Цифровые права как объект гражданских прав

Цифровые права в отечественном гражданском праве примечательны тем, что соответствующий институт получил одновременно позитивацию в качестве объекта гражданских прав и категории, условно обозначающей традиционные объекты гражданских прав, выраженные в особой, цифровой форме.

Включение цифровых прав в систему объектов гражданских прав подвергалось и продолжает подвергаться критике в научной литературе во многом из-за отсутствия качественно нового содержания в соответствующих объектах гражданских прав. В то же время следует отметить, что противоречивые подходы российского законодателя к регулированию крипторынка как части гражданского оборота «нового поколения» не означают, что сам объект регулирования также лишен самостоятельного содержания. Напротив, общественные отношения по поводу обладания цифровыми активами развиваются самыми стремительными темпами, и право должно адаптироваться к условиям, диктуемым современными реалиями гражданского оборота.

Сфера цифровых благ вынуждает национальные юрисдикции контролировать отношения с цифровыми активами в той или иной степени. Некоторые государства берут на себя роль новатора и регулируют индустрию цифровых активов посредством формирования полноценного нового ответвления в национальном законодательстве, посвященном конкретно координированию общественных отношений, связанных с обладанием цифровыми активами. Другие ‒ создают так называемые «регуляторные песочницы», когда цифровые активы признаются объектами с особым правовым режимом распространения. И, наконец, третьи ‒ ограничиваются распространением на цифровые активы режима традиционных финансовых инструментов (например, ценных бумаг в США). В сравнении с иными объектами гражданских прав, категория цифровых активов еще очень молода, и пока ни одно из государств мира не находится в статусе неоспоримого лидера по регулированию криптоиндустрии. Россия также не является исключением, и поэтому однозначно заявлять о неправильных подходах к регулированию отечественным законодателем цифровых активов было бы нелогичным.

В то же время нельзя не усомниться в последовательности политики российского законодателя по регулированию института цифровых прав, в соответствии с которым они были предусмотрены в качестве объектов гражданских прав согласно ст. 128 ГК РФ1, а затем отдельно поименованы в качестве особой формы обязательственных и иных традиционных гражданских прав в отдельной информационной системе.

Полагаем, что родовое понятие цифровых прав в ст. 141.1 ГК РФ как минимум слишком узкое и не в состоянии отразить сущность новых цифровых благ, оборот которых стремительно растет с каждым годом.

Как отмечают Б. М. Гонгало и Л. А. Новоселова, категория цифровых прав, предусмотренная ст. 141.1 ГК РФ, не охватывает все разнообразие токенов (Гонгало, Новоселова, 2019: 188).

Согласно утверждению Л. В. Санниковой, одним из существенных недостатков ст. 141.1 ГК РФ является то, что дефиниция цифровых прав не позволяет определить, какие именно цифровые объекты подразумеваются под цифровыми правами. Эксперты предполагают, что речь шла все-таки об инвестиционных токенах (security tokens) (Санникова, 2019: 85).

По справедливому замечанию Л. В. Санниковой и Ю. С. Харитоновой, субъективное право – это теоретическая конструкция, некая абстрактная категория, поэтому форма и способ удостоверения этого права не влияют на его сущность. Более того, необоснованно рассматривать цифровые активы исключительно лишь как способ фиксации уже имеющихся объектов гражданских прав, так как токенизация активов порождает новые экономические возможности, следовательно, и новые права (Санникова, Харитонова, 2020).

• В.    О. Калятин отмечает: «Право следует за общественными потребностями: если возникает необходимость обеспечить оборот определенных объектов, то право распространяет свое действие на такие объекты. … Естественно, специальный инструмент более эффективен, чем инструмент общего назначения» (Калятин, 2006: 4).

Отдельно стоит упомянуть мнение Л. Г. Ефимовой о существовании самостоятельного объекта в лице цифровых финансовых активов (далее – ЦФА), одной из двух предусмотренных законом разновидностей цифровых прав. Так, ЦФА и иные подобные им токены на виртуальные ценные бумаги нужны не только для фиксации соответствующего гражданского права в распределенном реестре, но в том числе и для формирования виртуальных ценных бумаг как объекта гражданских прав в принципе. Будучи цифровым носителем обязательственных и корпоративных прав, ЦФА неизбежно подчиняется правовому режиму, установленному законом для выпуска и обращения токенов. Следовательно, ЦФА – самостоятельный объект гражданских прав (Ефимова, 2024: 27).

Таким образом, усилиями российского законодателя сгенерирована уникальная ситуация: с одной стороны, одновременно существует непоследовательный, неполноценный объект гражданских прав, а с другой ‒ стремительно развивается оборот цифровых активов. Действительно, нельзя в полной мере утверждать, что законодатель категорически ошибся в построении модели правового регулирования, так как плохой закон всегда лучше, чем его полное отсутствие. Дополнение ГК РФ категорией цифровых прав, по сути, ознаменовало начало регулирования цифрового гражданского оборота. Основной проблемой является законодательное определение цифровых прав, которое отличается своей противоречивостью и непоследовательностью, поскольку даже полный отказ и отрицание цифровых активов как объектов права в российском частном праве выглядел бы более последовательной позицией, чем попытка признать исследуемые блага самостоятельным объектом гражданских прав с наполнением его содержанием традиционных объектов прав.

Как отмечали В. М. Гордон и А. А. Добровольский, субъективные права существуют независимо от внешней формы выражения, сознания и волевых действий правоприменителей, включая государственную регистрацию прав (Гордон, 1906; Добровольский, 1965).

Гражданский оборот цифровых прав предполагает оборот не блоков записей в соответствующих информационных системах, где происходят операции с ними, а оборот субъективных гражданских прав на них.

В целом, нематериальные имущественные блага в гражданском праве по общему правилу отчуждаются не сами, а посредством проецирования их ценности на субъективные права на данные блага. Так, по мнению М. А. Рожковой, с позиций теории гражданского права передача информации от одного лица к другому недопустима – возможен лишь переход (передача) имущественных прав на информацию (Рожкова, 2019: 45).

Соглашаясь с позицией М. А. Рожковой о свойстве оборотоспособности имущественных прав на цифровые объекты и ее отсутствии у последних, В. О. Пучков обоснованно приходит к выводу о том, что неправомерное присвоение криптовалюты следует квалифицировать как посягательство на имущественное право на соответствующий программный код, а не необоснованное присвоение криптовалюты как имущества. Кроме того, автор проводит аналогию с аккаунтами в судебной практике Германии, согласно которой, решением суда было установлено, что объектом наследственного правопреемства выступает не сам аккаунт, а совокупность прав, связанных с его использованием (в первую очередь – право доступа к аккаунту) (Пучков, 2020: 77).

Полагаем, что сам факт существования общественных отношений, а затем и специфических правоотношений с цифровыми правами доказывает не просто потенциал или перспективы, а реальное существование блага, сконструированного по модели «право на право». Цифровая форма объектов гражданских прав диктует свои условия, в соответствии с которыми они лишены возможности распространить на них классические положения о праве собственности, что, однако, не уменьшает их экономической ценности. Установленные гражданским законодательством в части недопустимости конструкции «право на право» ограничения доказывают свою несостоятельность, так как цифровой гражданский оборот есть результат общественных отношений, а правоотношения выступают своего рода результатом позитивации данных общественных отношений.

• А. В. Ефимов справедливо отмечает: «Несмотря на сомнения относительно смыслового содержания конструкции “право на право”, имущественные права выступают в качестве объекта в экономическом обороте (уступаются права требования, продаются акции и т. д.)» (Ефимов, 2024: 637).

Думается, что в целях регулирования отношений с цифровыми активами необязательно менять гражданское законодательство каждый раз, когда в цифровом гражданском обороте появляется новый объект. В то же время нельзя отрицать, что криптовалюты (выпускаемые на публичном блокчейне), токены, стейблкоины и иные цифровые активы имеют качественно разные функции. В этой связи можно предположить, что подход законодателя по созданию правовых режимов для разных видов цифровых прав на уровне специального законодательства можно считать верным. Но для адекватного регулирования и развития криптоиндустрии в России необходимо последовательно подходить к вопросу об объективации цифровых активов под началом гражданского законодательства. Вместо противоречивого сосуществования в ГК РФ двух исключающих друг друга правовых режимов объекта гражданских прав и формы фиксации данных объектов следовало бы выбрать одно, которое смогло бы снять все противоречия и тем самым благотворно повлиять на цифровой гражданский оборот. Полагаем, что цифровые права должны быть предусмотрены в ГК РФ в качестве отдельного объекта гражданских прав и только в этом качестве.

Определение базового понятия цифровых прав как объекта гражданских прав станет важным шагом к адекватному регулированию института цифровых активов и приведет к развитию правоприменительной практики гражданско-правовой защиты. Преимуществом такого подхода видится указание на идентификацию цифровых прав в качестве объекта цифровых прав без какого-либо намека на насаждение ограничений, вызванных действием принципа легалитета.

Таким образом, предполагается, что соответствующие цифровые права могут признаваться и защищаться посредством способов защиты гражданских прав, если они обладают для субъектов цифровых прав идентичной природой с цифровыми правами как объектами гражданских прав по смыслу предлагаемого определения. В этой связи в качестве цифровых прав следует понимать совокупность неимущественных и имущественных отношений по доступу, использованию и распоряжению цифровыми активами. Соответственно, цифровое право как объект гражданских прав представляет собой именно «связку» доступа, служащего символизацией законного обладания объектом, и правомочий по использованию и распоряжению цифровым правом.

Специфика же цифровых прав как объекта гражданских прав состоит в их неимущественной и имущественной привлекательности, обусловленной цифровой (виртуальной) формой, являющейся главной и единственной агрегатной формой их существования. Цифровые права создавались (вводились в оборот) и служат благом для лиц цифрового гражданского оборота, которое доступно исключительно в цифровом виде. Цифровые права – не форма фиксации обязательственных и иных традиционных прав, а совокупность правомочий, складывающихся исходя из цифровой правоспособности лица – возможности обладать благами только цифрового происхождения, распространяемых лишь в цифровой среде.

Как справедливо отметил С. А. Степанов, появление цифрового права является лишь отражением движения позитивного права от материальных вещей как ранее основных объектов к более абстрактным, «многоэтажным» юридическим конструкциям1.

О. В. Гутников предлагает авторскую квалификацию корпоративных прав в качестве объектов гражданских прав, под которыми следует понимать совокупность корпоративных имущественных и неимущественных правомочий как в отношении собственных действий управомоченного лица, так и в отношении поведения обязанного лица, которые связаны между собой и являются нераздельно принадлежащими участнику (члену) корпорации (Гутников, 2025: 113). Корпоративные права как объект гражданских прав характеризуются тем, что указанная «нерушимость» связи между неимущественными и имущественными возможностями осуществления своего права продиктована особенностями корпоративных отношений, основанных на участии и членстве. Действительно, в отсутствие у лица какого-либо влияния в корпорации, а значит, в отсутствие участия (членства) как такового, сложно представить имущественные притязания со стороны лица к корпорации. Считаем, что специфика цифрового объекта гражданского права также находит прямое отражение в содержании правоотношения, направленного на такое благо. Так, правомочие беспрепятственного доступа ко всем функциональным свойствам цифрового права служит основным началом любого субъективного цифрового права, которое также предусматривает имущественный комплекс правомочий, доступных и имеющих ценность как результат обладания цифровым правом (право на денежные выплаты по ЦФА, право на получение встречного предоставления по утилитарным цифровым правам).

Исходя из вышеизложенного, предлагается в п. 1 ст. 141.1 ГК РФ:

• 1)    слова «цифровыми правами признаются названные в таком качестве в законе обязательственные и иные права» заменить словами «цифровым правом признается совокупность неимущественных и имущественных прав»;

• 2)    после слова «определяются» добавить слово «только».

Заключение . Цифровые права предусмотрены гражданским законодательством в системе объектов гражданских прав как разновидность иного имущества, в том числе имущественных прав. При этом специальной нормой ст. 141.1 ГК РФ они поименованы в качестве обязательственных и иных прав, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам. Указанный подход к регулированию процессов цифровизации не способен в полной мере обеспечить развитие цифрового гражданского оборота.

В то же время можно отметить удачность выбранной законодателем формулировки «цифровые права» для интеграции соответствующих объектов права в гражданское законодательство. Представляется, что применение плюралистического подхода к объективации тех или иных цифровых активов в законодательстве сведется к бесконечному процессу генерации и актуализации норм об отдельных разновидностях цифровых благ. Вместо этого целесообразнее смоделировать определение единого цифрового блага – гражданских цифровых прав лица, которое отражало бы его ценность как объекта гражданских прав.

Таким образом, указание в законе на цифровые права в качестве совокупности неимущественных и имущественных прав как меры возможной реализации правоспособности по доступу к цифровому гражданскому обороту позволит наиболее адекватным образом регулировать общественные отношения, складывающиеся по поводу цифровых активов. В этом процессе регулирования категория цифровых прав будет выступать неким универсальным ориентиром, способным указать на дискретную ценность цифровых прав как объектов гражданских прав, вместо восприятия его в качестве средства фиксации прав.