Цифровая финансовая грамотность и оценка риска потери работы в условиях экономической нестабильности у россиян

Актуальность исследования . Современная социально-экономическая реальность характеризуется высокой степенью неопределенности, обусловленной как глобальными кризисными процессами, так и быстрыми темпами цифровой трансформации экономики. Экономическая нестабильность последних лет – колебания валютных курсов, изменение структуры занятости, развитие гибких и дистанционных форм работы – сопровождается повышением индивидуальной ответственности граждан за собственное финансовое и профессиональное благополучие. В этих условиях особое значение приобретают цифровые и финансовые компетенции, которые обеспечивают не только способность эффективно управлять личными ресурсами, но и субъективное ощущение устойчивости и защищенности в профессиональной сфере.

Цифровая финансовая грамотность (ЦФГ), понимаемая как интегративное качество личности, объединяющее знания, навыки и установки, необходимые для безопасного и эффективного управления финансами в цифровой среде, становится одним из ключевых факторов адаптации к изменяющейся структуре труда. Главное отличие цифровой финансовой грамотности от традиционной (основанной на базовых принципах планирования бюджета и сбережений) состоит в акценте на компетенциях, специфичных для онлайн-среды: навыках работы с онлайн-инструмен-тами, защиты от киберугроз и критической оценки алгоритмических финансовых сервисов, что позволяет адаптироваться к динамике цифровой экономики.

В эпоху цифровизации финансовых сервисов, распространения онлайн-занятости, платформенной экономики и гибких форм заработка умение использовать цифровые инструменты для контроля доходов, планирования расходов и принятия стратегических финансовых решений напрямую влияет на уверенность человека в собственных профессиональных перспективах. Таким образом, цифровая финансовая грамотность выступает не только индикатором экономического поведения, но и психологическим ресурсом, поддерживающим субъективное чувство профессиональной защищенности.

Несмотря на активное развитие исследований, посвященных финансовой грамотности и цифровым компетенциям, вопрос о взаимосвязи между уровнем цифровой финансовой грамотности и чувством профессиональной уверенности остается слабо изученным. Существующие работы преимущественно анализируют эти феномены обособленно: одни – в контексте финансовой устойчивости домохозяйств, другие – в рамках трудовой мотивации и карьерной адаптивности. Между тем цифровая трансформация экономики размывает границы между трудовой и финансовой сферами, превращая финансовую осведомленность и цифровую компетентность в взаимосвязанные ресурсы профессиональной самореализации. Именно этот междисциплинарный аспект – сопряжение экономико-психологических и трудовых факторов – составляет основную научную новизну настоящей статьи.

Современные исследования подчеркивают, что восприятие риска потери работы является одной из центральных составляющих субъективной профессиональной незащищенности. Показано, что чувство уверенности в занятости формируется в условиях усложняющейся структуры рынка труда и связано с доступностью ресурсов адаптации (Темницкий, 2024), тогда как изменяющиеся организационные форматы нередко усиливают ощущение уязвимости и неопределенности у работников (Смирнова, 2019). Концепция негарантированной работы отражает более широкий спектр последствий – от снижения эмоциональной устойчивости до ограничения возможностей трудовой мобильности и ухудшения социального самочувствия (Чуйкова, 2019). Наряду с этим выявлено, что трудовая незащищенность по-разному проявляется у мужчин и женщин, оказывая более выраженное влияние на показатели здоровья и стрессовое поведение у женщин (Кислицына, 2015). Эти выводы согласуются с данными публикаций, демонстрирующих различия между работниками, ощущающими уверенность или неуверенность в занятости: последние характеризуются более низкой вовлеченностью, большей склонностью к депрессивным проявлениям и повышенной готовностью к вынужденной мобильности (Чуйкова, Сотникова, 2016). В совокупности отмечается, что восприятие риска утраты занятости выступает важным психологическим механизмом, определяющим устойчивость работника к внешним экономическим и организационным изменениям.

Социальная значимость изучения цифровой финансовой грамотности в контексте профессиональной защищенности объясняется тем, что в условиях нестабильности рынок труда предъявляет новые требования к работникам: способность к самоорганизации, гибкость, готовность к перепрофилированию и умение самостоятельно выстраивать стратегии экономической безопасности. Люди с высоким уровнем цифровой финансовой грамотности, как показывают предварительные данные, демонстрируют большую уверенность в своей способности сохранять занятость, адаптироваться к новым форматам работы и поддерживать стабильный доход, используя цифровые каналы коммуникации и инструменты управления личными финансами. Работники с низким уровнем ЦФГ, напротив, экономические риски воспринимают острее, что снижает субъективное чувство профессиональной безопасности и усиливает тревожность, особенно в рамках нестабильного рынка труда.

Проведение данного исследования отвечает общественному запросу на укрепление психологической устойчивости и финансовой самостоятельности граждан в условиях цифровизации. Осознание взаимосвязи между уровнем цифровой финансовой грамотности и чувством профессиональной защищенности позволит уточнить направления образовательных и социальноэкономических программ по развитию цифровых компетенций и повышению качества трудовой жизни. Кроме того, результаты могут быть использованы при формировании национальных стратегий цифрового развития, в частности в рамках программ увеличению финансовой инклюзии и профессиональной переподготовки населения.

Таким образом, новизна исследования заключается в интеграции двух ранее разобщенных направлений анализа – цифровой финансовой компетентности и субъективной профессиональной устойчивости – в единую концептуальную модель. Она позволяет рассматривать ЦФГ не только как когнитивную характеристику или навык, но и как психологический ресурс профессиональной саморегуляции, способствующий снижению чувства неопределенности и укреплению уверенности в собственной занятости в условиях нестабильной экономики.

Материалы и методы . Исследование проводилось в онлайн-формате в период с 20 по 23 сентября 2025 г. с использованием платформ «Яндекс.Задания» и « Анкетолог». Выбор данных сервисов был обусловлен необходимостью обеспечить как оперативность сбора эмпирического материала, так и широкую территориальную представленность респондентов. Цифровые инструменты опроса позволили охватить респондентов из разных регионов России, обеспечив тем самым репрезентативность выборки и разнообразие социально-демографического состава. Участие в опросе подразумевало добровольную основу, при этом респонденты получали символическое вознаграждение, что способствовало повышению мотивации и формированию устойчивого интереса к исследованию.

В итоговую совокупность вошли 555 человек в возрасте от 18 до 90 лет (средний возраст M = 37,55 при стандартном отклонении SD = 11,97), среди которых 328 женщин (59,1 %) и 227 мужчин (40,9 %). Тем самым выборка отражает относительно сбалансированное соотношение полов и охватывает широкий возрастной диапазон, что дает возможность рассматривать полученные результаты с учетом возрастно-половых различий и особенностей социального опыта участников.

По уровню образования большинство респондентов продемонстрировали высокий статус, %: 46,3 – имеют высшее образование (бакалавриат, специалитет или магистратура), 35,5 – среднее общее или среднее профессиональное, 16,4 – неполное высшее, 1,8 – указали наличие аспирантуры или ученой степени. Такая структура свидетельствует о значительном образовательном капитале совокупности участников, что с методологической точки зрения повышает достоверность интерпретации полученных данных, поскольку ответы респондентов, как правило, отличаются когнитивной осознанностью и аналитичностью.

С позиции урбанистического распределения выборка оказалась пространственно сбалансированной, %: 31,5 – проживают в областных центрах, 26,8 – в районных, 22,9 – в крупных мегаполисах, 18,7 – в Москве. Такое распределение свидетельствует о включенности представителей различных типов населенных пунктов, что придает исследованию межрегиональный характер и позволяет учитывать специфику социально-экономических контекстов среды проживания.

Анализ субъективной оценки уровня дохода показал, что почти половина участников (47,9 %) отнесли себя к категории со средним доходом, 31,5 % оценили свое материальное положение как низкое, а 16,8 % указали, что им «едва хватает на жизнь». Лишь 3,4 % респондентов охарактеризовали свой доход как высокий, только 0,4 % – как очень высокий. Эти данные отражают преобладание представителей среднего и нижнего социально-экономических слоев, что делает выборку социально реалистичной и соответствующей структуре российского общества в целом.

В аспекте семейного положения: большинство участников состоят в официально зарегистрированном браке (42,9 %), 17,5 % – в гражданских отношениях, 26,3 % – не состоят в браке, 9,4 % – сообщили о разводе, 4,0 % – о вдовстве. Данная структура семейных статусов позволяет охарактеризовать выборку как социально дифференцированную и отражающую многообразие жизненных ситуаций респондентов, находящихся на разных этапах жизненного и профессионального пути.

Анализ информации о наличии детей показал, что 43,8 % участников не имеют детей, 28,8 % – воспитывают одного ребенка, 19,6 % – двоих, 5,9 % – троих, 1,8 % – четырех и более. Подобное распределение отражает как общероссийские демографические тенденции, так и возрастные особенности состава выборки, позволяя интерпретировать данные в контексте репродуктивного поведения и семейных стратегий современных россиян.

Рассматривая степень религиозности, можно отметить преобладание светских установок при сохранении умеренного интереса к религиозной жизни. 41,1 % участников определили себя как «не очень религиозных», 29,5 % – как «совсем не религиозных», 26,3 % – как «довольно религиозных», лишь 3,1 % – как «очень религиозных». Подобная структура свидетельствует о тенденции к рационализации мировоззренческих ориентаций, характерной для современных городских слоев населения.

В целом выборка, сформированная на основе онлайн-опроса, демонстрирует высокую степень социальной и демографической неоднородности, что позволяет осуществлять многоуровневый и многоаспектный анализ изучаемых переменных, выявляя как общие, так и специфические закономерности их взаимосвязей.

Таким образом, выборка исследования, будучи сформированной на основе онлайн-опроса, представлена социально и демографически разнородной совокупностью респондентов, различающихся по возрасту, полу, семейному положению, уровню образования, дохода и степени религиозности. Это обеспечивает возможность многоаспектного анализа взаимосвязей изучаемых переменных и достоверное обобщение полученных результатов.

Анкета исследования включала следующие методики, построенные преимущественно на шкале Р. Лайкерта (от 1 – полностью не согласен до 5 – полностью согласен), что позволило зафиксировать выраженность установок, оценок и переживаний респондентов по различным параметрам.

• 1.    Опросник цифровой финансовой грамотности (Chhillar et al., 2025), состоящий из 25 пунктов, объединенных разработчиками в 6 субшкал: базовые знания, продвинутые знания, отношение, поведение, риски и контроль, общая уверенность. При переводе опросника для российской выборки формулировки вопросов, касающихся конкретных цифровых продуктов и платформ, были модифицированы с учетом национальной специфики финансового рынка. Так, оригинальные категории были заменены на широко распространенные в России аналоги: системы денежных переводов («Золотая Корона», «Юнистрим», «Контакт»), электронные кошельки (ЮMoney, Qiwi), мобильные приложения банков («Сбербанк Онлайн», «Т-Банк»), платформы финтех-компаний и страховщиков («Ренессанс Онлайн», «ВТБ Страхование», «Согласие Онлайн», «Т-Инвестиции»), а также национальная платежная система «Мир». Данная процедура обеспечила содержательную валидность инструмента, позволяя респондентам адекватно идентифицировать знакомые им финансовые сервисы.

• 2.    Для измерения субъективной вероятности потери рабочего места в настоящем исследовании использовалась шкала риска потери работы (Job Insecurity Scale), адаптированная на основе опросника К. де Витте (De Witte, 2005) и модифицированная группой исследователей (Heo et al., 2020). Данная версия методики включает 7 пунктов, направленных на оценку индивидуального восприятия угрозы утраты конкретного рабочего места у текущего работодателя. Шкала фиксирует именно когнитивный компонент переживания вероятных рисков потери работы.

• 3.    Модуль исследования ценностей VSM-94 Г. Хофстеде (Hofstede, 1980) в адаптации А.Н. Та-тарко и Н.М. Лебедевой ¹ используется для выявления индивидуальных различий в культурных ориентациях. Анкета включает 20 утверждений, касающихся отношения к работе, руководству, правилам и личной ответственности.

Следует подчеркнуть, что в ряде русскоязычных публикаций встречаются альтернативные переводы названия инструмента, например «опросник незащищенности на работе». Однако подобная интерпретация является менее точной. Термин «незащищенность» в отечественной научной и правовой традиции преимущественно относится к соблюдению трудового законодательства, прав работника, механизмам профсоюзной защиты и обращениям в инспекцию труда. Соответственно, он отражает структурные или институциональные аспекты трудовой безопасности, которые не входят в концептуальное содержание методики. В отличие от этого понятие job insecurity, лежащее в основе оригинального опросника, описывает личное, субъективное переживание угрозы утраты работы, т. е. индивидуальную оценку вероятности потери позиции в организации. Именно поэтому перевод «опросник риска потери работы» более адекватно передает смысл исходной конструкции, акцентируя внимание на вероятностном характере угрозы и ее персональной интерпретации респондентом. Таким образом, выбранный вариант перевода нивелирует смешение понятий и обеспечивает концептуальную точность при использовании инструмента в российских исследованиях.

Дополнительно анкета содержала блок социально-демографических показателей (пол, возраст, образование, религиозность, уровень дохода, тип населенного пункта), что позволило интерпретировать результаты с учетом контекстных факторов.

Для обработки данных применялись методы описательной статистики, критерий Манна – Уитни и коэффициент корреляции Спирмена, что дало возможность выявить направленность и силу связей между переменными. Аналитические процедуры реализованы с использованием программы Jamovi (версия 2.3.21), что позволило обеспечить высокий уровень точности и воспроизводимости статистических вычислений.

Результаты исследования . В соответствии с выбранным аналитическим планом первым этапом обработки данных стало изучение внутренней структуры шкалы риска потери работы, что потребовало применения методов факторного анализа. Обращение к этому подходу позволило определить согласованность утверждений между собой и выявить латентные компоненты, отражающие ключевые измерения субъективного риска занятости.

Факторный анализ показал удовлетворительную пригодность данных для выделения латентных компонент: значение меры адекватности выборки KMO ¹ оказалось равным 0,767, при этом тест Бартлетта дал χ² = 1974 при 21 степени свободы (p < 0,001), что свидетельствует о значимой не-гипотетичности корреляционной матрицы и обоснованности дальнейшего выделения факторов. На основании полученной факторной матрицы и примененного ортогонального вращения вари-макс были выделены две компоненты (табл. 1), четко дифференцируемые по смысловой нагрузке и профильным загрузкам пунктов шкалы. Эти статистические показатели, подтверждая структуру взаимосвязей между переменными, позволяют рассматривать выявленные факторы в качестве устойчивых измерительных элементов исходной модели.

Таблица 1. Факторная структура шкалы риска потери работы²

Table 1. Factor Structure of the Job Loss Risk Scale

Утверждение опросника	Компонента		Уникальность
	1	2
1. Я беспокоюсь, что мне придется покинуть работу раньше, чем я хочу	–	0,869	0,242
2. Существует риск, что я потеряю свою текущую работу в ближайший год	–	0,915	0,161
3. Я чувствую тревогу по поводу возможной потери работы в ближайшем будущем	–	0,910	0,172
4. Мои будущие карьерные возможности у работодателя благоприятны	0,837	–	0,288
5. Я считаю, что мой работодатель сможет предоставить мне интересную работу в ближайшем будущем	0,871	–	0,241
6. Я верю, что мою компетентность будут ценить и в будущем	0,829	–	0,310
7. Я считаю, что мой уровень заработной платы в этой организации имеет перспективу роста	0,831	–	0,307

Первый из выделенных факторов можно охарактеризовать как «ожидаемые карьерные возможности и профессиональное признание». На него с существенными загрузками легли утверждения, отражающие позитивные ожидания относительно карьеры и профессионального признания у работодателя: убеждение в благоприятных будущих карьерных возможностях, ожидание интересной работы, вера в признание компетентности и перспектива повышения заработной платы. При интерпретировании следует подчеркнуть, что полученный фактор демонстрирует проактивную оценку собственного положения в организации, выражающую доверие к будущим возможностям и ресурсам работодателя. Обладая прагматической направленностью, этот компонент ограничивает тревожный потенциал второго фактора, действуя как психологический буфер: при высоких значениях первого фактора субъективная тревога утраты снижается, тогда как при пониженных – усиливается, что подтверждает двойственность структуры восприятия риска занятости.

Второй фактор назван нами «переживаемая угроза утраты рабочего места», поскольку на него с высокой факторной загрузкой легли утверждения, описывающие непосредственную тревогу и ожидание потери занятости («Я беспокоюсь, что мне придется покинуть работу раньше, чем я хочу»; «Существует риск, что я потеряю свою текущую работу в ближайший год»; «Я чувствую тревогу по поводу возможной потери работы в ближайшем будущем»). Интерпретируя этот фактор, уместно отметить, что он отражает преимущественно негативно окрашенный, когнитивно-аффективный компонент восприятия нестабильности занятости. Будучи связанным с осознанием вероятности увольнения, он характеризует субъективный риск, переживаемый респондентом здесь и сейчас и проявляющийся в беспокойстве и ожидании неблагоприятного события.

Таким образом, выделенный фактор фиксирует не институциональные или нормативные аспекты трудовой защищенности, а личностно ориентированную оценку угрозы, тенденциозно повышающуюся при субъективном ощущении экономической уязвимости.

Для последующего анализа все участники были разделены на две группы по уровню цифровой финансовой грамотности на основе их суммарного балла по шкале (диапазон 25–125). В качестве порога использовалось значение 88 баллов, рассчитанное как теоретическое среднее (3,5 балла за пункт × 25 пунктов). Респонденты, набравшие 88 баллов и больше, были отнесены к группе высокой цифровой финансовой грамотности, поскольку их результат отражает системное и уверенное владение цифровыми финансовыми навыками. Все участники, набравшие менее 88 баллов, вошли в категорию низкой/недостаточной грамотности; эта объединенная группа включает как явно низкие, так и пограничные уровни компетенций, не достигающие порога устойчивых и целостных знаний. Такое разделение позволило получить две контрастные группы для сравнения их установок и поведенческих характеристик.

Переходя к описанию результатов, представленных в табл. 2, следует отметить, что статистический анализ межгрупповых различий показал значимое различие по утверждениям, отражающим позитивные ожидания относительно работодателя и будущей карьеры, тогда как непосредственные тревожные формулировки о возможности потери работы продемонстрировали статистически незначимые расхождения между группами с разным уровнем цифровой финансовой грамотности. Так, показатели, касающиеся благоприятных карьерных перспектив, возможности получения интересной работы, веры в оценку компетентности и перспективы повышения заработной платы, различаясь между группами при p < 0,001, указывают на то, что более высокий уровень цифровой финансовой грамотности ассоциируется с более позитивной оценкой организационных перспектив. Анализируя эти результаты с учетом природы измеряемых показателей, можно предположить, что обладающие более развитой цифровой финансовой компетенцией респонденты, демонстрирующие повышенную экономическую осведомленность и самостоятельность в управлении финансовыми ресурсами, склонны более оптимистично интерпретировать карьерные горизонты и воспринимать работодателя как источник профессиональных возможностей.

Таблица 2. Статистическая значимость различий по отдельным утверждениям шкалы риска потери работы в группах с разным уровнем цифровой финансовой грамотности (критерий Манна – Уитни)

Table 2. Statistical Significance of Differences in Individual Statements of the Job Loss Risk Scale in Groups with Different Levels of Digital Financial Literacy (Mann – Whitney Test)

Утверждение опросника	Статистика	p
1. Я беспокоюсь, что мне придется покинуть работу раньше, чем я хочу	33 064	0,409
2. Существует риск, что я потеряю свою текущую работу в ближайший год	33 594	0,601
3. Я чувствую тревогу по поводу возможной потери работы в ближайшем будущем	33 100	0,420
4. Мои будущие карьерные возможности у работодателя благоприятны	26 643	< 0,001
5. Я считаю, что мой работодатель сможет предоставить мне интересную работу в ближайшем будущем	25 077	< 0,001
6. Я верю, что мою компетентность будут ценить и в будущем	22 281	< 0,001
7. Я считаю, что мой уровень заработной платы в этой организации имеет перспективу роста	24 552	< 0,001

Продолжая интерпретацию данных табл. 2, отмечая отсутствие значимых различий по собственно тревожным формулировкам, следует учитывать, что непосредственное переживание риска утраты работы, будучи продуктом многофакторной оценки личной уязвимости и рыночной нестабильности, может менее зависеть от конкретных навыков цифровой финансовой грамотности и в большей степени опираться на объективные условия занятости или предшествующий негативный опыт. Как подчеркивается в классических моделях исследования восприятия профессиональной неустойчивости, чувство угрозы формируется не только когнитивными оценками, но и широкой совокупностью структурных и организационных факторов (Greenhalgh, Rosenblatt, 2010), что делает подобные переживания относительно инвариантными к уровню отдельных компетенций. Более того, согласно концептуализации нестабильной занятости как сложного субъективно-объективного конструкта, представленной в работах по психологии труда начала 2000-х гг., тревожный компонент риска часто оказывается менее чувствительным к индивидуальным различиям и отражает именно неопределенность контекста (Sverke, Hellgren, 2002). Также исследования валидизации шкал восприятия угрозы занятости показывают, что когнитивные и эмоциональные аспекты риска могут функционировать неоднородно и демонстрировать различную зависимость от личностных и средовых переменных (Vander Elst et al., 2014), что дополнительно подтверждает полученную нами структуру различий. Следовательно, выявленная закономерность, при которой различия проявляются преимущественно в позитивных ожиданиях относительно профессионального будущего, а не в уровне тревоги об увольнении, указывает на то, что цифровые компетенции скорее усиливают ощущение перспективности и профессиональной готовности к изменениям, нежели непосредственно снижают субъективную вероятность потери работы.

В дальнейшем, при анализе корреляционных связей отдельных пунктов шкалы с социальнодемографическими и ценностно-культурными показателями (табл. 3), наблюдается системность связей, которые наглядно демонстрируют сложность детерминант субъективного риска занятости.

Таблица 3. Корреляционные связи утверждений шкалы риска потери работы с возрастом, религиозностью, субъективным доходом и культурно-ценностными параметрами (VSM-94)

Table 3. Correlations of Statements of the Job Loss Risk Scale with Age, Religiosity, Subjective Income and Cultural Value Parameters (VSM-94)

Утверждение опросника	i— СП о со	S л о z Z Ф со С О g 5 О S ф о.	л о z к m о Ё Л Ф Z	2 м СП	СП U m Ф S 5^ s S Ct	о СП	b s £ о Ф z	СП к z s 7 J О СП О Ф £ °
1. Я беспокоюсь, что мне придется покинуть работу раньше, чем я хочу	–0,036	–0,044	–0,159***	0,142***	0,161***	0,166***	0,148***	0,116**
2. Существует риск, что я потеряю свою текущую работу в ближайший год	–0,096*	–0,043	–0,200***	0,156***	0,203***	0,220***	0,215***	0,187***
3. Я чувствую тревогу по поводу возможной потери работы в ближайшем будущем	–0,074	0,015	–0,187***	0,123**	0,154***	0,190***	0,169***	0,132**
4. Мои будущие карьерные возможности у работодателя благоприятны	–0,074	0,06	0,194***	0,166***	0,164***	0,071	–0,036	0,098*
5. Я считаю, что мой работодатель сможет предоставить мне интересную работу в ближайшем будущем	–0,076	0,129**	0,177***	0,130**	0,121**	0,018	–0,047	0,064
6. Я верю, что мою компетентность будут ценить и в будущем	–0,086*	0,095*	0,200***	–0,001	–0,027	–0,113**	–0,089*	–0,045
7. Я считаю, что мой уровень заработной платы в этой организации имеет перспективу роста	–0,053	0,059	0,272***	0,078	0,034	–0,013	–0,110**	0,028

* p < 0,05; ** p < 0,01; *** p < 0,001.

Рассматривая взаимосвязи возраста с утверждениями шкалы риска потери работы, можно отметить, что выявленные корреляции оказались преимущественно слабыми и статистически непостоянными. Небольшие отрицательные коэффициенты для ряда тревожных утверждений, характеризующих опасения преждевременного увольнения, свидетельствуют о тенденции к некоторому снижению тревожности у более старших участников выборки, что может отражать либо приобретенный с возрастом опыт преодоления профессиональных кризисов, либо адаптацию к реалиям рынка труда. Однако отсутствие устойчивости и системности в этих связях указывает на то, что возраст, являясь демографической характеристикой, не формирует однозначного паттерна восприятия угрозы занятости, выступая скорее фоновым фактором, чем значимым предиктором субъективного риска.

Переходя к показателю религиозности, следует подчеркнуть, что корреляции с утверждениями шкалы продемонстрировали слабость и нерегулярность. В отдельных случаях наблюдаются небольшие положительные связи с позитивными ожиданиями относительно будущей работы, что может быть интерпретировано как влияние религиозных убеждений, способствующих поддержанию оптимизма и доверия к будущему. Однако отсутствие каких-либо систематических или концептуально однородных связей позволяет утверждать, что религиозность не выполняет значимой функции в структуре субъективного риска занятости, оставаясь переменной, слабо включенной в систему оценок профессиональной безопасности.

Одной из наиболее структурированных является группа связей, отражающих роль субъективного уровня дохода. Практически все тревожные утверждения продемонстрировали устойчивые отрицательные корреляции, указывающие на то, что, воспринимая себя более финансово обеспеченными, респонденты испытывают меньшую тревогу по поводу возможной потери работы. Устойчиво наблюдаемая картина, подтверждающая снижение угрозы в условиях более высокого дохода, подчеркивает функцию экономического ресурса, являющегося стабилизирующим фактором, повышающим чувство контроля над профессиональной судьбой и уменьшающим воспринимаемую уязвимость. Одновременно позитивные ожидания относительно карьерных перспектив и повышения заработной платы обнаруживают положительные связи с доходом, что говорит о формировании у более обеспеченных работников уверенности в своей устойчивости на рынке труда и готовности к стратегическому планированию профессионального развития.

Переходя к культурно-ценностным измерениям, необходимо отметить, что индивидуализм продемонстрировал устойчивые положительные корреляции как с тревожными, так и с позитивными утверждениями. Такая двойственность, отражающая одновременно усиливающееся переживание риска и ожидание карьерных перспектив, может быть интерпретирована как характерная для индивидуалистических ориентаций постановка личной ответственности за успех и неудачу. Повышенная ориентированность на индивидуальные достижения, выступая мотивирующим фактором, одновременно увеличивает чувствительность к угрозам внешней среды, формируя многоплановое восприятие профессионального будущего.

Сходные интерпретации применимы и к индексу дистанции власти, выявившему значимые положительные связи преимущественно с тревожными утверждениями. Ориентация на иерархичность и восприятие власти как структурирующего принципа социальной системы способствует формированию ожиданий зависимости от решений руководства и усиливает ощущение уязвимости перед возможными кадровыми изменениями. Повышенная чувствительность к вертикальным отношениям, будучи обусловленной культурными нормами, усиливает субъективный риск потери работы, делая восприятие профессиональной стабильности более хрупким.

Показатель маскулинности также обнаруживает преимущественно положительные корреляции с тревожными утверждениями, что позволяет интерпретировать его как культурный маркер усиленной ориентации на конкурентность и достижимость статуса. В условиях рыночной логики установки, демонстрирующие необходимость постоянного подтверждения компетентности, приводят к повышенному восприятию угрозы утраты рабочего места. Возрастающая чувствительность к оценке результатов и необходимости показывать эффективность делает профессиональную позицию более уязвимой в субъективном восприятии.

Измерение избегания неопределенности продемонстрировало устойчивые положительные связи с тревожными утверждениями, отражая предсказуемую тенденцию: лица, склонные к поиску стабильности и структурированности, воспринимают рынок труда как источник неопределенности, усиливающий угрозу возможного увольнения. Повышенная нетерпимость к амбивалентности, являясь личностной чертой и культурной установкой, увеличивает настороженность и тревогу, формируя более высокие уровни субъективного риска занятости. В то же время отсутствие значимых связей с позитивными оценками будущего говорит об асимметрии восприятия: избегание неопределенности усиливает страхи, но не формирует уверенности.

Показатель долгосрочной ориентации выявил положительные связи с большинством тревожных утверждений. Это может свидетельствовать о том, что склонность к стратегическому планированию сопровождается более высоким осознанием возможных рисков, возникающих в перспективе. Ориентируясь на будущие цели и рассматривая карьеру как долговременный проект, респонденты, демонстрируя стратегическое мышление, одновременно повышают чувствительность к потенциальным препятствиям. При этом умеренные положительные связи с позитивными оценками карьерных возможностей подтверждают, что долгосрочная ориентация формирует комплексное восприятие профессиональной траектории, объединяющее и опасения, и ожидания.

Завершая анализ, важно подчеркнуть, что отсутствие значимых корреляций для ряда утверждений с некоторыми критериями (например, с маскулинностью для позитивных утверждений или с индивидуализмом в отдельных пунктах), а также нерегулярность эффектов по показателю возраста, показывают неоднородность структуры факторов риска занятости. Не проявив систематического влияния, такие переменные могут либо играть второстепенную роль, либо взаимодействовать с другими факторами, не представленными в модели. Отсутствие устойчивости корреляций подчеркивает многомерность субъективного риска занятости, требующую дальнейшего анализа с применением моделей, учитывающих медиирующие и модераторные эффекты.

Выводы и ограничения исследования . Подводя итоги, можно констатировать, что адаптированная шкала риска потери работы проявила двухфакторную структуру, отчетливо разделяющую тревожный когнитивно-аффективный компонент и конструктивно-проективную оценку карьерных перспектив; обнаруженные различия между группами по уровню цифровой финансовой грамотности, проявляющиеся главным образом в оценках возможностей у работодателя, говорят о том, что цифровые компетенции действуют как ресурс, повышающий уверенность в профессиональном будущем, сопровождаясь при этом менее выраженным влиянием на непосредственное ощущение угрозы увольнения. Полученные корреляционные паттерны, показывающие связь тревоги с экономическим статусом и культурно-ценностными ориентациями, позволяют рассматривать субъективный риск занятости как мультидименсиональную феноменологию, обусловленную как материальными ресурсами, так и культурными и психологическими чертами личности.

Наконец, следует прямо указать на ограничения исследования. Выборка, хотя и относительно репрезентативная по возрастно-образовательным показателям, была сформирована методом, не исключающим селекционных особенностей, вследствие чего общая обобщаемость результатов может быть ограниченна; использованные кросс-секционные данные, не обеспечивающие причинно-следственной идентификации, не дают возможности говорить о направлении влияния цифровой грамотности на субъективную уверенность в занятости. Помимо этого, примененная интерпретация культурно-ценностных шкал требует осторожности, так как возможное влияние контекстуальных факторов (отрасли занятости, размера предприятия, текущей экономической ситуации в регионе) не было учтено всесторонне и могло модифицировать наблюдаемые связи. В будущих исследованиях, стремясь устранить перечисленные ограничения, целесообразно проводить лонгитюдные наблюдения, расширять набор контрольных переменных и применять стратифицированную выборку, что позволит глубже проработать механизм взаимодействия цифровой финансовой грамотности и субъективного риска потери работы.