Деривация как универсальная категория языка: к 95-летию основателя пермской дериватологической школы профессора Л. Н. Мурзина

Заметное место в отечественной лингвистике последних десятилетий ушедшего века занимает возникшее в Пермском университете оригинальное теоретическое направление - пермская школа дериватологии. Ее основателем и признанным лидером был Л. Н. Мурзин.

Сейчас, по прошествии трех десятилетий, мы можем точнее оценить место этого направления в отечественной лингвистике, выявить самое важное в его теоретическом фундаменте, объяснить, почему и в лингвистике XXI в. вовсе не ослабевает интерес к идеям дериватологии.

В этой статье попытаемся описать в общих чертах историю возникновения пермской школы. Чтобы решить эти задачи, мы не только вновь проанализировали материалы дериватологических конференций, проведенных в 80-е гг. в Пермском университете, и некоторые диссертационные исследования по проблемам деривато-логии, но и, стремясь воссоздать тот особый научный и личностный контекст, в котором эта школа зародилась на рубеже 70-80 гг., перечитали сохранившиеся записи лекций профессора Л. Н. Мурзина, воспоминания его коллег и учеников [Фатическое поле языка 1998].

Добавим, что одним из мотивов, побудивших авторов написать эту статью, стал тот факт, что работы профессора Л. Н. Мурзина, в которых изложены основные положения дериватологии, пока не оцифрованы, и по данной причине для большинства исследователей стали малодоступными.

По инициативе и под руководством Л. Н. Мурзина Институтом языкознания АН СССР в Пермском университете были проведены четыре всесоюзные конференции. Первая конференция, посвященная общим теоретическим аспектам дери-ватологии, была организована в 1981 г. На следующей дериватологической конференции, проведенной в 1985 г., в центре внимания оказались важные методологические проблемы, в том числе вопрос о роли деривационного анализа (синхронно-динамического описания языка) в диахронических исследованиях [Деривация и история языка 1987]. В рамках третьей конференции (1988 г.) решались вопросы о месте и роли деривации разноуровневых языковых единиц в речевой деятельности (в текстопорождении), то есть, по сути, о коммуникативном статусе деривации. Четвертая конференция, прошедшая в 1991 г., ставила целью выявление методологической роли принципа деривации в истории языкознания и современной лингвистике.

Как видим, проблематика пермских конференций, затрагивая самые основы теоретической лингвистики, остается актуальной и в наше время. Особенно востребованными в современной лингвистике оказались дериватологические взгляды на процессы текстообразования. Главный вывод де-риватологии в отношении текста - это то, что функции любой лингвистической единицы в конечном счете определяются текстом, и природа ее может быть раскрыта (объяснена) вовлеченностью этой единицы в процесс текстообразования. Поэтому текст может быть назван своего рода «полигоном», позволяющим наблюдать жизнь самого текста, а также всех его компонентов. Многие положения дериватологии свободно и логично вписываются в современные суждения о природе текста как комплексного явления и о дискурсе, рассматриваемом с позиции транслингвистики.

Участниками конференций по дериватологии были такие известные лингвисты, как Н. Ф. Але-фиренко, И. К. Архипов, Г. И. Богин, Э. П. Васильева, Е. Л. Гинзбург, Н. Д. Голев, В. И. Забот-кина, В. И. Карасик, А. К. Киклевич, Е. С. Кубрякова, В. М. Никитевич, Б. Ю. Норман, Л. В. Сахарный, П. А. Соболева, И. П. Сусов, З. А. Хари-тончик, С. С. Хидекель, А. П. Чудинов, Е. И. Шей-гал и др. На каждой конференции присутствовало более ста участников из России, Белоруссии, Германии, Казахстана, Узбекистана, Молдавии и других стран.

Уже на первой из названных научных конференций термин дериватология был принят как название нового лингвистического направления, нацеленного на исследование мотивации, механизмов и формальных средств деривационных процессов на всех уровнях и в конечном итоге закономерностей функционирования и эволюции языка [Мурзин 1984: 5]. В 70-90-е гг. было выпущено девятнадцать сборников научных трудов [Фатическое поле 1998: 222-223]. В редакционную коллегию сборников под руководством главного редактора Л. Н. Мурзина входили известные российские лингвисты: Е. С. Кубрякова, Г. Г. Сильницкий, А. М. Шахнарович, В. С. Юр- ченко. В резолюциях конференций отмечалось, что актуальной задачей теории деривации становится разработка текстообразующих моделей и деривационных грамматик различного типа [там же: 224].

Научные труды по деривации начали публиковаться в 70-х гг. ХХ в. в издательствах Пермского и Уральского университетов, и очень скоро идеи теории деривации (шире - динамической лингвистики), образующие теоретический фундамент пермской школы, нашли широкий отклик во многих других центрах отечественного языкознания [Алексеева, Мишланова 2015, 2021; Алексеева, Мишланов, Салимовский 2010; Баранов 1988; Мишланов 2010; Карасик 1987; Кубрякова 1998; Полякова 2002; Сахарный 1979 и др.].

Оценивая научные результаты дериватологической школы профессора Л. Н. Мурзина, нельзя не отметить, что он был научным руководителем четырнадцати кандидатских и трех докторских диссертаций, и не менее тридцати кандидатских и четырех докторских диссертационных исследований были проведены под руководством его учеников [Алексеева 1990; Алексеева, Мишла-нова 2015; Васильева 1986; Мишланов 1996; Мишланова 1998, 2003; Симашко, Литвинова 1993].

Методологический потенциал понятия деривация

Известно, что новые теории языка рождаются первоначально в ходе исследования отдельных областей языкознания. Так, например, структурная лингвистика возникла на базе фонологической теории, а психолингвистика и теория речевых актов появились в результате обобщения данных, полученных из сферы языковой прагматики.

Понятие деривация, ставшее в дериватологии краеугольным, использовалось в работах Л. Н. Мурзина как синтаксическая категория [Мурзин 1974; Мурзин 1984; Адливанкин, Мурзин 1984]. До появления синхронно-динамических теорий языка (порождающих грамматик) термин «деривация» в языкознании употреблялся только в значении ‘словообразование’ или, еще ýже, ‘аффиксальное словообразование’ [Ахманова 1966]. Терминологическое сочетание «синтаксическая деривация» было введено в нашу науку Е. Куриловичем, который использовал его для обозначения особого вида аффиксального словообразования, противопоставленного «лексической деривации» [Курилович 1962]. В работах Л. Н. Мурзина этим термином обозначены не диахронические процессы образования отглагольных или отадъективных имен (приехать → приезд, смелый → смелость), а синхронные процессы производства вторичных синтаксических единиц (в общем процессе рече- порождения), в частности, так называемые но-минализации, или трансформации предикативных конструкций в непредикативные (дезактуа-лизованные) конструкции с именем в качестве синтаксически опорного компонента (Иван приехал вечером → вечерний приезд Ивана…) [Ми-шланов 2010].

В современном лингвистическом дискурсе словосочетание «синтаксическая деривация» чаще всего употребляется именно в том значении, в каком оно используется в докторской диссертации Л. Н. Мурзина, - ‘образование производных синтаксических единиц’, а понятие деривация предельно расширило свой экстенсионал, став обозначением образования «любых вторичных знаков..., которые могут быть объяснены с помощью единиц, принятых за исходные, или выведены из них путем применения определ. правил, операций» [ЛЭС 1990: 129]

Почему Л. Н. Мурзин положил в основу нового лингвистического направления именно это понятие? Деривация как понятие словообразования касается отношений между уже готовыми языковыми выражениями, существующими в системе языка до речевого акта, то есть является «диахронно-динамической» категорией. Однако, разрабатывая свою теорию, Л. Н. Мурзин следовал концепции В. фон Гумбольдта, понимавшего язык как энергию , и именно термин деривация (дословно ‘отклонение’ [от заданного, уже существующего в языке]), не привязанный внутренней формой лишь к представлению о словообразовании, по мысли ученого, более всего отражает динамическую сущность языка, способ его существования (в согласии с философским тезисом о движении как условии существования материи).

С учетом того, что в лингвистике второй половины ХХ в. возрос интерес к языковой процес-суальности (к функциональному аспекту языка, к порождающим грамматикам), а термин деривация стал постепенно связываться с синхронной динамикой языка, и возникла идея о создании на базе «принципа деривации» [Кацнельсон 1967] нового лингвистического направления - теории деривации, или дериватологии.

Обобщая методологический принцип деривации, профессор Л. Н. Мурзин вывел следующую формулу: А + а ^ В(Аа), где А и В - языковые знаки, принадлежащие любому уровню, а - показатель (оператор) деривации [Мурзин 1984]. Как следует из этой формулы, деривационный механизм предполагает частичное тождество компонентов А и В. Из двух тождественных в каком-либо отношении компонентов производной является более сложная в структурном и/или функциональном плане единица.

Отмечая скрытый от непосредственного наблюдения характер деривационных единиц (шагов), исследователи соотносили деривацию с «переводом» внутренней речи во внешнеязыковую структуру средствами естественной речи [Адливанкин, Мурзин 1984: 8-9]. Таким образом, деривация определяется как комплексный процесс, протекающий на глубинном и поверхностном уровнях - как «мысле-речевое (мыслевнутреннеречевое) действие, состоящее в порождении предикативных (коммуникативных и номинативных) единиц, и производство на их синтактико-семантической основе из языковых строевых материалов по языковым моделям до известной степени аутентичных конструкций натуральной речи» [там же: 10].

Деривационный анализ можно охарактеризовать как внутреннюю реконструкцию деривационной истории производной (вторичной) языковой конструкции, то есть воссоздание процесса ее порождения, опирающееся на сопоставление производной языковой единицы с исходными (первичными) единицами [Кубрякова, Панкрац 1982: 15]. Иначе говоря, данный метод предполагает анализ следов внутреннеречевых деривационных процессов, оставленных во внешней речи, и создание деривационной гипотезы производства исследуемой языковой единицы.

Как следует из сказанного, реконструкция деривационных процессов (последовательности «деривационных шагов») становится главной задачей исследования языка в аспекте деривато-логии. Методологическая значимость такого подхода состоит в том, что понятие деривации позволяет объединить в теоретических рассуждениях антиномические категории статики и динамики, синхронии и диахронии, ибо диахронические процессы, протекающие на разных уровнях языка, онтологически тождественны относящимся к синхронии деривационным шагам.

Между динамикой и синхронией

Вслед за И. А. Бодуэном де Куртене, Л. Н. Мурзин различал два языковых механизма: воспроизводство и производство языка, характеризующие соответственно статику и динамику языка [Деривация и история языка 1987: 7]. Но статику/динамику он трактует по-новому, считая их диалектическими сущностями, то есть рассматриваемыми с позиции ведуще-го/ведомого механизма [Мурзин 1974, 1982, 1987]. В данной дихотомии ведущим процессом считается производство языковых единиц, детерминирующее воспроизводство, поскольку воспроизводство нужно не само по себе, а с целью последующего производства [Принцип деривации 1991: 36].

Идеи о том, что традиционные взгляды на динамику языка недостаточны, воплощаются в работах «Основы дериватологии» (1984) и «Текст и его восприятие» (1991), где понимание языковой динамики обретает форму законченной концепции.

Занимаясь исследованием динамики языка, Л. Н. Мурзин раскрыл диалектическую суть соотношения статики и динамики языка. По его словам, язык есть постоянная деятельность общения и как таковой является условием саморазвития. «Но всякая деятельность имеет определенный результат, некоторый продукт. Поэтому язык как деятельность предполагает язык как продукт этой деятельности. Это две стороны одного и того же явления - языка: динамика и статика» [Мурзин 1984: 9]. В статике, имеющей дело с совокупностью единиц, заданных системой, констатируются некоторые факты и фиксируются отношения между единицами языка. В динамике исследуются языковые процессы, правила образования языковых единиц и в целом функционирование языка как средства общения [там же].

Здесь мы подходим к чрезвычайно важному лингвистическому понятию - синхронной динамике языка . Благодаря ему могут быть гносеологически объединены антиномические понятия синхронии (процессов текстопорождения) и диахронии (исторического развития языка). С точки зрения структурной лингвистики термин синхронная динамика кажется алогичным, поскольку понятие статичности языка приводит к осмыслению синхронии как статики. Природа деривации синхронна, поскольку деривационный процесс, имея протяженность во времени, происходит одновременно со множеством других процессов, то есть представляет собой синхронный процесс.

В этом смысле деривацию называют третьим измерением языка: порождаемые единицы рассматриваются не как «заданные списком или непосредственно представленные в тексте, а в качестве результата порождающего процесса, образующего более сложные единицы из более простых по определенным правилам» [Сильниц-кий 1982: 4].

Идею динамизма языка Л. Н. Мурзин считал центральной в современной лингвистике [Деривация и история языка 1987: 10]. В монографии «Синтаксическая деривация: Анализ производных предложений русского языка» он обосновывает мысль о том, что динамический аспект языковой системы (или синхронная динамика языка) проявляется в первую очередь в деривационных отношениях [Мурзин 1974: 8].

Считается, что традиционная грамматика, приписывая языку устойчивость, неизменность, рассматривала языковые единицы как уже существующие в системе (а потому и не выходила за рамки предложения). Дериватология, сосредоточиваясь на деривационных отношениях, то есть на синхронно-динамических процессах, описывает любые языковые единицы как «момент движения» в синхронии (из глубинных структур в поверхностно-синтаксические) и в диахронии (в истории). Таким образом, антиномия статики-динамики в дериватологии осмысливается как диалектическое противоречие текстопорождения, которое является одновременно воспроизводством (статикой) и производством (динамикой).

Новый взгляд на язык связан с тем, что «в конце столетия язык для нас становится подлинно динамическим объектом, не лишенным не только достаточной строгости, но и творческого начала» [Мурзин 1996: 14].

Таким образом, понимание в рамках дерива-тологии статики и динамики языка как диалектического единства позволяет подойти к вопросу о сущности синхронии/диахронии языка с этих же позиций, то есть интерпретировать их как онтологическое единство синхронных и диахронных процессов. Такая интерпретация формирует особый взгляд на развитие языка как на такой процесс перехода в новое состояние, который включает предшествующие этапы воспроизводства языка. Л. Н. Мурзин видел динамику в синхронии языка, утверждая, что «динамическая система языка в той же степени синхронна, в какой синхронна система готовых единиц, хранящихся в памяти говорящего» [Деривация и история языка 1987: 7].

Деривация и семиотика

Принцип деривации в новой лингвистической парадигме обусловлен пониманием языка как семиотического феномена [Адливанкин, Мурзин 1984; Алексеева, Мишланова 2021; Кубрякова 1998; Мурзин 1984, 1991; Сахарный 1979 и др.]. Для дериватологии существенно то, что текст является вербальным заместителем внетекстовой ситуации. В этом выражен главный семиотический принцип «стыковки» двух разных систем - мира реальных вещей (референтов) и мира языковых знаков.

«Ставя знак в соответствии объекту, человек производит сложнейшие логические и психологические операции. Так как каждый объект неповторим и индивидуален и вместе с тем принадлежит к множеству классов, то в большинстве случаев, чтобы удовлетворить потребности в общении, приходится создавать все новые и новые знаки. Фактически коммуниканты почти всегда создают знаки или приспосабливают к данному случаю готовые, т.е., в сущно- сти, преобразуют их в новые знаки. Отсюда очевидна роль деривации в коммуникативном семиотическом процессе» [Мурзин 1984: 17]. Не элементарный текст всегда уникален - не только в содержательном плане, но и в плане выражения.

Л. Н. Мурзину принадлежит заслуга открытия основных законов текстообразования - инкорпорирования , в результате которого на глубинном уровне осуществляется включение в актуальное предложение содержательных компонентов предтекста, контаминации и компрессии (необходимого сжатия компонентов предтекста, соединяемых с ремой актуального высказывания) [Мурзин 1984: 22].

Исследование деривации подводит к пониманию того, что она находится на «пересечении» двух форм языковой динамики: реализация деривации относится к речи, а результаты ее (имеющие сами по себе коммуникативное значение) обусловливают формирование нового состояния языковой системы, которая в какой-то более поздний момент и является новой основой для последующих актов коммуникации [Мурзин 1989].

Раскрывая знаковую природу каких-либо деривационных явлений, Л. Н. Мурзин широко использовал «семиотические образы», то есть такие знаки-метафоры, которые дают возможность обозначить абстрактные понятия в наглядной, конкретно-образной форме. Так, упомянутые выше механизмы развертывания связного текста ( инкорпорации, контаминации и компрессии ) требуют от глагола (первичной формы предиката), так сказать, особой поверхностно-синтаксической «гибкости», и это деривационное, по сути, свойство предиката он конкретизировал в образе «глагольной маски». Вне зависимости от того, какую внеязыковую категорию - действие, процесс, свойство - выражает языковой знак, он «надевает» на себя ту или иную «маску» ( глагольную , атрибутивную или субстантивную ), как только вовлекается в процесс построения текста (ср.: Я опоздал, потому что ты забыл разбудить меня ; Я опоздал из-за твоей забывчивости ; Я опоздал из-за тебя и т. п.) [Мурзин 1993] .

Одна из последних научных идей Л. Н. Мурзина заключалась в применении понятия «полевая структура» (используемого при описании недискретных систем) к языку в целом для разработки полевой концепции языка, предполагающей выделение в языке семиотического центра (ядра) и периферии. Такая модель языка представлялась пермским ученым с помощью символического образа кометы, в которой есть плотное ядро и большой разреженный хвост [Мурзин 1998]. Поле языка включает, подобно комете, ядро, состоящее из предельного количества частотных языковых единиц, и периферию, содержащую необозримое количество редко употребляемых единиц. Модель поля основана на особом понимании коммуникативной функции языка, заключающейся в том, что, помимо передачи информации, в речевом акте реализуются функции (интенции) самовыражения, эмоционального воздействия и экспрессии, придающие коммуникации особую ауру. Благодаря этим идеям Л. Н. Мурзина термин «фатическая функция языка», введенный Р. О. Якобсоном в узком значении ‘контактоустанавливающая функция’ [Якобсон 1975: 201], получил новое значение и весьма широкое употребление: фатическая коммуникация понимается теперь как самодовлеющее общение, как «общение для души», в противопоставлении коммуникации информативной, или «общению для тела».

Семиотический потенциал дериватологии (то есть возможности методологического оснащения общей знаковой теории идеями и методами теории деривации) определен в первую очередь ее предметной фокусировкой - ориентацией на синхронную динамику языка, на описание законов, механизмов и средств создания производных единиц (ср.: [Мурзин 1974, 1984; Мурзин, Штерн 1991; Мишланов 1996; Мишланова 1998, 2003; Полякова 2002; Симашко, Литвинова 1993 и др.]).

Выводы

В трудах по дериватологии это направление характеризуется как целостная наука, синтезирующая понятия и методы многих лингвистических дисциплин - синтаксиса, семантики, словообразования, грамматики текста и др. Подводя итоги анализу роли деривации в языке и дерива-тологии как лингвистического направления, сошлемся на мнение официального оппонента докторской диссертации Л. Н. Мурзина профессора В. Г. Гака, оценившего работу пермского ученого как «первое в нашей стране всестороннее теоретическое исследование синтаксической деривации. В этом ее ценность и научная значимость» [Гак 1998: 171]. Это исследование Л. Н. Мурзина стало методологической основой дериватологии, способствовавшей постановке ряда теоретических проблем, решение которых в рамках таксономической лингвистики было невозможным. Она послужила стимулом создания новых лингвистических направлений, в центре которых стоит человек: лингвокогнитологии, текстологии, тропологии и др.

Теория деривации во многом опередила свое время, и многие ее положения в наше время в координации с современными взглядами в области когнитивной лингвистики, теории дискурса и других направлений получают новое осмысление. Свойственный современной науке принцип междисциплинарности в деривационную теорию Л. Н. Мурзин заложил изначально, рассматривая ее в соотнесенности с понятиями и методами таких наук, как психология, психолингвистика, трансформационная грамматика, информатика и др. [Мурзин 1990]. Дальнейшее развитие дерива-тологии во взаимодействии со смежными дисциплинами ставит новые проблемы, решение которых предполагает описание деривации сквозь призму разных моделей: физических, психических, биологических и др.

Аналогичные явления находят широкое отражение в методологии современной науки. Так, М. В. Ильин в статье, посвященной научному направлению в генетике, изучающему, в частности, процессы свертывания и развертывания информации, характеризует исходную метафоричность термина фолдинг (от англ. «развертывание») и возможность его использования не только в рамках генетики, но и в научных направлениях, связанных с семиотикой, с человеческим мышлением, языком и общением [Ильин 2022]. Говард Патти, известный ученый в области фундаментальной биологии и биосемиотики, определил фолдинг как механизм семиотического моделирования, способствующего описанию жизни как перетекающих друг в друга процессов свертывания (folding) и развертывания (unfolding) [Pattee 2023]. В свете этих выводов очевидно определенное родство данного понятия с описанными в дериватологии механизмами тек-стообразования: свертывания и развертывания [Мурзин 1982, 1984; Мурзин, Штерн 1991 и др.].

Другим важным достижением современной методологии науки является понятие симплекс , возникшее в современной науке о жизни при изучении сложных динамических систем ( simplexity ), состоящих из простых процессов окружающей действительности [Cowley 2019a; 2019b]. С. Каули заимствует данный термин из нейрофизиологии, где им обозначается глобальное средство описания любых процессов взаимодействия, включая человеческое сознание и язык. В деривационном плане термин симплекс представляет собой сращение английских слов simple «простой» и complex «сложный», результатом которого явилось новое слово simplex из ( simpl- ) + ( -ex ).

Данное общенаучное понятие помогает по-новому взглянуть и на деривацию как базовое понятие динамической лингвистики. Действительно, исходное положение дериватологии соотносится со свойством (предназначением) языковых единиц вовлекаться в процесс построения текста, протекающего по закону инкорпорирования, то есть включения в компрессированном виде предшествующих единиц в последующее предложение (в прежних терминах это объясняется как диалектическое соотношение целого и единичного). Дериватология, таким образом, представляет язык как сложнейшую систему текстов, образуемую конкретными описаниями отдельных ситуаций.

Очевидно, что дериватологическая трактовка языка аналогична современному понятию симплекса: в языке совмещаются сложная (complex) система текстов (в определении Л. Н. Мурзина, «полигон») и простые (simple) процессы порождения конкретных текстов. Подобным же образом представляется деривация текста в работе А. Г. Баранова, одного из участников дериватологических дискуссий, рассматривающего процесс порождения текста как создание макроструктуры, или текстового модуля, состоящего из элементарных текстовых модулей [Баранов 1988: 6]. Создание текста, в его представлении, происходит путем развертывания замысла в сложную структуру текста.

Таким образом, дериватология, взаимодействуя с когнитивными науками, демонстрирует во многом иную картину языка, выявляя его динамическую основу - синхронные процессы тек-стопорождения, обусловливающие диахронные схемы языковой эволюции. Поэтому одновременно дериватология выступает объединяющим началом многочисленных языковых направлений, претендуя на роль общего теоретического знания, позволяющего решать многие современные проблемы языкознания.

Блестящий исследователь языка, Л. Н. Мурзин посвятил свое научное творчество изучению деривации как универсальной категории, не только определяющей функционирование и развитие языка, а потому становящейся методологической сердцевиной динамической лингвистики, но и обусловливающей многие явления человеческой деятельности и самого мира.