Цивилизационные проекты будущего России: имперский, технократический и неоевразийский пути развития

Исследование выполнено за счет бюджетных средств по государственному заданию Финансовому университету.

Цивилизационный проект: траектории развития

XXI в. все более отчетливо проявляется как век цивилизационных сдвигов, кризисов универсалий и глобального институционального дрейфа. Страны, ранее интегрированные в миропорядок модерности, оказываются перед выбором – следовать логике инерционной интеграции в разрушаемые глобальные цепочки или строить собственные цивилизационные контуры, основанные на альтернативных культурных, духовных, исторических основаниях. Цивилизационный проект представляет собой стратегию развития в метафизической и символической рамке, в которой формулируется миссия государства, его культурный код и ценностная идентичность. Такой проект не ограничивается технической модернизацией или административными реформами – он включает образ будущего, коллективную этику и трансцендентную цель.

Ключевые концепции теории цивилизаций Н.Я. Данилевского, А. Тойнби и С. Хантингтона исследуют цивилизационное развитие, но предлагают разные взгляды на будущее. Все они отрицают единство человеческой истории и прогрессивное развитие каждого общества. Их объединяет идея о множественности цивилизаций, но они по-разному трактуют их взаимодействие и перспективы. Все три концепции критиковали униполярность и выдвигали необходимость учета культурного многообразия, но предлагали разные пути достижения стабильности – от регионального объединения до глобального диалога.

Н.Я. Данилевский считал каждую цивилизацию уникальной и самодостаточной. Он утверждал, что духовное наследие одной цивилизации не пере- дается другой, поэтому линейное развитие единой всемирной истории невозможно. Данилевский выделял культурно-исторические типы как самостоятельные организмы, проходящие этнографический, государственный этапы, период цивилизации и упадка. Он критиковал европоцентризм и идею единой «общечеловеческой цивилизации», подчеркивая уникальность каждой культуры. Славянский культурно-исторический тип Данилевский видел как перспективный, основанный на православии, общинности и синтезе религиозной, научной, политической и экономической сфер. Он предлагал создать Всеславянский союз под предводительством России, но без доминирования в противовес западноевропейской цивилизации. Данилевский считал, что ни одна цивилизация не может быть главной, и важно сохранять баланс между культурно-историческими типами, чтобы избежать гибели всех наций и мира в целом [Данилевский 2008].

• А. Тойнби рассматривал цивилизацию как ответ на вызовы, создаваемые природой и обществом. Он выделял 21 цивилизацию, включая православнославянскую, которые обычно объединялись вокруг доминирующих религий. Тойнби считал, что развитие цивилизации зависит от способности творческого меньшинства адаптироваться к внешним и внутренним вызовам. В будущем Тойнби предвидел создание общечеловеческой экуменической цивилизации на основе синтеза духовных достижений всех культур. Однако он полагал, что существующие мировые религии не смогут удовлетворить духовные потребности будущего общества, и поэтому необходима «религиозная контрреволюция» [Тойнби 1991].

• С. Хантингтон объяснял будущее мира через конфликты между странами, определяемые не идеологиями и национальными границами, а «цивилизационными разломами» – границами соприкосновения различных культур. Он выделял 8 цивилизаций: западную, исламскую, китайскую, индуистскую, японскую, православную, африканскую и латиноамериканскую. Хантингтон считал, что наиболее значимые конфликты будут происходить между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям. Он прогнозировал, что в обозримом будущем не сложится единая универсальная цивилизация, а мир будет состоять из различных цивилизаций, которым придется учиться сосуществовать. Диалог между цивилизациями он видел как способ предотвращения разрушительных конфликтов.

И Данилевский, и Тойнби видели в России цивилизацию с потенциалом глобального влияния. Первый делал акцент на этнической общности, а второй – на духовном синтезе. Хантингтон рассматривал Россию как часть православно-славянской цивилизации, но подчеркивал риски конфликтов с Западом и исламом. Концепции Данилевского, Тойнби и Хантингтона остаются актуальными для анализа современного развития общества. Их проекты будущего отражают поиск баланса между глобализацией и культурным самоопределением, предлагая альтернативы как западному доминированию, так и конфликтам идентичностей [Резник 2020].

Классическим примером цивилизационных проектов может служить Просвещение в Европе XVIII в., модернизационные реформы Мэйдзи в Японии или коммунистический проект СССР. Современный Китай строит техно-цивилизационный проект, сочетающий элементы цифрового авторитаризма с конфуцианской этикой управления. США продолжают артикулировать либеральный универсализм в условиях его очевидного кризиса. Россия исторически балансировала между византийским (симфония церкви и власти), имперским (цивилизация власти), советским (цивилизация соци- альной справедливости) и постсоветским (модернизационный импорт Запада) проектами. Однако ни один из них не был окончательно институционализирован. Современная Россия живет в пространстве незавершенной цивилизации: со сломанной модернизацией, неоконченной империей и утерянной универсалией. Попытки восстановить идентичность через нарративы памяти, геополитическую конфронтацию и культурный консерватизм пока не перешли в оформленный проект.

Между тем мир переходит в стадию постглобального устройства – полицентричного, сетевого, фрагментированного, консенсусного, где спрос на уникальные цивилизационные формы резко возрастает. В условиях кризиса глобального либерального порядка, эрозии универсалистских моделей и технологической трансформации мира Россия оказывается перед необходимостью не столько модернизации, сколько проектирования собственной цивилизационной траектории. Цивилизационный проект – это не просто набор политических инициатив, а попытка дать ответ на фундаментальные вопросы: кто мы? куда идем? какие технологии, институты и символы должны лечь в основу будущего? Россия как «растяженная» между Европой и Азией держава, как исторически имперская, а ныне – культурно разнообразная цивилизация стоит перед вопросом: какой проект будущего она может предложить самой себе и миру?

В российском политическом и интеллектуальном дискурсе 2020-х гг. кристаллизуются три доминирующие стратегии развития:

– «имперский проект», апеллирующий к исторической субъектности, мобилизационному потенциалу и идее русского мира;

– «технократический проект», ориентированный на цифровой суверенитет, алгоритмическое управление и трансформацию государственного аппарата в машинную рациональность;

– «неоевразийский проект», воссоздающий образ России как симфонической цивилизации между Востоком и Западом с особой геокультурной миссией.

Все три проекта конкурируют, но также содержат элементы, которые при интеграции могут дать устойчивую и оригинальную форму цивилизационного развития.

Имперский проект: «возрожденная держава»

Современный мир вступает в фазу радикального политико-цивилизационного сдвига. Распад универсалистских нарративов, деглобализация, рост конфликтов идентичностей и территориальных споров возвращают на повестку дня формы коллективной жизни, прежде считавшиеся устаревшими, включая империю. Историческая судьба России вновь сталкивается с вопросом: может ли имперский проект стать не ретроспективной тенью прошлого, а продуктивной рамкой будущего? Империя представляет собой не только политическую форму государства, но и цивилизационную модель, предполагающую управление многообразием, символическую гегемонию и миссионерскую установку. Империя универсальна не в смысле однородности, а в смысле способности удерживать разнородное в пределах общего порядка. В отличие от национального государства, стремящегося к гомогенизации, империя предполагает иерархичное, но допускающее различия единство.

Историко-идейные истоки. Империя как форма цивилизации – это не только территория и власть, но и символический порядок, в котором множественность объединяется вокруг метафизического центра. В российском контексте имперская парадигма всегда означала не этническую экспансию, а культурную и миссионерскую интеграцию (государственность, православие, язык) [Угрин 2017]. Имперский проект направлен на возрождение символической субъектности. Такой путь связан с реинтерпретацией и рецепцией исторического наследия дореволюционной России и СССР. В его основе лежит идея политико-культурного центра, собирающего евразийское пространство на основе общих ценностей, языка, религии и памяти. Главный ресурс проекта состоит в историческом воображении и мобилизационной культуре. Советский проект в этой логике стал «постимперской империей», заменив религию на идеологию, а сословность – на классовую мобилизацию [Кара-Мурза 2008]. После распада СССР идея восстановления имперского порядка трансформировалась в риторике «русского мира», «исторической России», «реинтеграции евразийского пространства» [Проханов 2007].

Современное содержание. В постсоветский период идея империи долгое время оставалась табуированной. Либеральная парадигма, господствовавшая в 1990-е и частично в нулевые годы, предполагала отказ от всякой «имперско-сти» в пользу интеграции в западные институты. Однако кризис этой стратегии стал очевиден после 2014 г. и особенно после 2022 г. С тех пор имперская риторика, символика и практики стали вновь центральными в государственном нарративе. Имперский сценарий 2020-х – это проект реполяризации: восстановление культурной субъектности, символического центра, мобилизационного ресурса. Он подпитывается ностальгией, но претендует на будущее, где Россия возвращается в «высшую лигу истории» как альтернативу однополярному миру [Дугин 2024].

Инструментально имперский проект проявляется в воссоздании вертикали власти, институционализации идеологической платформы (патриотизм, историческая преемственность), внешнеполитических действиях по расширению зоны влияния. Современный имперский проект России проявляется в раде аспектов. В частности, в общественном сознании происходит реабилитация советско-имперского наследия как источника силы и справедливости. Реализации проекта способствует геополитическое расширение влияния через идею русского мира, языковой, культурной и духовной общности. Формы интеграции постсоветского пространства (ЕАЭС, ОДКБ) можно рассматривать как реинституционализацию евразийства. Имперскости соответствует усиление централизма и иерархизации федеративных отношений. В имперском русле лежит культурная политика памяти с героизацией российского и советского прошлого.

Парадоксальные проблемы. Однако современный имперский дискурс страдает от амбивалентности: он часто носит ретроспективный, мемориальный характер, вместо того чтобы предлагать позитивный, структурированный проект будущего. Главная угроза – превращение имперского мифа в форму ретроспективной мобилизации без опоры на новые институты. При отсутствии модернизационного ядра империя может оказаться риторической конструкцией без «плотности» и энергии. Российская империя и позднее – Советский Союз были не просто государствами, но цивилизационными машинами, производящими смысл, идентичность, субъектность. Их крах породил не только геополитический вакуум, но и онтологическую дезориентацию, выраженную в потерянности элит и населения.

Любой имперский проект в современном мире сталкивается с рядом внутренних и внешних вызовов, таких как:

– внутреннее многообразие: культурная, этническая и религиозная фраг- ментация может обернуться дезинтеграцией, если империя превращается в репрессивную машину;

• –    ценностная конкуренция: постимперские общества требуют горизонтальной идентичности, участия и уважения к правам меньшинств;

• –    международная изоляция: внешние санкции, недоверие и образ «агрессора» подрывают возможности имперской гегемонии;

• –    историческая усталость: население может быть не готовым к мобилизационной логике и жертвенности, связанной с имперским стилем.

Следовательно, империя должна быть не имитацией, а рефлексией – осмысленной попыткой наделить форму содержанием, способным быть универсальным и привлекательным.

Для продуктивной артикуляции имперского проекта в XXI в. необходимо выйти за пределы воспроизводства старых форм. Имперский проект будущего не предполагает механического возврата к формам XIX или XX в. Он требует трансформации имперского архетипа в постлиберальную и постнациональную форму политической и культурной интеграции.

Технократический проект: «алгоритмическое государство»

XXI в. можно характеризовать и как эпоху технологий, и как время кризиса политики. На фоне избыточной информации, управленческой неэффективности и утраты доверия к демократическим институтам усиливается интерес к технократическим моделям управления, предполагающим приоритет компетенции, данных, системного мышления и технологической рациональности. Технократия может быть не только инструментом, но и новой формой цивилизационного существования – с собственной онтологией, этикой, культурой и телесностью. Это требует переосмысления технократии как политикофилософского феномена, способного стать основой будущего проекта для таких стран, как Россия, – находящихся между модернизационным догоняющим импульсом и постглобальной стратегией суверенизации.

Парадигма технократии . Идеи управления обществом посредством технологий восходят к эпохе Просвещения, которая принесла культ разума и научного управления. Технократия основывается на позитивизме О. Конта, где управление обществом должно быть основано не на воле, а на знании. В XX в. идеи технократии были институционализированы в различных формах – от западного государственного менеджеризма до советского планирования. В СССР эта идея приняла форму планового государства и технонауки как главного двигателя прогресса [Капица, Курдюмов, Малинецкий 2020]. В XXI в. технократия трансформируется в цифровую технополитику, основанную на обработке и анализе Big Data ; управлении через алгоритмы, ИИ и предиктивные системы; платформенной логике власти; персонализации политического процесса.

Современная технократия заключается не во власти инженеров, а в управлении обществом архитекторами цифровых систем посредством алгоритмов; государство трансформируется в нейросеть [Гавриленко 2023]. Бюрократия замещается платформами; контроль – децентрализованными решениями. Современный технократический проект строится на логике предиктивного управления (искусственный интеллект, Big Data ), цифрового суверенитета, платформенного государства [Зубофф 2025]. Новая технократия представляет собой уже не просто власть экспертов, а режим онтологического производства будущего на основе технологии как предельного рационального кода.

Российские перспективы . Технократический проект выступает как один из возможных векторов цивилизационного развития России в условиях кризиса модернистских универсалий и трансформации глобального порядка. Технократия рассматривается не только как административная модель, но как потенциальная цивилизационная матрица, сочетающая технологический суверенитет, управленческий рационализм и цифровую субъектность. Целеполагание технократического проекта состоит в построении цифрового суверенного государства с опорой на искусственный интеллект, платформенную экономику и технологическую независимость. Россия в этом сценарии следует китайскому пути, но с менее централизованной системой. Основной вызов реализации технократического проекта состоит в ограниченности ресурсной и интеллектуальной базы, рисках цифрового неофеодализма и социальной стратификации.

Россия исторически демонстрировала высокую восприимчивость к технократическим импульсам – от советской плановой экономики до культов инженерии, науки и ракетно-ядерного комплекса. В постсоветский период технократия частично сохранилась в управлении (особенно в финансовой, оборонной и ИТ-сферах), но ее развитие имеет целый ряд ограничений. Клиентелизм и «вертикаль управления» препятствуют автономии экспертов. В стране отмечается слабая институционализация науки и R&D (исследования и разработки). Цифровизация общества оборачивается политической инструментализацией, настроенной на установление контроля вместо развития. Постсоветский популизм сформировал культурное недоверие к рационализму и элитаризму. Однако кризис традиционных идентичностей, санкционная изоляция и потребность в экономическом суверенитете открывают окно возможностей для техноцивилизационного поворота.

Технократическая модель: противоречия и перспективы. Цивилизационная технократия, как и любая модель, несет в себе внутренние противоречия и опасности. Опасность реализации технократического проекта состоит в утрате субъектности: человек как гражданин может исчезнуть, уступив место «профилю». Политика редуцируется до уровня администрирования. Необходима новая «техноэтика» – симбиоз рациональности и культурного смысла. Постполитизация общества влечет вытеснение воли и участия в пользу алгоритмов и неучастия. Цифровой неофеодализм приводит к монополизации данных и власти платформ. Технократический элитаризм выливается в отчуждение большинства от решений, непрозрачность процедур. Символический дефицит возникает в отсутствие универсального нарратива, способного вдохновлять, а не только управлять. Таким образом, технократический проект может стать полноценной цивилизационной матрицей только в том случае, если он будет дополнен гуманитарным, культурным и символическим слоем, не подменяя его [Пантин, Лапкин 2020].

Технократический сценарий развития может быть оформлен как цивилизационный проект, если он включает не только технологическую модернизацию, но и символический код, этическую основу, новые формы субъектности и политическую форму. Символический код заключается в представлении о технологии как культурной миссии (от ракет до ИИ). Техноэтика должная быть основана на справедливом доступе к информации, антиутопической ответственности и приоритете долгосрочного развития. Новые формы субъектности состоят в социальном статусе «техногражданина» как носителя компетенции, автономии и цифрового этикета. Политическая форма мыслится как техносуверенная республика – государство, способное не только управлять обществом, но и производить будущее для всех представителей общества. Особенностью российского варианта может стать синтез технологического развития с традиционалистскими основаниями – от «русского космизма» до православной этики меры и ответственности.

Неоевразийский проект: «симфоническая цивилизация»

С началом XXI в. цивилизационные проекты перестали быть предметом исключительно теоретических размышлений – они стали политическим императивом. В современном положении России в мировой системе возникает вопрос о возможности построения устойчивого евразийского цивилизационного кода как альтернативы западному универсализму и восточному техноавторитаризму. Россия, находясь на стыке Европы и Азии, все более отчетливо сталкивается с необходимостью формулирования собственной метафизики будущего. На этом фоне усиливается интерес к неоевразийству как попытке возродить и переосмыслить идеи евразийской идентичности и адаптировать их к реалиям глобального перелома. Неоевразийство сегодня представляет собой не только геополитическую теорию или историософскую школу, но и потенциальную цивилизационную программу, претендующую на формирование нового субъекта истории и альтернативного глобальному Западу миропорядка.

Историко-теоретический контекст. Появившееся в эмигрантской среде в 1920-е гг. (Н. Трубецкой, П. Савицкий, Г. Флоровский) классическое евразийство утверждало самостоятельность России как особого культурно-исторического мира; синтез православия, тюркских традиций и азиатской духовности; отвержение как западничества, так и восточной имитации; цивилизационную географию как ключ к исторической судьбе [Трубецкой 1999]. Евразия рассматривалась как географическое пространство, на «кормящих» и «вмещающих» ландшафтах которого формировались «многонациональные нации», объединяемые общей историей и культурой. Энергия «пассионарности» отдельных народов предопределила этногенез и ритмы истории Евразии [Гумилев 2023]. Евразийство как теория отталкивалось от идеи особой культурной и географической природы России: не Запад и не Восток, а третья цивилизация [Орлик 2010]. С конца 1980-х гг., особенно после распада СССР, начинается вторая жизнь евразийства. В постсоветской версии (А. Дугин, Н. Нарочницкая, Е. Примаков) оно обрело геополитическую направленность – противостояние атлантизму и либеральной универсалии [Дугин 1997].

Неоевразийство трансформируется в геополитическую доктрину многополярности (против однополярного мира США); интеграционный проект (ЕАЭС, ОДКБ); ценностно-культурную модель (традиционализм, антилиберализм, идентичность); онтологическую оппозицию Западу (не как партнеру, а как другому типу бытия). В условиях постглобального кризиса неоевразий-ский проект мыслится как один из ключевых сценариев цивилизационного будущего России. Идейные традиции евразийства, современные геополитические условия и культурная динамика постсоветского пространства наводят на интерпретацию неоевразийства как символико-ценностной, политикоинтеграционной и миросистемной модели.

Цивилизационная архитектура. Неоевразийство настроено на формирование инклюзивной идентичности, основанной не на этническом или конфессиональном единстве, а на принципе цивилизационного синтеза. Оно предполагает многоязычие и поликультурность как норму; нелинейное время (отказ от западного прогрессизма); религиозный плюрализм, но при метафи- зическом ядре (православие – «центр гравитации»). Евразийство предлагает форму симфонической федерации, где различные народы и регионы связаны не административно, а ценностно и символически. Это требует отказа от жесткой вертикали в пользу гибкой сетевой системы, основанной на доверии, исторической памяти и принципе равноправия в различии. Неоевразийство продвигает многообразие культур при символическом единстве, многополярность как глобальный принцип, органическую модернизацию без вестернизации [Радкевич, Шабага 2021]. Неоевразийский проект предполагает развитие не через конкуренцию, а через кооперацию пространств, особенно в таких зонах, как Сибирь, Центральная Азия, Арктика. Это соответствует логике «экономики меры», противопоставленной как либеральной гиперглобализации, так и китайской гиперцентрализации.

Ограничения проекта. Несмотря на потенциал, неоевразийский проект сталкивается с рядом вызовов. В частности, склонность к имперскому дискурсу подавляет реальную полифонию множественности. На постсоветском пространстве наблюдается дефицит институциональной поддержки евразийских инициатив, за исключением символических структур. В современной политической науке и гуманитарном образовании прослеживается интеллектуальная маргинализация евразийской тематики. Попытки навязать евразийство как внешнеполитическую доктрину порождают риски геополитической изоляции страны. Риски реализации проекта кроются в повторной идеологизации, институциональной слабости, зависимости от внешнеполитической конъюнктуры. Без опоры на реальные механизмы (наука, экономика, коммуникации) евразийство может остаться только интеллектуальной утопией.

Альтернативный проект развития заключается в создании цивилизации смыслов посредством артикуляции уникальной ценностной модели, основанной на синтезе традиции и критической рефлексии. В центре внимания цивилизационного проекта находятся идеи общинности, этики меры, природы, духовности и субъектности. Россия может стать ядром неоевразий-ского цивилизационного проекта только при условии, если перестанет мыслить евразийство как «внешнюю политику» и сделает его внутренним принципом устройства общества. России необходимо сформировать новую интеллектуальную элиту, способную к диалогу культур и к производству смысла. В стране нужно выстроить образовательную модель, в которой евразийство будет не идеологией, а мировоззренческим инструментом. Россия должна предложить миру альтернативу не как отрицание Запада, а как позитивный, универсальный проект, основанный на этике уважения различий, культурной дипломатии и коэволюции.

Синтез проектов: «перекрестная интеграция»

Цивилизационные проекты – это не просто сценарии будущего, но способы артикуляции национальной судьбы. Россия, находясь на изломе эпох, имеет шанс не копировать чужие модели, а синтезировать свои. Имперский, технократический и неоевразийский проекты – части большой «дорожной карты», которую еще предстоит проложить.

Имперский проект будущего России предполагает не столько создание суверенного государства с опорой на традиционные ценности и технологическое развитие, сколько воссоздание сверхдержавы, мирового «центра силы» посредством интеграции евразийского пространства. Такой проект будущего не является неизбежным, но он глубоко укоренен в культурных кодах России.

Он может стать основой для цивилизационного возрождения при условии, что выйдет за пределы консервативного ритуала и станет инструментом реальной модернизации, культурной экспансии и политической субъектности. Вопрос не в том, быть или не быть империей, а в том, какой империей быть – ретроимитационной или постмодерной, рефлексивной, открытой и мобилизующей.

Россия может стать техноцивилизацией, если откажется от копирования китайской модели цифрового авторитаризма и западной модели корпоративной дигитализации и выстроит собственный синтез – с опорой на инженерную культуру, научную школу, евразийскую пространственность и культурную множественность. Такой проект требует новой интеллектуальной элиты (инженеры-философы, гуманитарии-программисты); политической воли к институциональной реформе (реальный суверенитет в ИИ, телекомах, дата-центрах); культурной миссии, способной дать смысл цифровой модернизации. Только в этом случае технократия станет не просто управленческой логикой, а цивилизационным предложением будущего – и для самой России, и для мира, уставшего от хаоса.

Неоевразийский проект может стать цивилизационным фундаментом будущей России, если его очистить от реактивности и геополитической инструментализации; наполнить гуманитарным содержанием – философией меры, диалога и множественности; институционализировать в образовании, культуре, городской среде, цифровой инфраструктуре. Евразийский проект имеет свойство медленного действия, он непригоден для одномоментной мобилизации, но обладает мощной культурно-онтологической силой. В эпоху конца универсалий и отказа от глобального порядка он может стать моделью альтернативной современности, способной сочетать традицию, сложность и устойчивость.

Для реализации любого из указанных проектов необходимы перенастройка общественного сознания и институциональные изменения. В их числе ясная интеллектуальная артикуляция будущего через философов, писателей, стратегов, ученых; политическая воля, выходящая за пределы управления и переходящая в культурное лидерство; социальная мобилизация, основанная на смысле общего дела; образовательная революция, состоящая в отказе от инерционного копирования и формировании собственной школы мышления; цифровая среда, которая будет не механизмом контроля, а инфраструктурой цивилизационной коммуникации.

Будущее России не предопределено. Между повторением прошлого и созданием нового – выбор, требующий интеллектуального мужества, духовной дисциплины и политического воображения. Цивилизационный проект – это вызов не только элитам, но и всему обществу, которое должно вновь поверить в возможность смысла. Традиционный дискурс о будущем России часто замыкается в рамках геополитического позиционирования или экономических моделей. Необходимо сместить фокус на уровень социального проектирования, рассматривая Россию не только как страну-цивилизацию, но и как уникальный субъект, стоящий перед необходимостью осознанного выбора и конструирования своего экзистенциального горизонта в XXI в. Ностальгические реконструкции прошлого контрпродуктивны, нужна концептуальная рамка для проектирования будущего, основанная на преодолении фундаментальных вызовов через синтез пространственной специфики, технологического прорыва и гуманитарной трансформации.

Цивилизационный проект будущего должен быть не декларацией уникаль- ности, а практической программой преодоления этих вызовов через создание новых моделей жизни, хозяйства и мышления, представляющих ценность как для граждан России, так и потенциально – для мира. Успех зависит от радикальной смены парадигмы – от пассивного наследования «цивилизационного статуса» к активному, ответственному и открытому проектированию своего экзистенциального горизонта. Россия может стать не просто «хранителем традиций», но лабораторией будущего, предлагающей миру уникальные решения. Реализация этого потенциала – главный цивилизационный вызов и проект XXI в.