Цифровой суверенитет как политический нарратив: государственные приоритеты и модели общественной адаптации

Введение . Необходимость актуализации проблематики цифрового суверенитета продиктована тотальной интервенцией коллективного Запада против основ российской государственности (Дымова, Коптяева, 2024: 166), включая попытки дестабилизации экономического и политического строя, подрыва технологического контура, отмены культуры и стирания национальной идентичности, что является самым прямым посягательством на государственный суверенитет, охраняемый не только национальным, но и международным правом. Последствия глобализации, развитие геополитической конкуренции, установление однополярного западного миропорядка, реструктуризация мировых рынков, стремительный рост цифровой среды, манипулирование общественным мнением подтверждают необходимость в системных, институциональных, правовых механизмах регулирования публичной среды.

Западные государства ведут против России масштабную гибридную войну, в которой наступательные операции в киберпространстве являются ключевым инструментом. Научный анализ показывает, что киберагрессия извне носит системный характер и нацелена на подрыв цифрового суверенитета, дестабилизацию общества и ослабление государственных институтов Российской Федерации, что тесно связано с идеологическим и экономическим давлением (Малик, 2023: 127). Подобные действия, направленные на вывод из строя систем жизнеобеспечения, в научной литературе квалифицируются как проявления кибертерроризма, поскольку создают прямую угрозу благополучию гражданского населения и национальной безопасности. В целях легитимации агрессивных действий Западом активно используется идеологический конструкт «открытого и глобального Интернета», управляемого на основе многостороннего сотрудничества. Подобный нарратив, позиционируемый как универсальная ценность, служит ширмой для установления цифровой гегемонии и создания асимметричных условий. Под предлогом защиты «свободного потока информации» западные технологические гиганты де-факто устанавливают контроль над цифровой инфраструктурой и данными по всему миру, а государства используют платформы для вмешательства во внутренние дела, формирования протестных движений и распространения дезинформации. Риторика об «открытости» выступает как современная форма «цифрового колониализма», позволяющая обходить принцип невмешательства, закрепленный Уставом ООН1. Парадоксально, что государства, наиболее рьяно продвигающие данную модель, одновременно являются главными источниками киберугроз, что указывает на глубокие двойные стандарты в их подходе к международной информационной безопасности.

Противоборство в киберпространстве отражает более глубокий цивилизационный раскол и кризис легитимности западной модели международного права. Как справедливо отмечает профессор В. М. Шумилов, современное общее международное право является по своей сути творением Запада и отражает его систему ценностей и интересов (Шумилов, 2014: 96). Однако система, навязанная миру в период однополярности, сегодня переживает системный кризис, будучи неспособной адекватно реагировать на новые вызовы и учитывать интересы незападных цивилизационных центров. Кризис охватывает все три уровня политической организации мира: вестфальскую систему государств, систему межгосударственных отношений и внутренние политические системы (Лебедева, 2017: 250). В названных условиях использование Западом международно-правовых механизмов для оправдания собственных интервенций (например, под предлогом «гуманитарной защиты» или «борьбы с распространением наркотиков») воспринимается как инструментальное и лицемерное. Данный подход побуждает незападные государства, включая Россию, к консолидации в целях создания альтернативной международно-правовой архитектуры, основанной на подлинном суверенном равенстве и уважении цивилизационного многообразия.

Если Запад обладает «уникальной силой» в виде практического опыта интеграции кибератак, подкрепленных военными действиями, то ответом на это не может быть пассивное следование навязываемым правилам. Российская доктрина, предполагающая строгий национальный контроль над цифровой инфраструктурой, является прямой реакцией на подобную угрозу. Создание суверенного контура, импортозамещение в сфере программного обеспечения и регулирование деятельности иностранных платформ – это меры, аналогичные возведению цифровых укреплений в условиях перманентной осады. Более того, как показывает практика, реальная эффективность западных «кибервойск» зачастую переоценивается, а их действия носят децентрализованный и реактивный характер. В отличие от этого, российский подход, направленный на обеспечение цифровой резильентности – способности поддерживать функционирование государства и общества в условиях внешнего давления, – носит системный и стратегический характер, а также направлен на защиту не только технологического, но и культурно-цивилизационного суверенитета от попыток «отмены культуры» и стирания национальной идентичности.

Деятельность, включающая тайные кибератаки на гражданскую инфраструктуру, идеологическое прикрытие в форме риторики об «открытом интернете» и использование двойных стандартов в международном праве, оставляет суверенным государствам лишь один сценарий – жесткого отстаивания своего права на цифровую автономию. Дискуссия о правомерности тех или иных действий в данной парадигме теряет смысл, поскольку ведется с актором, которым систематически нарушаются базовые правовые нормы. По этой причине дальнейшее развитие концепции цифрового суверенитета должно быть сосредоточено на укреплении технологической, правовой и идеологической основ национальной и цивилизационной безопасности в условиях тотального противоборства.

Сегодня цифровой суверенитет является доминирующим политическим нарративом в российском дискурсе. Результатом критического осмысления концепта становится установление тенденции к наполнению его содержания общественно-политическими тезисами, а не исконно техническими атрибутами. Особую роль в обеспечении цифрового суверенитета играют средства массовой информации. Их специфика в российской политической системе заключается в исключительных функциях, состоящих в легитимации политической власти, а также в регуляторной и консолидирующей функциях. Очевидно, что тематические исследования требуют обращения к междисциплинарному подходу, предполагающему как политологический, так и социологический анализ. Отражение нарративной структуры предмета исследования с методологической точки зрения возможно благодаря анализу официальных документов и основополагающих нормативно-правовых актов, анализу эмпирического материала по результатам социологических исследований общественного мнения, а также выявлению теоретических оснований в историко-временном разрезе.

Основная часть . В классической политической теории предпосылки к современному осмыслению суверенитета возникли в античности и эволюционировали в соответствии с логикой легитимации политической власти (Речкович, 2016: 151). Теория суверенитета традиционно восходит к политико-философским взглядам Ж. Бодена, которые послужили основой для формирования концепции национальных государств. Е. В. Силина отмечает, что ученый обращался к римскому праву и развивал понятие Summum Imperium (лат. высшая власть) до абсолюта, признавая справедливое управление государством высшей целью: «Суверенитет – это абсолютная и постоянная власть…» (Силина, 2021: 104).

Различаются три уровня осмысления государственного суверенитета: верховенство политической власти; совокупность политических институтов, образующих политическую власть; положение конкретного органа как высшего носителя такой власти. Согласно Г. Ласки, суверенитет неразрывно связан с легитимностью политической власти, поскольку является степенью признания, а не формы (Ласки, 2020: 160). М. Тропер приходит к выводу, что подлинный суверенитет принадлежит народу (Тропер, 2016: 152). В международных отношениях используется принцип Вестфальского суверенитета, или «суверенитета по Ваттелю», гарантирующий монополию каждого государства на политическую власть и невмешательство других стран в суверенную политику (Кольцов, 2004: 50). Однако сегодня все чаще стратегия невмешательства сменяется тотальной интервенцией: агрессивным навязыванием коллективным Западом собственной политической доктрины и псевдоценностей, в чем суверенные государства не нуждаются.

В глобальном пространстве наблюдается тенденция к укрупнению базовых единиц, когда отдельное государство перестает быть главным субъектом геополитического процесса (Гринин, 2005: 22). Современные вызовы размывают физические границы, образуя трансграничные и кросс-культурные пространства, что актуализирует проблему цифрового суверенитета в XXI в. Отмена теории самоликвидации национальных государств, развитие идеи ограниченного глобализма, формирование идеологической безопасности и политической культуры, защита национальных интересов являются аргументами в пользу российского государственного суверенитета (Ципко, 2003: 80).

Становление современной российской политической системы сопровождалось «раздачей суверенитетов», и одной из ключевых задач политического руководства являлось восстановление верховенства власти и права, что было особенно актуально на рубеже тысячелетий. В первую очередь российский суверенитет был обеспечен строгой вертикалью политической власти от федерального центра к регионам (Лавровский, 1999: 117). Вместе с этим запущено масштабное реформирование экономической системы и осуществлен переход к рыночным отношениям взамен тотальной государственной собственности (Щанкин, 1992: 12).

Дискурс о цифровом суверенитете необходимо рассматривать как закономерный политический ответ на стратегии технологического доминирования и цифрового вмешательства, реализуемые ведущими западными державами в глобальном масштабе. Эти стратегии, представляющие собой современную форму геополитического влияния, направлены на установление косвенного контроля над ключевыми сферами суверенных государств через приоритет в цифровой сфере.

Первым компонентом стратегии технологического доминирования является контроль над критической цифровой инфраструктурой и данными. Западные технологические корпорации-гиганты, такие как Microsoft, Google (Alphabet) и Amazon, де-факто стали поставщиками глобальной цифровой «общественной инфраструктуры». Их облачные платформы (Azure, Google Cloud, AWS), операционные системы и экосистемы приложений формируют технологический ландшафт целых стран и регионов (Зевелева, Кокунов, 2024: 91). Подобного рода зависимость создает уязвимость: возможность внешнего давления через отключение сервисов, прекращение поддержки, скрытый сбор метаданных или доступ к информации под юрисдикцией иностранных государств (как в случае с американским Cloud Act). Таким образом, порождается феномен «цифровой зависимости», когда технологический суверенитет государства оказывается ограничен коммерческими и политическими интересами внешних акторов.

Вторым аспектом выступает использование цифровых платформ как инструментов политического влияния и вмешательства во внутренние дела. Социальные сети и информационные ресурсы, контролируемые зарубежными акторами, становятся ареной для продвижения определенных политических нарративов, координации протестной активности и целенаправленного формирования общественного мнения в третьих странах. Практики «цифрового колониализма», когда поведенческие данные пользователей по всему миру используются с целью тонкой настройки информационных потоков и манипуляций, ставят под вопрос способность государств защищать собственную информационно-культурную автономию (Мамателашвили, Байбурин, 2025: 37). В данном контексте регуляторные меры по ограничению деятельности иностранных платформ, не соблюдающих национальное законодательство, выступают попыткой восстановить суверенитет над публичной цифровой сферой и защитить ее от внешней идеологической интервенции.

Третьим направлением является навязывание технологических стандартов и правил, которые закрепляют конкурентные преимущества западных компаний и ограничивают пространство для технологического развития других государств. Через механизмы международных организаций, торговых соглашений и консорциумов продвигаются стандарты в области связи, например, 5G, «интернета вещей», искусственного интеллекта и кибербезопасности, отражающие интересы и архитектурные решения конкретных стран. Альтернативные технологические пути (такие как национальные сегменты Интернета или собственные протоколы) в данной логике воспринимаются как угроза «единому открытому Интернету», что зачастую означает разрушение устоявшейся модели контроля. Борьба за цифровой суверенитет включает в себя и «битву за право устанавливать собственные технологические правила и стандарты, что является ключевым атрибутом независимости в цифровую эпоху» (Мамателашвили, Байбурин, 2025: 37). Это реакция на системную практику, при которой технологическое и информационное превосходство используется для создания асимметричных зависимостей и ограничения реальной автономии государств. Цифровая резиль-ентность в таком прочтении означает способность поддерживать функциональность государства и общества даже в условиях внешнего цифрового давления, санкционных ограничений в технологической сфере или целенаправленных информационных кампаний.

Концепция цифрового суверенитета традиционно понимается как динамический конструкт, формируемый в процессе взаимодействия государства, технологических инноваций и общества в эпоху активного развития цифровой среды. Эволюция осмысления цифрового суверенитета в качестве доминирующего политического нарратива связана с адекватным реагированием национальной политической системы на комплекс внешних вызовов и угроз в условиях перманентной геополитической конфронтации (Роблес-Каррильо, 2023: 678). Закрепление цифрового суверенного контура является сложнейшим механизмом обеспечения национальной безопасности, когда определенный изоляционизм становится импульсом к позитивному развитию во всех сферах жизни общества, что сопровождается снижением зависимости от иностранной экономики в пользу отечественных производственных сил – стратегия импортозамещения (Карев, Чертыковцев, 2025: 82). Кроме того, компонентом нарративной структуры цифрового суверенитета является и информационная безопасность, определяемая как возможность суверенного государства проводить собственную информационную политику и приобретающая актуальность в эпоху информационных войн, кибератак, целенаправленного дезинформирования общества (Емельянов и др., 2022: 90). Цифровой суверенитет неразрывно связан с отражением безуспешных попыток отмены культуры и стирания национальной идентичности. Особое значение приобретает проблема сохранения исторической памяти, духовно-нравственного и патриотического воспитания (Шаповалова, 2025: 147). Сказанное обусловливает необходимость в формировании цифровой резильентности и стабильности политической системы по отношению к внешним факторам.

Последовательная работа российским политическим руководством в данном направлении ведется не первый год и включает институциональный, стратегический, мобилизационный этапы. Так, утверждено постановление о единой автоматизированной системе «Единый реестр доменных имен, указателей страниц сайтов в информационно-телекоммуникационной сети Интернет и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать сайты в информационно-телекоммуникационной сети Интернет, содержащие информацию, распространение которой в Российской Федерации запрещено» (2012)2; «Доктрина информационной безопасности Российской Федерации» (2016)3, которая является программным документом по защите национальных интересов в информационной среде; национальная программа «Цифровая экономика» (2019)4; так называемый «Закон о суверенном Рунете» (2019)5; ограничение работы известных зарубежных цифровых платформ, нарушающих российское законодательство (2022, 2024, 2025)6; создание национального программного обеспечения в целях закрепления цифрового суверенного контура (2025)7 и др. В официальных заявлениях звучали тезисы о необходимости подобных мер как единственно возможных по обеспечению национальных интересов государства8, а уход крупного зарубежного бизнеса дал старт развитию отечественного производства.

Наиболее высокое иерархическое положение в данной структуре отведено Доктрине информационной безопасности РФ, утвержденной Указом Президента РФ от 5 декабря 2016 г. № 6469. Необходимость и эффективность реализации Доктрины на примере позитивного развития института образования обусловлена формированием сложнейшего механизма превентивной стабилизации политической системы и обеспечения долгосрочного ценностного суверенитета. В условиях глобального информационного противостояния институт образования стал рассматриваться как пространство защиты исторической памяти, национальной идентичности и духовно-нравственных ценностей. Доктринальные положения реализуются путем внедрения единых образовательновоспитательных программ, через которые транслируется официальная повестка и обеспечивается системное воспроизводство лояльности. Таким образом, осуществляется легитимация политической власти в цифровой среде, что является фундаментом долгосрочной социально-политической устойчивости.

Сегодня электоральные институты подвержены целенаправленной дискредитации посредством продвижения нарратива о тотальной несправедливости или контролируемости избирательного процесса, следствием чего является разрыв между официальными результатами выборов и их общественным восприятием. Бескомпромиссным ответом возможным протестным настроениям и эрозии доверия к институту политической власти в целом становится концептуальная основа электорального протекционизма, согласно которому вмешательства в демократические выборы трактуются не как частное нарушение, а элемент гибридной войны, требующий мер комплексного реагирования. Содержание утвержденной стратегии заключается в переходе от открытой конкурентной мобилизации к управляемой консолидации, направленной на минимизацию непредсказуемости и нейтрализацию пространства для дискредитации. Так, обеспечивается стабилизация через воспроизводство легитимности политических институтов, когда высокая явка и прогнозируемый результат становятся демонстрацией общественной солидарности, а возможная критика лишена оснований для оспаривания.

Нормативно-правовой комплекс, формируемый государственной программой «Информационное общество», утвержденной постановлением Правительства РФ от 15 апреля 2014 г. № 31310, направлен на трансформацию средств массовой информации в институт управляемой медиалегитимации, логика чего объясняется необходимостью установления информационного, смыслового и ценностного суверенитета. В эпоху глобальной цифровизации неконтролируемые информационные потоки, манипулятивные нарративы и инструменты идеологической борьбы явились прямой угрозой символическому порядку и безуспешной попыткой делегитимации институтов политической власти, а также дисфункциональности прочих общественных институтов. Так, нормативно-правовая и экономическая диверсификация публичного дискурса позволяет его сегментировать, минимизируя потенциальные риски. В свою очередь, идеологическое и содержательное переформатирование обеспечивает производство качественного контента, поддерживающего транслирование официальной картины мира и традиционных ценностей. Сказанное позволяет судить о репрезентации доминирующих нарративов внутри системы и их конкурентном преимуществе по сравнению с внешними интерпретациями, что оказывает позитивное влияние на устойчивость общественного мнения и социально-политических оценок. Регулирование публичной среды становится фундаментом внутренней стабильности, без чего любой технологический контроль лишен политического смысла.

Инструментом программной модернизации, кроме того, выступает указ Президента РФ от 09.05.2017 г. № 203 «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы»11, поддерживающий потенциал которого проявляется в создании условий для финансирования и развития цифровой инфраструктуры средств массовой информации (СМИ) через национальные проекты, а также в продвижении отечественных онлайн-платформ. Данной стратегией обеспечивается технологическая база для автономизации медиасектора, повышается его устойчивость к внешним ограничениям доступа к иностранным сервисам и платформам.

Федеральный закон «О суверенном Интернете», официально именуемый «О внесении изменений в ФЗ “О связи” и “Об информации, информационных технологиях и о защите информации”»12, обеспечивает инфраструктурный и технологический суверенитет, предоставляя регулятору правовые инструменты для централизованного управления маршрутизацией трафика и оперативного реагирования на угрозы. Результатом становится гарантирование технической возможности бесперебойного функционирования государственных и лояльных медиаресурсов внутри страны даже в случае осложнений на международных сетевых стыках. Эффективность закона заключается в создании механизма ручного управления доступом, позволяющего изолировать информационное пространство в кризисных сценариях. Политическая необходимость его принятия обосновывается как гарантия непрерывности работы критически важных для национальной безопасности СМИ.

Согласно результатам исследования ВЦИОМ13, при развитии цифровой среды наибольшее беспокойство среди россиян вызывает проблема безопасности персональных данных. Гражданам хотелось бы иметь надежный, безопасный, функциональный цифровой продукт, обеспечивающий высокое качество связи. Таким образом, идея о создании и внедрении национального мессенджера была поддержана 64 % россиян. Наблюдается тенденция к созданию комфортных экосистем, позволяющих пользоваться широким спектром государственных и коммерческих услуг в рамках единого решения.

Дискурс цифрового суверенитета не является эксклюзивным конструктом российского политического поля, а представляет собой глобальный феномен, содержание и инструментарий которого варьируются в зависимости от политико-культурного контекста и геополитических амбиций. Сравнительный анализ, основанный на исследованиях отечественных и зарубежных авторов, позволяет выявить специфику российского нарратива, определяемую его акцентом на оборонительную модернизацию и системную консолидацию. Нарративная структура цифрового суверенитета имеет сложный компонентный состав, охватывающий всю совокупность общественных отношений, формальных и неформальных практик на макро-, мезо- и микроуровне, за счет чего и происходит расширение дискурса. Очевидно, что дискуссия невозможна без анализа ограничений, возникающих в процессе цифровой суверенизации: риски, связанные как с глобализационными, так и изоляционистскими тенденциями; порождение цифровой стратификации; необходимость создания развитой материально-технической базы; модернизация нормативно-правовой основы; реактивность общественного мнения. В цифровизации публичной среды ключевую роль играют средства массовой информации на правах гражданско-политического института, статус и роль которого состоит в экспликации общественных паттернов и дискурсов, результатом чего и становится осмысление изучаемого феномена в качестве нарратива.

Заключение . Таким образом, итогом операционализации категории цифрового суверенитета может служить следующая теоретико-методологическая рамка. Под цифровым суверенитетом следует понимать сложный динамический конструкт, прошедший длительный историко-эволюционный путь развития, обладающий нарративной структурой, объясняющий потенциал которой раскрывается посредством социально-политической репрезентации формальных и неформальных общественных институтов, доктринальной квалификации стратегий и программ национальной, в том числе цифровой, безопасности, легитимации политической воли государств, стремящихся к установлению и поддержанию справедливого многополярного незападного миропорядка, где ведущим оператором выступают средства массовой информации на правах влиятельного гражданско-политического института.