«Четвертая власть» и Русская Церковь в эпоху Великих реформ: зарождение общественно-политического конфликта
Журнал: Вестник Исторического общества Санкт-Петербургской Духовной Академии @herald-historical-society
Рубрика: Русская Православная Церковь в XVIII — начале XX века
Статья в выпуске: 1 (25), 2026 года.
Бесплатный доступ
В эпоху Великих реформ отечественная публицистика, в целом весьма патриотично и лояльно к Церкви настроенная, пытается начать обсуждение вопросов церковной жизни. В статье анализируется реакция иерархии на два заметных события церковнообщественной жизни: дело о брошюре «Современные идеи и православие», автор которой пытался защитить Церковь, и дело об одобрении московским цензором публикаций, критикующих позицию Св. Синода в споре греков и болгар. Подобные публикации ставили вопрос о компетенции зарождающихся средств массовой информации в церковных вопросах. Автор разбирает аргументы, приводимые журналистами, чиновниками, Св. Синодом, свт. Филаретом Московским и оптинскими старцами. В качестве вывода статьи выдвигается положение о том, что церковная власть во второй половине XIX в. не признала за публицистами право выступать от лица Церкви с целью оздоровления религиозной жизни. Средства массовой информации в представлениях иерархии и старчества могли претендовать только на просветительскую деятельность под контролем духовенства.
Короткий адрес: https://sciup.org/140316852
IDS: 140316852 | УДК: 94(470+571)"18":271.2-9+070 | DOI: 10.47132/2587-8425_2026_1_130
“The Fourth Estate” and the Russian Church in the Era of the Great Reforms: the Birth of a Socio-Political Conflict
In the era of the Great Reforms, Russian journalism, generally very patriotic and loyal to the Church, tries to start a discussion of issues of church life. The article analyzes the hierarchy’s reaction to two notable events in church and public life: the case of the brochure “Modern Ideas and Orthodoxy”, the author of which tried to defend the Church, and the case of the Moscow censor’s approval of publications criticizing the position of the Holy Synod in the dispute between the Greeks and Bulgarians. Such publications raised the question of the competence of the emerging mass media in church matters. The author examines the arguments put forward by journalists, officials, the Holy Synod, Saint Philaret of Moscow and the Optina elders. The article concludes by stating that the church authorities in the second half of the 19th century did not recognize the right of publicists to act on behalf of the Church with the aim of improving religious life. The mass media, in the opinion of the hierarchy and elders, could only claim educational activities under the control of the clergy.
Текст научной статьи «Четвертая власть» и Русская Церковь в эпоху Великих реформ: зарождение общественно-политического конфликта
BY-NC
* Photos are taken from open sources and provided by the author.
С конца 50-х гг. XIX в. наступает особая эпоха развития русской публицистики. Ослабление цензурных ограничений, существовавших в царствование Николая I, дало возможность выносить на обсуждение широкий круг злободневных для общества вопросов. Начало развития железнодорожного сообщения ускорило доставку печатной продукции читателям и позволило публицистам оказывать влияние на общественное мнение. Газеты и журналы превращаются в средства массовой информации1.
Вопросы церковной жизни нельзя назвать центральными в публицистике эпохи Великих реформ, но тема оздоровления Церкви, ее положения в обществе и государстве оказалась достаточно широко представлена не только в церковной периодике. В общественном сознании за литературой закрепилась функция учителя и наставника. Публицистика, в первую очередь, славянофильской направленности, также считала себя выразителем духовных интересов общества2. Официальные церковные структуры, как тесно связанные с государством, признавались неспособными разрешать актуальные церковно- общественные проблемы. На страницах ряда изданий появляются статьи, авторы которых претендуют на роль объективного независимого и компетентного судьи в церковных делах.
Такие публикации зачастую вызывали негативную реакцию как правительства, так и церковной власти. Предлагаемый в настоящей статье анализ некоторых конфликтных ситуаций, вызванных публикациями на церковные темы, позволит определить как складывался противоречивый облик отношений между средствами массовой информации и Церковью, характерный и для сегодняшнего дня. Хотя рассматриваемые сюжеты и упоминались в исследовательской литературе3, они впервые представлены с использованием архивных материалов и в данном контексте.
Церковные сюжеты на страницах средств массовой информации привлекали внимание общественности чаще всего тогда, когда они были связаны с обстоятельствами скандального характера. Так, в № 217 Санкт- Петербургских ведомостей за 1856 г. была опубликована статья с описанием немецкой картины, прославляющей коронацию императора Александра II. На ней была изображена парящая в облаках женская фигура с крестом и Евангелием в руках. Внизу были размещены языческие божества Марс с орлом Юпитера и Минерва с символом доблести и силы. Автор статьи, скрывший свое имя под псевдонимом «Дельта», представил картину как удачное сочетание художественных элементов в «византийском вкусе», назвав при этом женскую фигуру Пресвятой Богородицей4.
Реакцией на публикацию стала брошюра «Современные идеи и православие», подписанная А. Д. Ушинским, сотрудником Хозяйственного управления при Св. Синоде. Он негодовал и называл подобное соединение Пречистой Девы и языческих божеств богохульным. С его точки зрения, и редактор газеты, разместившей статью, и цензура, пропустившая публикацию, наносит существенный вред христианской религии. Ушинский объяснял спокойное восприятие подобных статей петербургским обществом и властями влиянием современной европейской культуры и указывал, что подрыв религиозных основ русского народа приведет к падению самодержавной власти. Современные идеи — «цветы европейской цивилизации, распустившиеся на русской почве», — по мнению автора, пугают здоровую часть русского общества,
Разносчики газет
поскольку с ними очень сложно согласовать «православно- религиозные верования русского народа»5.
Брошюра была остановлена петербургским цензурным комитетом, не приветствовавшим критику в свой адрес, но получила дозволение к публикации от Комитета духовной цензуры. Такой обходной маневр не остался без внимания министра народного просвещения. А. С. Норов направил письмо обер-прокурору Св. Синода А. П. Толстому, в котором обвинил автора брошюры в предвзятом отношении как к петербургской журналистике, так и к цензурному комитету. С точки зрения министра, в опубликованном описании картины фигура женщины с религиозными символами ошибочно отождествлена с Богородицей. Эту ошибку повторил автор брошюры и назвал картину кощунственной, не сверив описание с самим изображением. Обвинение петербургской цензуры безосновательно, а значит запрет брошюры вполне правомерен. «Министерство народного просвещения, — писал Норов, — не могло дозволить подобных обвинений», которые «противоречат его стремлениям охранять в литературе, согласно с цензурным уставом, неприкосновенность православных верований». Возражая автору брошюры по существу, министр выражал позитивное отношение к распространению в России «современных идей». Из его письма очевидно, что появление на русской почве «цветов европейской цивилизации» можно только приветствовать. Поскольку обращение Ушинского за разрешением на публикацию брошюры в духовную цензуру нарушало прерогативы цензуры светской, Норов обратил внимание обер-прокурора на необходимость соблюдения цензурного устава6.
Нетрудно заметить, что министр обошел вопрос об ответственности светской цензуры за пропуск статьи с описанием немецкой картины. На это обстоятельство не преминул обратить внимание Св. Синод, рассматривавший письмо Норова на заседании 17 мая 1857 г. Синод указал, что министр, оставив вопрос о наказании светского цензора за рамками письма, в этом конкретном случае поступил вопреки декларируемой приверженности к защите православной веры. Между тем, сама картина однозначно предосудительна, потому что женская фигура держит в руках не просто некие «религиозные символы», а крест и Евангелие. Описание же, сделанное автором петербургской публикации, очевидно кощунственно7.
Синод счел, что рассмотрение брошюры Ушинского в духовной цензуре не противоречит цензурным правилам. Содержание сочинения затрагивает православную веру, а значит должно оцениваться с участие цензуры духовной. «Судить о сочинениях, касающихся веры православной, есть неотъемлемое, законное и исключительное право Церкви», — отмечал Синод. Светской цензуре следовало при посредстве министра обратиться к церковной власти8.
По мнению Синода, брошюра Ушинского «в сущности своей по духу, по чистоте и верности взглядам на веру и освященный верою царский престол, заслуживает полного одобрения». И все же духовный цензор, разрешив публикацию, поступил опрометчиво, поскольку «есть в ней резкие места (от оскорбленного сердца)», которые «надо смягчить»9.
В итоговом определении цензору указывалось на необходимость в подобных случаях обращаться в Синод. Обер-прокурору в ответном письме поручалось предложить министру народного просвещения принять собственные меры для урегулирования инцидента. Светской цензуре должна была быть поставлена на вид недопустимость самостоятельного решения вопросов о публикации сочинений, в которых речь шла о православии. В таких случаях необходимо было инициировать конфиденциальное сношение между министром и Синодом10.
Вскоре Ушинский подготовил продолжение своей статьи «Современные идеи и православие», в котором содержалась гораздо более предметная и обширная критика современной светской публицистики. Рукопись была представлена в духовную цензуру, одобрена и, согласно синодальному указанию, препровождена на рассмотрение Синода. На заседании 11 июня 1858 г. Синод признал, что текст второй части написан «в духе умеренном и приличном», но рекомендовать к публикации его не стал. Причина отказа становится понятной из синодального определения: ставшие предметом критики Ушинского статьи были в свое время одобрены петербургской цензурой. Синод, опираясь на собственное определение от 17 мая 1857 г., постановил конфиденциально обратиться к министру народного просвещения с предложением рассмотреть брошюру и одобрить ее для публикации. «Указанные в рукописи неправильные мысли и суждения (петербургской печати. — А. Ф. ), не должны остаться без печатного опровержения», — говорилось в постановлении11.
Похоже, синодальные члены не желали выносить на общественное обсуждение выявлявшиеся разногласия между правительством и Церковью. Публикация второй части брошюры без согласия министра показала бы, что церковная власть находится в оппозиции к министерству народного просвещения.
Однако новый министр Е. П. Ковалевский подверг рукопись резкой и обоснованной критике, обвинив автора в огульном осуждении столичной публицистики: «Дав статье подзаголовок “отзыв веры на вопли безверия”, он кладет на всю литературу обвинение, заимствованное из одного преимущественно стихотворения». Как считал министр, бóльшая часть перечисленных в брошюре публикаций не несла в себе антихристианской направленности12.
Кроме того, Ковалевский говорил о бесполезности полемики как средства борьбы с противогосударственными и противоцерковными мнениями. Дискуссия на страницах прессы по религиозным вопросам,
Е. П. Ковалевский по его мнению, приведет к тому, что отдельные «пре- досудительные суждения… давно прочитанные и забытые», в своей совокупности произведут «более вредное впечатление на читающую публику». Главное управление цензуры наказывало редакторов и сочинителей, запрещало издание журналов, но «система печатного опровержения вредных сочинений и статей, постоянно была избегаема и признаваема не достигающею своей цели». Своевременная критика конкретной публикации возможна и «даже уважительна», но обвинение «всей или большей части нашей литературы в столь важном преступлении, каков отступничество от христианской веры и восстание против истинного Бога и Его Церкви» не может быть допущено, — заключал министр13.
Таким образом, сложилась ситуация, которой так хотел избежать Синод. Произведения, которые церковная власть признала едва ли не богохульными, со стороны правительства получили если не одобрение, то, по крайней мере, признание их права на существование.
Получив письмо, обер-прокурор не стал сообщать его содержание Синоду и приказал канцелярии отложить его «впредь до времени» — возражения министра народного просвещения были практически неопровержимы14. Как и всегда в сложных случаях, А. П. Толстой обратился за советом к митрополиту Московскому Филарету (Дроздову).
Свт. Филарет признал наличие коллизии: «министр, подведомый Святейшему Синоду по предметам, касающимся религии и не могущий быть членом его, возражает против определения Свя
Святитель
Филарет Московский
тейшего Синода». Но Синод сам виноват в возникновении этой коллизии. Следовало или просто сообщить министру мнение цензуры, или тщательно подготовить обоснованное мнение, чтобы «могущии встретиться возражения не потребовали уступок»15.
В своих рассуждениях митрополит Филарет фактически согласился с министром в том, что частный случай нельзя обобщать. «Надобно указывать явные вины того или другого журнала, и противопоставлять им точные обличения». Да и в самом подходе к проблеме распространения неправославных идей в прессе святитель не поддержал ни автора брошюры, ни Синод. «Воюют против современных идей. Да разве идеи православия и нравственности уже не суть современные? <…> Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми»16.
Получается, что попытка Ушинского выступить в защиту православия оказалась неудачной. Министр народного просвещения усмотрел в его брошюре бездоказательное обвинение современной столичной публицистики и дискриминацию светской цензуры. Церковь же в лице иерархии не сочла необходимым поддержать общественное обсуждение как метод защиты религиозных ценностей. Наличие правительственного механизма идеологического контроля в виде светской и духовной цензуры представлялось достаточным.
Но в общественном мнении была распространена совсем другая позиция. Положительное значение широкого обсуждения церковных вопросов не подвергалась сомнению. Деятели русской публицистики были готовы отстаивать свое право поднимать церковные проблемы, даже идя на конфликт и с властью, и с церковной администрацией.
Одной из таких проблем стала распря между Константинопольским патриархатом и болгарским духовенством, вызванная стремлением болгар получить автокефалию. Русское общественное мнение практически полностью было на стороне болгар. Создание национальной Болгарской Церкви соответствовало интересам российской внешней политики. Св. Синод, однако, по каноническим причинам не считал возможным одобрить церковный разрыв между болгарами и Константинополем. Русская Церковь противодействовала апологии болгарского сепаратизма в россий-
ской периодической печати.
В начале 1858 г. «Русский вестник» и «Русская беседа» опубликовали статьи болгарского публициста Христо Даскалова, содержавшие весьма негативную характеристику греческой иерархии. Автор оправдывал гонения мусульман на греческое духо-венство17. Статьи Даскалова стали известны Константинопольскому Синоду, который был обеспокоен их появлением. «Если русское правительство и Св. Синод при всей строгости цензуры одобряют подобные статьи, это значит, что они одобряют обнародованное врагами Церкви», — писал архидиакон Александр Ласкарис обер-прокурору
Св. Синода А. П. Толстому. Кроме того, глава русской духовной миссии в Иерусалиме епископ Кирилл (Наумов) в письме от 15 апреля 1858 г. сообщил первенствующему
члену Синода митрополиту Григорию (Постникову) о беспокойстве греческого духо-
венства, вызванном публикациями российских газет об обсуждении перехода России
Т. И. Филиппов
ка соблазна, и в ближайших же
на григорианский календарь18.
Обер-прокурор предпринял шаги, направленные на установление духовной цензуры в отношении статей о Восточных Церквях. Александру II был представлен всеподданнейший доклад о негативном влиянии подобных публикаций, и император разрешил разработать соответствующие меры совместно с министерством народного просвещения. В результате появилось циркулярное распоряжения министра Е. П. Ковалевского, чтобы «впредь все статьи и отдельные места в статьях о нашей Церкви, о состоянии православия на Востоке, о греческом духовенстве не были разрешаемы к печатанию без Духовной цензуры»19.
По поручению А. П. Толстого чиновник особых поручений при обер-прокуроре Т. И. Филиппов написал опровержение на статьи Даскалова. Опровержение предполагалось напечатать в «Русском вестнике» и «Московских ведомостях». «Мне казалось бы справедливым, — писал Толстой министру народного просвещения, — напечатать препровождаемый при сем ответ Даскалову в ближайшем номере Русского вестника, как первого виновни-номерах Московских ведомостей, ради множества
читателей этой газеты»20. Кроме того, московский цензурный комитет по указанию министра запросил объяснения от редакций «Русского вестника» и «Русской беседы» и цензора Н. Ф. фон Крузе, пропустившего статьи21.
Однако, полноценно воздействовать на общественное мнение при помощи адми-
нистративных мер не удалось. Знаменитый редактор «Русского вестника» М. Н. Катков
категорически отказался печатать опровержение Филиппова, несогласное с его взглядами на проблему22. Он был убежден в своем праве выражать мнение по церковным
-
17 Турецкие дела // Русский вестник. 1858. Т. 13. 2-я пагинация (Современная летопись). С. 245–265; Т. 14. 2-я пагинация (Современная летопись). С. 35–52; Т. 15. 2-я пагинация (Современная летопись). С. 33–51; Возрождение болгар // Русская беседа. 1858. Кн. 2, отд. V. С. 1–64.
-
18 РГИА. Ф. 797. Оп. 28. Отд. 1. Ст. 2. Д. 151. Л. 1, 18 об.
-
19 Там же. Л. 16.
-
20 Там же. Л. 32.
-
21 Там же. 25 об.
-
22 Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга: по документам и личным воспоминаниям. СПб.: Общественная польза, 1889. С. 74–75.
вопросам, не оглядываясь на позицию Св. Синода и духовную цензуру. Катков считал необходимым «говорить свободно о положении Церкви и духовенства в нашем отечестве», полагая, что «гласность относительно этого предмета важнее, чем по какой-либо другой отрасли жизни»23.
М. Н. Катков
Более того, Катков брал на себя роль учителя Церкви. В тексте статьи Филиппова содержалось обвинение Даскалова в стремлении объявить обычай перекрещивания католиков, принятый в Греческой Церкви, еретическим нововведением. Катков усмотрел в этом «следы образа мыслей осуждаемого православной Церковью». Подробно и обстоятельно, с опорой на пособия по догматическому богословию и цитаты из Св. Писания редактор «Русского вестника» обосновывал несоответствие практики Греческой Церкви православному вероучению24. Рассуждения Каткова показательны. От вопросов церковной жизни пресса готова была легко перейти к теологии и выносить решения по вопросам, являвшимся предметами многовековых богословских дискуссий25.
Подобным образом ответил и издатель «Русской Беседы», известный славянофил А. С. Хомяков. Он всячески оправдывал Даскалова и заявлял не только о праве, но и об обязанности прессы поднимать богословские вопросы, «трудиться не только в пользу просвещения вообще, но по преимуществу, в смысле просвещения ис-
тинного, истекающего из начал верховной истины, Богом откровенной, т. е. веры православной»26.
Резким до неприличия оказался ответ цензора фон Крузе, который в активности обер-прокурора Синода в интересах греческой иерархии усмотрел желание покровительствовать преступным действиям, «открыто враждебным России и началам Пра-
вославия». В его записке критика Фанара, с которым отождествлялась вся греческая иерархия, признавалась полностью справедливой и заслуженной, а Константинопольский патриархат обвинялся в антицерковной деятельности, служении османам, гонениях на христиан в Греции и Болгарии. Цензор утверждал, что в опубликованных статьях ничего противного православию не содержится, и разрешение на публикацию было дано вполне законно. Фон Крузе критиковал и российскую церковную власть, утверждая, что главной причиной распространения старообрядческого раскола являются злоупотребления духовенства. Гласность, по его мнению, станет первым и главным шагом к «успокоению, примирению и врачеванию» раскола27.
Таким образом, все участники инцидента отстаивали свою правоту. Для них общественное обсуждение церковных вопросов — важнейшее средство их разрешения. Журналистика, с их точки зрения, способна судить о тех или иных явлениях церков- ной жизни на предмет их соответствия православному учению едва не лучше, чем официозная иерархия.
Обер-прокурор также не собирался сдавать свои позиции. Хотя в «Русском вестнике» статья Филиппова не была опубликована, свои страницы ей предоставили «Московские ведомости»28. Кроме того, чиновник особых поручений К. К. Зедергольм
Чиновники на Невском проспекте за чтением газет
написал опровержение записки Каткова, а ответ цензора был направлен на отзыв свт. Филарету Московскому.
Свт. Филарет обличил цензора в догматической некомпетентности и признал необходимым подготовить возражение. «Мысль его, что Россия давно духовно отделилась от Константинополя, — писал митрополит Московский, — показывает крайнее незнание в деле веры»29.
Похоже, возражение фон Крузе было поручено написать тому же Зедерголь-му. По крайней мере, и записка цензора, и мнение свт. Филарета сохранились в фонде Оптиной пустыни, духовным чадом старцев которой, а впоследствии и насельником, был Зедергольм.
Министр народного просвещения также выразил недовольство ответом цензора фон Крузе. Оправдательные записки фон Крузе были названы дерзкими и неприличными, так как содержали обвинения в адрес обер-прокурора и претензии на роль судьи церковных властей. С этим выступлением цензора связывают его отставку в декабре 1858 г.30
Спорить с Катковым оказалось гораздо сложнее. Позиция Каткова была поддержана учебным начальством, в ведении которого находилась московская цензура. Попечитель московского учебного округа А. Н. Бахметьев сообщил министру, что статьи Даскалова «не касаются догматов Православного учения, а обнаруживают злоупотребления греческого духовенства в Константинополе, как это сильным и великолепным языком объяснено в записке Каткова»31 Показательно, что записка, составленная Зе-дергольмом, так и осталась без употребления32.
Аргументы Зедергольма сводились к обоснованию необходимости административного противодействия антицерковным публикациям. Возражая Каткову, Зедер-гольм отрицал благотворное воздействие свободы выражения мнений на церковные проблемы. Катков, писал сотрудник обер-прокуратуры, «говорит, что статьи напечатанные подлежат критике, что при свободе мнений ложь не замедлит вызвать противодействие, и противодействие тем сильнейшее, тем благотворнейшее, чем резче выразится ложь». Прибегая к образному языку, Зедергольм риторически вопрошал: «благоразумно ли предложить человеку яд или какое- нибудь вредное питие, успокаивая его тем, что после дадут ему и противоядие»33.
Кроме того, отмечалась затруднительность публикаций в защиту официальной позиции Церкви, которые «не только неприязненно принимаются литературным миром, но даже задерживаются интригами журналистов или светскою цензурою». В качестве примера приводилась рассмотренная история с запретом брошюры «Современные идеи и православие»34.
Оптинские старцы Антоний, Моисей и Макарий
В процессе написания записки Зедергольм консультировался с оптинскими старцами, спрашивая у них, как лучше противоборствовать журнальному кощунству — «официально или литературно, в книжках или журнале, и чем преимущественно». Преподобные Макарий и Амвросий отвечали, что преимущественно необходимо «доносить словесно или официально» о наиболее опасных «могущему остановить это зло, выставляя на вид вредные последствия дерзких выходок безверов». Также старцы предлагали учредить «журнал об обличении современных заблуждений», но не для полемики с образованным обществом, а для просвещения простого народа. Но и в таком журнале публикация обличений должна была производиться с большой осторожностью, с заботой о том, «как бы не повредить простой народ ядом неверия, выставляя на вид разные вольнодумства»35.
И Катков, и Хомяков были видными представителями той части общественной мысли, которая позиционировала себя как хранительница религиозных идеалов и защитница Церкви. Для них было характерно стремление к церковному учительству, убежденность в неспособности церковной администрации решать вопросы религиозной жизни. Обсуждения проблем церковной жизни в средствах массовой информации они считали средством ее оздоровления. Всякая духовная цензура рассматривалась как помеха для свободного развития публицистики36.
Церковь же занимала совсем другую позицию, не желая признавать за прессой роль духовного учителя и наставника37. Показательно, что в феврале 1862 г. Синод предписал Санкт- Петербургскому духовному цензурному комитету представлять на предварительное рассмотрение первенствующего члена синодального присутствия все статьи, содержащие критику духовенства и предложения по оздоровлению церковной жизни38.
Богословски выверенным мнением, отражавшим и точку зрения оптинских старцев, следует признать доводы свт. Филарета Московского. Православие всегда современно и не связано с конкретной исторической эпохой. Религиозные идеи не нуждаются ни в «осовременивании», ни в «архаизации». И в том, и в другом случае вечные истины исказятся вследствие привнесения в них преходящих и не имеющих существенного значения для спасения временных исторических реалий.
Итак, из всех функций зарождавшихся средств массовой информации Церковь была готова задействовать только просветительскую, осуществляемую под контролем законной иерархии. Право на формирование и выражение общественного мнения, контроль церковных властей, социальную мобилизацию для решения проблем церковной жизни — все то, к чему стремилась формирующаяся «четвертая власть» — Русской Церковью не признавалось.