная пчела» – публиковала патриотические материалы, подчеркивавшие героизм защитников и злодеяния противника. Однако эти публикации не имели такого влияния на общественное мнение, как британская пресса, поскольку грамотность в России была низкой2, а цензура не допускала критики властей и командования.

Начав сухопутную экспедицию под Севастополем и опасаясь, что войска будут блокированы на побережье Черного моря в Крыму, а через Тамань сюда будут переброшены силы русской армии, английское командование предприняло более широкую операцию по деблокированию армии и эскадры. Английский флот вторгся в акваторию Азовского моря. Британская пресса уделяла относительно мало внимания этим операциям по сравнению с осадой Севастополя. Однако неудача под Таганрогом не осталась незамеченной. “The Times” от 15 июня 1855 г. опубликовала краткое сообщение: «Попытка захватить Таганрог не увенчалась успехом. Город оказал неожиданно упорное сопротивление. Наши потери незначительны, но цель не достигнута»3. “Illustrated London News” от 23 июня 1855 г. опубликовала более подробный репортаж с гравюрой, изображающей бомбардировку Таганрога. В статье отмечалось: «Русские защитники Таганрога, включая казачьи части, проявили значительную стойкость. Город не был взят, что является разочарованием для нашей эскадры»4. Однако общий тон публикаций был сдержанным – британская пресса не хотела акцентировать внимание на неудачах, особенно после критики за освещение катастрофы под Балаклавой и в Севастополе.

Таганрог был одним из ключевых портов юга России. Через него осуществлялось снабжение русской армии на Кавказском фронте продовольствием, фуражом и военным имуществом, а также экспорт хлеба – важнейшего товара для пополнения государственной казны, эквивалента современной нефти по его экономическому значению. Утрата Таганрога означала бы паралич в снабжении Кавказской армии, выход англо-французского флота вглубь Азовского моря, угрозу всем приазовским городам, включая Ростов и Мариуполь. Именно поэтому противник избрал Таганрог одной из целей морской операции 1855 г.

Русская пресса, напротив, широко освещала успешную оборону Таганрога как пример стойкости и героизма. «Санкт-Петербургские ведомости» от 28 мая 1855 г. опубликовали подробный отчет: «Неприятельский флот, состоящий из 16 паровых судов, подверг Таганрог шестичасовой бомбардировке. Попытка высадки десанта была отражена доблестными донскими казаками под командованием генерал-майора Краснова. Город устоял. Враг отступил с уроном»5. «Северная пчела» от 2 июня 1855 г. опубликовала статью, в которой говорилось: «Таганрог показал Европе, что русский дух не сломлен. Донские казаки, верные сыны Отечества, сбросили дерзких англичан в море. Пусть враги знают: каждая пядь русской земли будет защищена до последней капли крови»6.

Для описания значения Крымской войны в информационно-культурном и смысловом пространстве можно использовать понятие “culturally mediated war” (культурно опосредованная война), позволяющее представить Крымскую войну не просто как военный конфликт, освещавшийся в прессе, но как войну, которая велась и переживалась через культурные формы медиации. Конфликт не просто «отражался» в культуре – он конструировался и переживался через культурные медиа. Культурные артефакты (стихи, фотографии, репортажи, песни) не были вторичными по отношению к «реальной» войне – они были ее частью. Смыслы войны формировались не на поле боя, а в пространстве культурной медиации (Красавченко, 2021; Сидорова, 2014).

Заключение . Медиатизация (mediatization) – это процесс, при котором медиа становятся не просто каналом передачи информации, но конститутивной частью социальной реальности. Применительно к Крымской войне война существовала для британского общества прежде всего через медиа, опыт ее для большинства британцев был медиатизированным. Политические решения принимались во многом на основе репрезентаций прессы (Hjarvard, 2013).

Стихотворение А. Теннисона не описывало атаку легкой кавалерии – оно создавало ее смысл, фотографии Р. Фентона не документировали войну – они конструировали определенный образ войны, репортажи У. Рассела не информировали о войне – они делали войну политическим фактом. То, что запоминается о войне, определяется культурными артефактами, а не «реальными событиями». Крымская война живет в британской культуре через стихотворение А. Теннисона, выражения “Thin Red Line” – это и есть культурная медиация памяти. На первом ее уровне присутствовала технологическая медиация, телеграф превращал Крымскую войну в военное событие в «реальном времени», фотография создавала эффект визуальной медиации, а массовая пресса обеспечивала доступ к информации. На втором уровне осуществлялась журналистская медиация, военная корреспонденция создавала нарратив войны. На третьем уровне речь может идти о художественной медиации. Поэзия А. Теннисона способствовала героизации и мифологизации событий Крымской войны, как например в случае с Балаклавской битвой, визуальное искусство (гравюры в “Illustrated London News”) создавало иконографию войны, а в литературе (Л.Н. Толстой) осуществлялось экзистенциальное осмысление события. На четвертом уровне, уровне языковой медиации, формировались устойчивые выражения (“Charge of the Light Brigade”, “Thin Red Line”, “Balaclava”) – война вошла в язык, возникли метафоры и символы – война стала частью культурного кода.

Крымская война 1853–1856 гг. была первой культурно опосредованной войной (culturally mediated war) в современном понимании – войной, которая велась и переживалась не только на поле боя, но и в пространстве культурных медиа: прессы, фотографии, поэзии, общественного дискурса. Оборона Таганрога в британской медиации имела эпизодическое упоминание, в русской – напротив, благодаря подвигу донских казаков состоялось долговременное его культурное закрепление.