Дауншифтинг и антигерой в контексте социокультурной акселерации: к новой аксиологии свободы, счастья и смысла жизни

Введение . Популяризируемая аксиология общества потребления в его современной версии предлагает его членам ряд универсалий, интегрируемых в понятии социальной успешности. Лукавство содержательной стороны этой псевдоценности состоит в частом и целенаправленном ее отождествлении с благом, свободой, счастьем и даже со смыслом жизни индивида – в то время как детальный анализ этого содержания обнаруживает вместо тождества только косвенные корреляции. Это находит отражение и на практике – в многочисленных актах рассогласования между пропагандой социальной успешности в самых разнообразных ее вариациях и фактическим состоянием индивида, стремящегося или уже достигшего уровня этой успешности – его чувств, эмоций, самоощущения за фасадом образа «успешного человека» его фактической пустоты.

Основной причиной этого расхождения является универсализация предложения данной псевдоценности всем членам общества в рамках системы подобных приоритетов массовой культуры потребления. Происходит это на фоне отсутствия какой-либо иной возможности получения единого рецепта личного благополучия по факту того, что все люди различны, вследствие чего индивидуальные представления о личном благе от индивида к индивиду естественным образом отличаются. Среди несогласных находятся в том числе и такие, кто выражает личный протест насильственно навязываемой ему аксиологии общества потребления, определяя все ее массово пропагандируемое содержание в качестве мифотворчества, специально созданного для этих целей. Не желая тратить свое время и другие ресурсы на достижение того, что счастья лично им принести не сможет, они определяют свой личный протест против попыток внешней манипуляции их индивидуальными ценностями посредством резкого изменения условий своего индивидуального бытия и осознанным уходом из пространства манипуляции, на протяжении последних десятилетий отображаемых понятием дауншифтинга. Прогрессирующая в последнее время массовость индивидуальных актов погружения в опрощение (Волкова, Саенко, 2025), фиксируемая по всему миру и в совершенно разных типах общественных структур, и определила актуальность настоящего исследования.

Основная часть . Известный социолог Дж. Шор уже в 2003 г. подробно описала культуру потребления и альтернативные практики, такие как дауншифтинг, в контексте социального давления и поиска аутентичности (Schor, 1998). При одном взгляде на «фасад» современного общества потребления, целенаправленное формирование образа успешного человека как его неотъемлемой части становится несомненным (Littler, 2009). Компоненты этого образа – наличие престижного образования, значимой должности в известной организации, высокой зарплаты как основы определенного уровня личного достатка, возможность обладания брендовыми формами материальных благ, а также проживание в популярном месте. Таким образом, содержательная сторона этого образа слагается из самых простых в пропагандистской деятельности современных массмедиа клише: «престиж», «бренд», «статус», «стиль», «мода» и т. п. Все они не имеют в своем содержании никаких элементов, которые могли бы быть положены в основу определения их абсолютной, а не относительной ценности, за отсутствием которых совокупная общественная оценка таковых формируется на том оставшемся, что для этого может быть использовано, – общественном отношении ко всему перечисленному выше, которое целенаправленно моделируется и задается массовому восприятию и сознанию извне и тем самым принимается (Ларгина, 2014).

Описывая длительные, многолетние циклы накопления изменений и последующей смены культурных систем, П.А. Сорокин откровенно сетовал, что естественной продолжительности человеческой жизни не хватает для того, чтобы отследить слишком медленно проступающие контрасты заката одной культурной системы и зарождения следующей на ее исторических обломках (Сорокин, 2008: 896). Культура действительно тем или иным образом отражает реальность, и это есть ее неотъемлемое свойство, имманентно ей присущее. Таким образом, если историческая динамика накопления изменений внутри самой реальности не будет демонстрировать быстрых темпов, то эта связка реальности и отражающей ее культуры вряд ли стимулирует более ускоренные темпы культурного обновления. Формулируя свою концепцию, П.А. Сорокин определенно исходил из этого очевидного обстоятельства, и так это и было: пока сама реальность, рассматриваемая в качестве одного из основных факторов социокультурогенеза, оставалась единой и однородной, культурная теория в значительной части совпадала с культурной практикой.

Все изменилось с появлением феномена внутреннего электронного пространства информационной культуры, расщепившего прежде единую реальность раз и навсегда. Именно таким образом наряду с физической реальностью внешнего мира возникла виртуальная реальность внутреннего пространства Интернета. Главная особенность здесь состояла в том, что обе они равно воздействовали на одни и те же органы чувств и одинаково реально воспринимались человеком. Первоначально возникшая в качестве компенсаторной и дополняющей действительность виртуальная реальность очень быстро обрела свои собственные контуры и особенности и тем самым породила автохтонную культуру, обладающую практически всеми присущими культуре классического типа атрибуциями. Зато по поводу перспектив осуществления невозможного для реальной культуры творческого, художественного поиска, а также воплощения несуществующих в действительности форм значимого социокультурного опыта пространство виртуальной реальности оставило физическую далеко позади. Для этого ей потребовалось всего несколько лет – быстро миновав стадию миметического подражания символическим моделям и типам реальной культуры, культура виртуального пространства неуклонно, шаг за шагом начала отстраивать свои формы внутренней символики, порождать и детализировать свой собственный семиозис.

Возникновение нового плана фактического социального бытия индивида и социума не могло не отразиться на темпах общей культурной динамики, которые, по сути, начали сжимать века в десятилетия. В первую очередь причиной этого общего ускорения, всего полвека назад казавшегося просто неправдоподобным, стало повышение скорости выполнения всех тех видов социальных практик, которые хоть в малейшей степени смогли использовать новые возможности виртуальной культуры, непротиворечиво и продуктивно совмещая их с потенциалом культуры обычной. Целый ряд самых значимых социальных феноменов обрел новые возможности для своего генезиса, дискурса, интерпретации и репрезентации, которые культура классического типа дать им просто не могла. Социальный феномен успеха не является в этом отношении исключением, что на фоне всех этих самых новых и новейших изменений в социокультурной динамике существования современной цивилизации, по сути, и определило актуальность настоящего исследования.

Социальная и культурная динамика в этих вновь возникших условиях стала осуществляться в режиме изменений ландшафта культуры как реальной, так и виртуальной, налагаемых и взаимно дополняемых друг другом (Тарасова, 2018: 69). Все это не могло не создать определенную дополнительную нагрузку на обобщенную культурную рефлексию, породившую целый ряд феноменов телеологической и аксиологической дезориентации сознания массового пользователя, вынужденного постоянно переключаться с одного типа реальности на другой. В таких условиях целый ряд социальных и культурных феноменов со своей содержательной стороны был подвергнут вынужденной ревизии и интенсивному пересмотру, что обычно приводит к размыванию категориальных границ и переоценке релевантности включения отдельных компонентов в их собственное содержание, в результате значительно меняя его в ту или другую сторону.

Не явился в этом отношении исключением и феномен успеха, поскольку в полном многообразии своих форм, для достижения которых в физической реальности необходимо было проявлять настойчивость и прикладывать необходимые усилия, в виртуальном пространстве требовались существенно меньшие издержки временных, материальных и иных личных ресурсов, а также менее интенсивная мобилизация собственных усилий (Тарасов, 2017: 14).

Кроме того, следует принять во внимание также и факт большей затрудненности возможности референции подтверждения успеха реальной фактологией, что было, есть и остается более общей проблемой любой среды дистантного информационного обмена, равно как и доминированием в современном масскульте концепции постправды, которая, как известно, сама по себе не является не только фактом, но и хотя бы информационным свидетельством реального или нереального характера событий (Трансформация социокультурных ценностей населения: социологический анализ …, 2019: 31). Тем самым возможности утверждения достижения успеха, обсуждения его, атрибуции, интерпретации и представления в виртуальном пространстве сетевой или экранной культуры расширились по сравнению с классическими просто несопоставимо. Примерно таким же образом и в ту же сторону изменились и возможности создания эффектов повышения ценности «внутрисетевых» успехов, которые в рамках прежней несетевой культуры было трудно представить (Бакуменко, 2021).

Обретшие свои почти законченные очертания на ультракоротком (по историческим меркам) отрезке времени, эти возможности были формализованы не только как результат расширения сферы технических способов осуществления целого ряда общественных социокультурных практик, но и вследствие возникновения быстрого и массового психологического привыкания к ним (Флиер, 2017: 11). Все то, что ранее казалось нереальным, неожиданным, невозможным, неправдоподобным, противоречащим всем законам физики, внутри массового общественного восприятия смогло быстро изменить все эти свои прежние признаки на прямо противоположные. То же самое касается в абсолютно равной мере также методов и механизмов создания эффектов повышения и даже преувеличения ценности какого-либо частного достижения в виртуальной среде – и это притом, что хотя бы самая простая проверка реального статуса свершившегося зачастую становится трудноразрешимой или же вовсе неразрешимой задачей (Кускарова, 2011: 178).

Позиционируемый в виртуальном пространстве сетевой культуры успех стал прогрессирующе утрачивать свою стабильность и долговременность, приобретая, напротив, более преходящий и транзиторный (по времени) характер. Эта особенность внутри социокультурного контекста существования современной цивилизации, фиксируемая задолго до появления Интернета (например, в пословице «От тюрьмы да от сумы не зарекайся»), тем не менее в новейшей истории проявилась необычайно ярко и всеобъемлюще (например, «Upper favor – lower fall» (англ.), или «Je mehr Erfolg, desto schwerer zu fallen» (нем.) – «Чем больше слава – тем ниже падать» (Андриенко, 2016: 70)). Более того, этот феномен напрямую указывает на истинную ценность искусственно создаваемых эффектов повышения значимости успеха, который в настоящее время может доминировать в рейтингах средств массовой информации (СМИ) и общественном дискурсе, но в долгосрочной перспективе оказывается чрезвычайно недолговечным. Его актуальность быстро нивелируется появлением очередного информационного повода или нового достижения, после чего предыдущий успех теряет актуальность и вытесняется из поля коллективного внимания. Этот цикл демонстрирует фундаментальную транзитивность и ситуативную обусловленность подобных ценностных конструктов.

Таким образом, ускоренная социокультурная динамика, подпитываемая симбиозом физической и виртуальной реальностей, порождает парадокс: постоянная гонка за преходящим, поддающимся проверке успехом оборачивается экзистенциальной усталостью и ценностной дезориентацией индивида. Растущее противоречие между внешним давлением, требующим постоянных достижений, и внутренней потребностью в устойчивых смыслах создает питательную среду для формирования встречных тенденций. Именно в этом контексте потребность в замедлении, упрощении и аутентичности превращается из маргинального личного выбора в социально значимый феномен, который находит выражение как в реальных жизненных стратегиях (дауншифтинг), так и в пространстве коллективных символов.

Работа известного социолога А. Эциони (Etzioni, 1999) напрямую связана с философией добровольной простоты – основной концепцией дауншифтинга. В связи с принципами данной этики следует отметить, что параллельно с социальным феноменом дауншифтинга в пространстве массовой культуры формируется и набирает силу серия образов, связанных с ним. Речь идет о фигуре антигероя, который сознательно отвергает ценности карьерного роста, статусного потребления и «успешного успеха» (Миронов, Саенко, 2025). От Дж. Старка в «Бунтаре без причины» (Н. Рей, 1955, США) до современных сериальных персонажей, покидающих мегаполисы, отказывающихся от корпоративной карьеры ради простой, «реальной» жизни, массовое искусство все чаще отражает этот запрос на радикальное опрощение. Этот герой не неудачник, а сознательный отказник, чей «провал» с точки зрения общества потребления превращается во внутреннюю победу – обретение аутентичности, самости, идентичности, контроля над временем и подлинных отношений. Популярность образа антигероя свидетельствует о глубине кризиса навязываемой аксиологии и легитимирует альтернативные жизненные сценарии в публичном поле, превращая личный протест дауншифтера в зримый и социально значимый культурный нарратив.

Появление и популяризация этого культурного архетипа являются не просто пассивным отражением тенденции, но и активными факторами в формировании социальной легитимности альтернативного выбора. Антигерой выполняет функцию символического посредника: он переводит личный, часто смутный протест против «расы» на язык общедоступных сюжетов и идентичностей. Это, в свою очередь, снижает психологические издержки для потенциального дауншифтера, предоставляя ему готовый культурный сценарий и делая его решение менее маргинальным в собственных глазах. Таким образом, художественное изображение предвосхищает, формирует и легитимизирует реальную социальную практику.

Такого рода «успех» в своем достижении оказывается крайне проблемным в отношении реализации личной свободы индивида, поскольку состояние фактической гонки за достижением этого статуса места для личной свободы агонисту практически не оставляет вовсе. Следует учитывать, что до финала гонки обязательно «дойдут» не все, поэтому всем выдохшимся и загнанным прежде достижения финиша впору махнуть на все рукой только лишь ради обретения утраченной ими свободы вновь – и именно этот возврат становится не только одной из наиболее содержательных причин формирования мотивации дауншифтинга, но и одной из наиболее заметных и субъективно доступных пониманию частей его общей аксиологии. Очень часто от начинающих или уже практикующих дауншифтеров можно слышать: «Жизнь проходит / проходила мимо меня»1. В этом отношении личное требование свободы и сам процесс возврата к прежнему доагональному ее уровню обретают ценность по факту не только одного лишь видения этого мира во всей его истине и фальши, реальным, но и видения в качестве реальной личности самого дауншифтера в этом реальном мире1. В терминологии Э. Фромма (Фромм, 2017) эта ценность возникает по факту конвертации личной «свободы от» в «свободу для» посредством процедуры дауншифтинга, совершаемого личностью в том числе и с целью обретения новых возможностей, которые очень часто для измерения полноты индивидуального ощущения вновь обретенной свободы помогают сформировать личности принципиально иную систему координат (Прихидько, 2008).

Однако последнее крайне характерно не только для такой категории, как личная свобода, но и для субъективного ощущения счастья, которое имеет столь же выраженное и значимое для личности дауншифтера аксиологическое измерение. Проблема восприятия и последующей оценки индивидуального бытия в качестве счастливого или, напротив, несчастливого глубоко уходит своими корнями в психологическое особенности сложных и интегральных по своей природе эмоций, относимых к оценочным характеристикам фелицитарных состояний, внутри которых крайне важным оказывается аспект личной удовлетворенности или, напротив, неудовлетворенности индивидуума тем, что он сейчас делает, и тем, как он сейчас живет. Интегративная природа объединения отдельных компонентов этого личного отношения к совершаемому и проживаемому в единую систему ощущений и чувств индивида к конкретным сторонам его личного бытия, в общем оцениваемого как счастливое, или же нет – по факту наличия индивидуальных различий тем или иным образом становится причиной возникновения мотивации, сохранения существующих условий или же их резкой отмены и замены другими.

В этом отношении практически всякий акт дауншифтинга, даже если сам субъект не признает это публично, становится движением к счастью, понимаемому им на контрасте с теми условиями бытия, о решительной смене которых человек принял осознанное решение (Рябов, 2016: 97). Очень часто сам индивидуально сформированный образ счастья остается фиксированным, а в акте дауншифтинга личность всего лишь меняет условия и способы его достижения.

Решаясь на переход, индивид ищет путь для реализации в том числе и своей личной надежды на обретение вдохновения и смысла деятельности или всей жизни в новых условиях, создаваемых этим переходом. Существуют мнения о дауншифтинге как об акте только профессиональной ресоциализации индивида (Кулешов, Кочеткова, 2017), но такие подходы, очевидно, не исчерпывают всех смысложизненных компонентов, сопровождающих этот процесс.

Важность этих компонентов в общей аксиологической системе ценностей дауншифтинга сомнению не подлежит, поэтому, решаясь на переход, всякому дауншифтеру не следует пренебрегать ими. Преимущественно рефлекторный характер человеческого восприятия, накладывающийся на такую же природу субъективных эмоций, которые очень часто становятся причиной появления той или иной личной мотивации, приводят к тому, что практически всякий дауншифтер очень хорошо определяет то, от чего он пытается уйти, но не всегда столь же четко им планируются позитивные цели и ориентиры такого ухода. Именно поэтому отнюдь не каждый акт дауншифтинга впоследствии может претендовать на обретение статуса истории достижения успеха.

Следовательно, феномен дауншифтинга и его культурный аналог – антигерой – образуют взаимодополняющую экосистему новой аксиологии. Первый позволяет субъекту переосмыслить категории свободы, счастья и смысла, а второй – приводит к их внешней, публичной концептуализации и тиражированию в искусстве. Эта связка выполняет критическую и конструктивную функции: она не только раскрывает псевдоценности, навязываемые обществом потребления, но и активно участвует в создании альтернативной иерархии приоритетов, в которой на первый план выходит самоуправление, психологическое благополучие и осмысленность существования. В условиях цифровой акселерации эта экосистема становится особенно востребованной, выступая в качестве буфера и источника смысла.

Если дауншифтинг – это социально-психологическая практика «ухода», то фигура антигероя-отказника в кино, литературе и телесериалах становится его культурным аналогом и символической репетицией. Зритель или читатель, сопереживающий персонажу, который бросает вызов системе (будь то Т. Дерден, сжигающий кредитные карточки в Бойцовском клубе, или профессор, бросающий университет, чтобы жить на природе), получает возможность спокойно «примерить» эту идентичность. Эстетика замедления, внимания к простым вещам, ручного труда и тишины – общая черта как повествований о дауншифтерах-антигероях, так и практик реального мира. Таким образом, массовое искусство не только отражает тенденцию, но и формирует язык, образы и сценарии для потенциального дауншифтера, помогая ему выразить свой протест и построить новую идентичность, выходящую за рамки культа успеха. Это создает своего рода культурную экосистему замедления, где социальное явление и его художественное воплощение взаимно поддерживают и усиливают друг друга.

В условиях гиперинформационного потока и социальных сетей, где демонстрация успеха стала постоянной обязанностью, фигура антигероя-дауншифтера приобретает новое, парадоксальное значение. С одной стороны, он может стать объектом коммерциализации и новым «трендом на простоту» в цифровом пространстве (#simplelife, #slowliving), рискуя превратиться в еще один предмет потребления. С другой – именно в онлайн-культуре возникают наиболее радикальные и рефлексивные версии этого образа, доводящие логику отторжения до предела: от персонажей, которые полностью стирают цифровой след, до сюжетов о полном уходе из любой социальности. Это свидетельствует об усилении спроса на аутентичность, который больше не удовлетворяется простой сменой обстановки. В этом контексте антигерой современного массового искусства – уже не просто бунтарь против офисных стен, а исследователь новых форм субъективности, пытающийся сохранить человека в мире алгоритмического ускорения. Его «соблазнение» – это не бегство в прошлое, а поиск иного будущего, которое приближает культурный образ к экзистенциальным основам реального дауншифтинга.

Такого рода практика, будучи постоянной и активно репрезентируемой посредством современных тотальных массмедиа, не может не инспирировать каких-либо долгосрочных изменений в структуре современного социума. В первую очередь сюда следует отнести проявляющиеся признаки разделения апологетов и противников этой радикализации, причем последние почти несомненно подвергаются тем или иным формам внешней дискриминации и сегрегации со стороны первых.

Последнее же означает, что современный масскульт, несмотря на собственную возможность опереться на особенности транслирования информационного контента на массовую аудиторию посредством самых современных технических достижений, от былой культуры тоталитарных обществ позапрошлого и прошлого веков содержательно ушел не настолько далеко, как он сам об этом всем постоянно рассказывает. Перманентно используемые формы искусственных по своей природе эффектов повышения ценности того или иного «успеха» как были, так и остаются средством внешнего нормирования форм культурного опыта, социально значимых для властных элит, которые пытаются таким образом модерировать и контролировать не только темпы культурной динамики, но и выбор ее траектории. За подобным «успехом» ими закрепляется роль только пассивного, хотя и эмоционально-насыщенного дескриптора ценностных трансформаций, используемых для имитации и создания впечатления якобы позитивного с их стороны влияния на «общественный прогресс» для «народного блага», от которых на самом деле остается только их видимость.

Например, искусственно инспирированное движение BLM, принудительно разделяющее общество на «расово успешных» и «неуспешных», развитие которого сопровождается массово разжигаемой агрессией и вандализмом не только по отношению к носителям, но и к значимым символам прежней культуры, фактически легитимировало физическое насилие в качестве массово приемлемого средства для такого противоестественного разделения (Ларгина, 2014), тем самым сделавшись диким примером того, как с одним расизмом можно «бороться» посредством инспирирования другого, а фактически – созданием новых ограничительных и разделительных линий внутри социума. Иначе говоря, на таким образом заявляемый «успех» вполне можно возложить функцию генератива новых форм социального неравенства, и здесь мы вправе говорить о наличии следующего коррелянта – дегуманизации и дезинтеграции социума по факту признания за индивидом большего или меньшего уровня его отнесенности к искусственно заданному извне признаку успешности, пусть даже и совершенно формальному (Ларгина, 2014). Здесь же намечаются и контуры представления третьего коррелянта, а именно – инструментализации внедряемых в массовое сознание моделей и форм успешности с целью манипулирования собственными ценностями и идеалами индивида, а через них – и это конечная цель – манипулирования также и его социально-значимым поведением.

Заключение . Проведенное исследование позволяет предположить, что феномен дауншифтинга – это не маргинальное бегство от реальности, а естественный и осмысленный экзистенциальный ответ на системный кризис ценностей в обществе перманентной акселерации. Социокультурная динамика, радикально трансформированная симбиозом физической и виртуальной реальностей, породила парадокс: погоня за преходящим, поддающимся проверке успехом, активно навязываемая массовой культурой, приводит к глубокой ценностной дезориентации и экзистенциальной усталости индивида.

В этих условиях дауншифтинг выступает как практика смыслового сопротивления и позитивного самоопределения. Ее аксиологическим ядром является триада «свобода – счастье – смысл жизни», которая претерпевает радикальное переосмысление: свобода трансформируется из негативной («свобода от» давления системы) в позитивную («свобода для» самореализации); счастье перестает быть отложенной целью жизни и становится постоянным состоянием, достигаемым благодаря соответствию внешних условий внутренним ориентирам личности; смысл жизни заключается не в накоплении статусов, а в подлинном существовании и сознательном выборе его траектории.

Существует неразрывная связь между этой социальной практикой и ее культурной репрезентацией. Фигура антигероя-отказника в массовом искусстве играет роль символического посредника и культурного двойника дауншифтера. Этот образ не только отражает тенденцию, но и активно участвует в формировании альтернативной аксиологии: он легитимизирует запрос на замедление и упрощение, предоставляет языки и сценарии для личного протеста, создавая тем самым целостную экосистему ценностей, противопоставляемых культуре достижений.

Таким образом, дауншифтинг и сопутствующий ему культурный нарратив об антигерое образуют взаимодополняющий комплекс, который свидетельствует о желании современного человека восстановить власть над своим временем, телом и разумом в мире, где они все чаще становятся объектами внешней алгоритмизации и манипулирования. Изучение этого феномена открывает перспективы для дальнейших исследований новых форм субъективности и социальности, которые появляются на периферии мейнстрима акселерации и потребления.