Цифровое преступление – реальный правовой институт или избыточная категория?

Разнообразные аспекты влияния цифровизации на правовое регулирование в последние годы широко и интенсивно обсуждаются в академическом сообществе и в юридической практике. К настоящему моменту увидело свет внушительное множество публикаций по теме влияния цифровизации на право. Счет докладов, озвученных по

Посвящается Марии Дмитриевне этой теме на различных юридических площадках (конференции, круглые столы и т.п.), идет на тысячи. В целом к 2026 г. общепринятым стал взгляд, в соответствии с которым высказаться о цифровизации и праве – это некая минимальная обязанность современного российского юриста – как ученого, так и практика, – присутствующего

в публичном пространстве. Тема цифровизации, учитывая только нарастающее в последние годы бурное развитие информационных технологий и функционирующего на их основе искусственного интеллекта, пока точно не собирается оставлять российское юридическое сообщество.

Очередным выражением описанной тенденции стало активное обсуждение в 2024–2025 гг. идеи и перспектив разработки Цифрового кодекса Российской Федерации (далее – ЦК РФ). С высоких трибун сообщалось о необходимости подобного нормативного правового акта, говорилось, что эксперты и государственные деятели уже сформировали его концепцию и структуру [1]. Аналогичные сообщения о ЦК РФ, причем преимущественно в одобрительном ключе изложения, продолжают возникать в публичном информационном пространстве регулярно.

Маслом в огонь разгоревшейся дискуссии о разработке ЦК РФ послужила утвержденная на исходе 2023 г. правительственная Стратегия развития отрасли связи до 2035 года [12] (далее – Стратегия-2035). Дело в том, что один из абзацев Стратегии-2035 содержит умозаключение относительно того, как идеально урегулировать развитие и использование информационных технологий, сетей и инфраструктуры связи в нашей стране. Авторы документа, являющиеся представителями государственной службы, призвали к принятию ЦК РФ, который, по их так и не раскрытой полностью задумке, обеспечит «стройную взаимоувязанную систему отраслевых правовых норм».

По состоянию на конец 2025 г. проект документа не публиковался и не представлялся на суд общественности, поэтому многочисленные вопросы относительно содержания будущего нормативного правового акта остаются неразрешенными и вызывающими большой интерес. Это и порождает описанную выше дискуссию о предполагаемом новом источнике норм цифрового права.

Одной из сфер, в которых развернулись споры о воплощении в жизнь идеи разработки ЦК РФ, стала юридическая наука. К примеру, еще в 2020 г. М. Рожкова в своей статье критически оценила возможность и необходимость принятия нового кодекса, указав, что «механическое объединение норм в едином акте лишит названный кодекс цельности и системности», и в результате будет получен просто свод некоторых законов, зачастую лишенных взаимосвязанности [2, С. 11].

А.Г. Дейнеко через 5 лет, напротив, счел, что в Российской Федерации сформировались убе- дительные основания для кодификации информационного законодательства. При этом ученый, приводя подробные аргументы, предпочитает назвать перспективный кодекс как «Информационный кодекс» [3, С. 84]. Продолжают публиковаться и другие работы, как отрицающие целесообразность ЦК РФ, так и призывающие к его разработке и скорейшей имплементации в систему источников отечественного права.

Вероятное принятие ЦК РФ, даже если в этом документе будут только регулятивные нормы, представляется значимым и для отраслей права, нормы которых традиционно признаются охранительными (главным образом уголовного права и административно-деликтного права). Остаются открытыми и насущными вопросы о том, как будут соотноситься нормы нового кодекса с положениями Уголовного кодекса РФ от 13.06.1996 № 63-ФЗ (далее – УК РФ) о преступлениях в сфере компьютерной информации (глава 28 УК РФ) и об иных преступлениях, совершаемых в цифровой среде или с использованием цифровых технологий.

Применение норм уголовного законодательства, очень часто являющихся бланкетными по своей природе, напрямую зависит от положений иных кодексов, федеральных законов и подзаконных актов. ЦК РФ, если он когда-либо будет принят в российской правовой системе, может перевернуть существующее представление о так называемых цифровых преступлениях. По этой причине проблематика кодификации и вообще любого реформирования норм цифрового права является актуальной и для отрасли уголовного права.

В уголовном праве проблемы, связанные с цифровой трансформацией охраняемых общественных отношений, начали освещаться еще задолго до общеправовой дискуссии о кодификации цифрового права. Освещение рассматриваемой проблематики происходило преимущественно в контексте вопроса о понятии, сущности и классификации группы так называемых цифровых преступлений.

Сразу оговоримся, что в описываемой доктринальной полемике прочно установилась полифония терминов: предлагаются самые разнообразные термины, описывающие рассматриваемый феномен, и отличные по форме и содержанию их определения. Даже поверхностное ознакомление с научными публикациями, вышедшими в свет в последнее время, подтверждает, что о единообразном понимании цифрового преступления пока еще очень рано говорить.

Например, И.А. Петрова и И.А. Лобачев вводят в научный оборот понятие «преступление в сфере компьютерной (цифровой) информации», под которым, если перефразировать авторское определение с некоторой долей упрощения, понимается преступление, посягающее на общественные отношения по безопасному обращению или защите компьютерной информации, причиняющее вред охраняемым законом правам и интересам частных лиц, общества и государства [4, С. 59].

И.Н. Мосечкин, в свою очередь, оперирует понятием «преступление против безопасности цифровой информации», толкуя его схожим образом, - как деяние, причиняющее вред состоянию защищенности процессов обращения цифровой информации, совершаемое с использованием информационно-телекоммуникационных технологий или нарушением правил их использования [5, С. 57].

Одно из последних и, по нашему мнению, наиболее удачных (по причине лаконичности термина) понятий предложено А.С. Периной. Ученая взяла за основу распространенный термин «цифровое преступление» и определила его как преступление, совершаемое посредством компьютерных, цифровых, информационно-телекоммуникационных и иных современных технологий либо в киберпространстве [6, С. 109].

Отечественные ученые не одиноки в состоянии коллективной неопределенности относительно понятия цифрового преступления. Зарубежная доктрина в этой части характеризуется совершенно идентичными свойствами: разработаны отличающиеся друг от друга разве что по форме, а не по содержанию, понятия: «cybercrime», «cyber crime», «computer crime», «Е-crime», «Internet crime» и многие другие. Предложены разнообразные по критериям, уровням и сложности подходы к систематизации цифровых преступлений. Многие из них, особенно в правопорядках с не-кодифицированным уголовным правом, никак не согласуются с нормативными правовыми актами, что дополнительно осложняет их применимость в прикладной плоскости.

Подробный анализ существующих подходов к понятию цифрового преступления и доктринальных классификаций таких деяний был недавно проведен группой зарубежных ученых в обширной обзорной статье [7]. Авторы статьи, вероятно, соглашаясь с объективным отсутствием консенсуса, заключают, что приоритет должна иметь борьба с цифровыми преступлениями, а не теоретический поиск дефиниций и формулирование классификаций [7, p. 392]. Вряд ли с такими логичными и обоснованными размышлениями можно успешно спорить. Именно по этой причине мы намеренно воздержимся от формулирования еще одного, отличающегося от предыдущих только по форме и порядку слов, определения понятия «цифровое преступление».

Конечно, могут цитироваться и комментироваться и иные, не менее оригинальные и содержательные, термины и определения, через которые исследователи пытаются систематизировать и обособить совокупность преступных деяний, совершение которых подразумевает применение цифровых технологий. Мы ранее тоже высказывались по обсуждаемой теме, в том числе обращали внимание на принципиальную вредность переписывания УК РФ таким образом, чтобы в нем как-либо обособлялась группа цифровых преступлений (например, по аналогии с тем, как в рамках главы 28 УК РФ объединены преступления в сфере компьютерной информации) [8; 9].

Целесообразнее и полезнее сфокусировать внимание не на тиражировании новых доктринальных по своей природе (причем умозрительных и едва ли реализуемых в законотворчестве) понятий, а на поиске ответов на злободневные вопросы о месте цифровых преступлений в УК РФ как в единственном источнике норм о преступлениях и наказаниях. Особого внимания заслуживает вопрос о месте таких деяний в случае принятия ЦК РФ. А именно: будет ли реформирован УК РФ вслед за кодификацией цифрового права? Должны ли вообще в уголовном законе как-либо обособляться такие преступления, совершение которых сопряжено с использованием цифровых технологий? Имеет ли какую-либо научную или прикладную ценность сама категория «цифровое преступление»?

Не умаляя теоретической и прикладной значимости и выдающегося академического уровня научных работ, в которых с различных позиций развивается учение о цифровом преступлении, выскажем определенные критические соображения о рассматриваемом уголовно-правовом феномене и о ситуации, сложившейся вокруг него в юриспруденции. Считаем, что излагаемые ниже соображения внесут ясность в понимание сущности и места цифрового преступления как нового феномена общественных отношений, регулируемых и охраняемых правом.

Во-первых, следует признать, что теоретизирование по этой теме в отсутствие законодательного определения цифрового преступления способны отдалить от решения актуальных задач, в числе которых разграничение сфер действия возможного регулятивного ЦК РФ и уже действующего охранительного УК РФ, правоприменительная практика борьбы с цифровыми преступлениями, совершаемыми с использованием новых технологий (к числу таковых можно отнести стремительно развивающиеся технологии искусственного интеллекта), и ряд иных.

Чрезмерное отдаление доктрины от практики превращает ее в юридическую схоластику с лишь незначительными вкраплениями анализа действующего законодательства. При этом подобная интеллектуальная деятельность не всегда сопровождается изучением позитивного права, в чем можно убедиться при ознакомлении с публикациями, посвященными цифровым преступлениям. Проще говоря, анализ несуществующей в законодательстве категории начинает приобретать признаки теологической догматики и утрачивать свойства научного юридического анализа.

Если следовать классическому определению, то схоластика – это тип религиозной философии, характеризующийся принципиальным подчинением примату теологии, соединением догматических предпосылок с рационалистической методикой и особым интересом к формально-логической проблематике [10]. В случае с цифровыми преступлениями «религиозной философией» выступает оторванное от законодательной и правоохранительной реальности учение о цифровом преступлении. «Приматом теологии» является постановка целей и задач исследования таким образом, чтобы не решать существующие проблемы правового регулирования, а создавать новые понятия, классификации и систематизации. И в этом действительно прослеживается свойственная схоластике рационалистическая методика, поскольку ученые активно применяют научные методы при исследовании цифровых преступлений и выработке новых определений.

Поэтому отметим, что чрезмерное увлечение поиском оптимального понятия цифрового преступления дает только легко опровержимые юридико-догматические результаты и – изредка – рекомендации законодателю. Но подобные рекомендации традиционно носят достаточно общий характер и сводятся к тому, что УК РФ необходимо реструктурировать, дополнив самостоятельным разделом (или главой) о цифровых преступлениях.

Но и усложнение норм действующего права за счет введения в закон новых понятий и составов преступлений далеко не всегда положительно сказывается на регулируемых правоотноше- 152

ниях (скорее наоборот). Следует согласиться с А.Н. Сухаревым в том, что «чем больше норм права, тем больше возможных противоречий будет возникать между ними и тем больше может возникнуть казусов» [11, С. 33-34]. Полагаем, что российские правоведы – и вслед за ними законодатель – должны взять на вооружение философский принцип бритвы Оккама, суть которого состоит в стремлении субъекта разумной деятельности объяснять окружающий мир, используя минимальное количество существующих понятий [11, С. 28-29].

Этот принцип, сформулированный еще в Средневековье, в настоящее время должен быть востребован со стороны российского юридического сообщества, пытающегося найти и описать особую природу цифрового права и, в частности, цифровых преступлений, стремящегося разработать ЦК РФ и кодифицировать нормы цифрового права. Имплементация принципа бритвы Оккама в доктрину и в законотворчество не только создаст фундамент для решения накопленных проблем, но и избавит от будущих проблем, в том числе от методологической проблемы создания сущностей, не требующихся для достижения целей и выполнения задач противодействия новым формам преступного поведения.

Во-вторых, решение проблемы цифрового преступления в законотворческой плоскости возможно по одному из трех направлений:

• 1.    Сохранение статус-кво системы норм уголовного закона, в рамках которой присутствует глава 28 УК РФ, направленная на противодействие компьютерным преступлениям (подгруппа цифровых преступлений), и одновременно с ней есть ряд иных цифровых преступлений, родовой (видовой) объект которых не связан напрямую с безопасностью компьютерных систем (в их числе деяния, запрещенные ст. 171.2, 205.2, 242, 280.4 УК РФ, и многие иные цифровые преступления). Этот сценарий может быть охарактеризован как «привычный». Именно такого подхода, взятого на вооружение в 2000-х гг., сейчас придерживается российский законодатель.

• 2.    Комплексное реформирование законодательства о цифровых преступлениях, в результате которого в УК РФ (или в перспективном ЦК РФ, но при условии утраты УК РФ статуса единственного источника уголовного права) появится отдельный раздел (отдельная глава), посвященный цифровым преступлениям (либо же, при принятии ЦК РФ, нормы о таких преступлениях найдут свое место в кодифицированном акте цифрового права).

• 3.    Сдержанное реформирование УК РФ, в результате которого во всех случаях, когда совершение преступления с использованием цифровых технологий не влияет на общественную опасность, произойдет де-юре и де-факто признание цифровизации как данности современной жизни. При таком сценарии УК РФ сохранит свой монопольный статус источника норм уголовного права, возможный ЦК РФ никак не будет регулировать привлечение к уголовной ответственности, а только ограничится ссылкой на уголовное законодательство как источник норм о цифровых преступлениях. Подразумевается и внесение в УК РФ поправок, которые исключат квалифицированные цифровые признаки составов преступлений в тех случаях, когда применение субъектом цифровых технологий не увеличивает общественную опасность деяния. Считаем, что к настоящему времени текст УК РФ накопил уже достаточное количество избыточных предписаний, содержащих различные оговорки о способе совершения того или иного цифрового преступления (чаще всего – посредством информационно-телекоммуникационной сети «Интернет»), и потому описанное направление реформы имеет потенциал для реализации.

Третий сценарий представляется наиболее юридически верным и адекватным как современному уровню развития цифровых технологий, так и их тотальной распространенности и применимости при совершении буквально любых противоправных деяний. Если еще в начале 2000-х гг. цифровые технологии воспринимались как нечто, оказывающее сущностное и конститутивное влияние на противоправное поведение, то в настоящее время они глубоко проникли в систему охраняемых общественных отношений.

Любой иной подход, при котором цифровые преступления будут продолжать восприниматься в качестве особой подгруппы запрещенных деяний, создаст очевидное раздвоение уголовно-правового регулирования без четких границ и приведет к нецелесообразному дублированию норм (будут нормы, к примеру, об основном составе вымогательства и нормы о «цифровом» вымогательстве, нормы о неквалифицированных видах торговли запрещенными к обороту предметами и нормы о «цифровой» торговле такими предметами и т.д.).

В-третьих, резюмируя сказанное, отметим, что само по себе теоретическое учение о цифровом преступлении не является деструктивным для юриспруденции. Однако прикладная реализация этого учения, которая будет выражена в законодательном обособлении норм о цифровых преступлениях (в ЦК РФ или в УК РФ), видится нежелательной. В связи с этим можно сделать вывод о том, что цифровое преступление является больше умозрительной схоластической научной категорией, чем реальным правовым институтом, нуждающимся в формальном закреплении в законодательстве.