Детерминация оценки относимости доказательств типом уголовного процесса

Традиционным в теории уголовного процесса является деление на три исторические модели судопроизводства:

• 1)    единую обвинительную модель, которую также допустимо именовать «состязательной»;

• 2)    архаичную инквизиционную модель;

• 3)    современную смешанную модель, заменившую инквизиционную в результате уголовнопроцессуальной «революции» [7, С. 127].

Каждый тип процесса обладает своей специфической правовой организацией и уникальной системой правоотношений между участниками, потому тип уголовного процесса выступает в качестве правовой оболочки, которая на принципиальном уровне объединяет, структурирует и организует правоприменение, включая реализацию уголовно-процессуальных норм, регулирующих оценку относимости доказательств [14, С. 82]. Можно также сказать, что тип процесса – это принцип систематизации отдельных процедур, в том числе процедуры оценки относимости доказательств, в единое целое. Это комплекс форм, определенным образом сложенных в систему, и вместе с тем их функционирование в том или ином режиме. Это максимально широкое представление о правовой организации уголовно-процессуальной деятельности.

В уголовно-процессуальной литературе существует признание того, что институт оценки относимости доказательств организуется на базовой форме уголовно-процессуальной модели [9, С. 76].

Инквизиционный тип процесса доминировал в период, когда суд был заинтересован в осуждении привлекаемого к ответственности. В этот период суд являлся не беспристрастным искателем истины и попечителем законов, а исполнителем карательной функции государства [7, С. 133]. Это был простой розыскной процесс, в котором суд совмещал в себе функции защитника и обвинителя, а, как это часто бывает в таких случаях, право возбуждения уголовного дела также принадлежало суду, поэтому функция обвинения преобладала в сознании судьи, и он по своей сути был обвинителем больше, чем защитником. Такое судебное производство имело ярко выраженный обвинительный уклон.

Ученые на протяжении многих лет неоднократно отмечали факторы, существенно осложнявшие оценку связи доказательств с предметом доказывания в данном типе процесса по причине господствующей в нем формальной теории доказательств [3, С. 54]. Можно согласиться с Шарлем Луи де Монтескье, который назвал назвал деспо- тической форму уголовного судопроизводства, при которой в лице судьи сосредотачивалась вся власть по оценке доказательств, что сопровождалось проявлением своенравия и своеволия [11, С. 13]. Совокупность деспотизма и догматизма при оценке доказательств не позволяла судье оценивать доказательства по объективным характеристикам: касаются ли данные доказательства конкретного уголовного дела, в надлежащей ли форме получены эти доказательства, можно ли доверять этим доказательствам, оценка происходила полностью по искусственным основаниям, урегулированным в формальной теории доказательств [13, С. 340]. Эта отрешенность от предмета доказывания по делу позволяла манипулировать совокупностью относимых к делу доказательств и часто преступники избегали давать суду полные доказательства, касающиеся дела, заменяя их придуманными неполными доказательствами, но в количестве, необходимом для установления отрицательной силы таких доказательств к предъявленному обвинению [16, С. 187].

Так, согласно делу, описываемому в историческом источнике, некая женщина обвинялась в том, что она навела порчу путем произнесения угроз в адрес гражданина, который отказался покупать у нее товар. Женщина была признана виновной [10, С. 262].

Как видно из приведенного примера, для признания улики прямым доказательством, имеющим отношение к делу, достаточно было произнести фразу с угрозой, после которой якобы происходило повреждение здоровья потерпевшего. Здесь четко видно, что в инквизиционном процессе отсутствовало понятие причинно-следственной связи с предметом доказывания, основанной на законах классической логики, не говоря уже о способах доказывания, существующих в теории аргументации и модальной логике. При наличии теории о силе доказательств у судьи не должно было возникать желания проверить, касаются ли эти сведения причины, которая в действительности способствовала повреждению здоровья потерпевшего, допросить или исследовать этот факт через «сведущих людей», рассмотреть версию о повреждении здоровья потерпевшего в связи с возможным заболеванием и в итоге оценить относимость всех доказательств к предмету доказывания по делу.

Приведенный пример характерен для описания системных проблем уголовного процесса, обозначенного исторического типа. Он демонстрирует состояние глубокой процессуальной неопределенности, выражавшейся в хаотичном смешении судопроизводственных форм и правил. Кризис соответствия закону принимаемых решений по уголовным делам проявлялся в дозволенном применении разнообразных внепроцессу-альных средств и способов получения относимых доказательств по делу, в том числе признаний обвиняемого. Отсутствие законодательно установленных пределов доказывания и процедурной окончательности судебного разбирательства приводило к тому, что доказательственная база могла формироваться и после вынесения судебного решения, включая сведения, не имеющие отношения к юридически значимым обстоятельствам дела. Решающим же фактором, предрешавшим исход процесса, являлось не действие правовых норм, а субъективное и часто произвольное усмотрение судей, основанное на частных интересах, политической конъюнктуре или личных убеждениях, что свидетельствует о полном отчуждении судопроизводства того времени от принципа верховенства закона.

Инквизиционный процесс характеризовался полным отрицанием разделения процессуальных функций, концентрируя все ключевые полномочия – обвинение, защиту и разрешение дела – в руках единого судьи-следователя, чья главная цель заключалась в установлении материальной истины. Однако эта абсолютная судейская власть нейтрализовалась теорией формальных доказательств, лишавшей его свободы оценки и сводившей деятельность к механическому подсчету. Самостоятельные фигуры прокурора и защитника как сторон отсутствовали: обвинительная функция была возложена на судью, а защита, будучи не правом, а необязательной уступкой, осуществлялась назначаемым и строго ограниченным в возможностях адвокатом. Таким образом, система не только отрицала, но и конструктивно исключала саму возможность состязательности, сосредоточивая весь процессуальный потенциал в рамках формализованной несостязательной процедуры.

Проведенный анализ показывает, что ключевая проблема инквизиционного типа процесса заключалась в том, что детерминация оценки относимости осуществлялась не через логическую деятельность суда по установлению связи с предметом доказывания, а через предопределенные формальные критерии. Это усугублялось полным слиянием процессуальных ролей: прокурор как самостоятельный субъект отсутствовал, а защитник, если допускался, был подконтролен суду и не мог формировать круг относимых доказательств. Таким образом, возможность столкновения различных субъективных оценок отно- симости со стороны обвинения и защиты была исключена. Слияние функций следствия и суда в лице судьи-инквизитора приводило к тому, что доказательства, добытые в ходе розыска, автоматически признавались относимыми. Инквизиционный процесс представляет собой неправильную форму оценки относимости, при которой ее процессуальное установление, монополизированное единым правоприменителем, полностью подавляет и логико-познавательное начало установления связи доказательств с делом, и саму возможность состязательного потенциала разных субъективных оценок этой связи.

Как мы уже ранее указывали, следующий исторический тип процесса, где имелась оценка доказательств на относимость к предмету доказывания, – это состязательный тип процесса. Он имел совершенно иные, отличные от инквизиционного типа процесса правила по оценке доказательств. В данном типе процесса по-иному решался вопрос о связи доказательств с предметом доказывания.

Основными отличиями состязательного процесса от инквизиционного были принципы, на которых основывался состязательный процесс. По выражению В.К. Случевского, эти принципы «играют для судьи роль маяков, освещающих его путь» [15, С. 48].

Основными принципами состязательного типа процесса являются следующие положения: наличие правил о пределе доказывания по делу, состязательность, непосредственность, устность, гласность, обоснование судебного приговора на свободном внутреннем убеждении судьи, организация народного участия в отправлении уголовного правосудия, презумпция невиновности [12, С. 36].

Примером теории доказательств, которая существует в состязательном типе процесса, была теория релевантных доказательств [3, С. 80].

Основной вопрос теории релевантных доказательств в доказательственном праве сводился к следующему: какие факты подлежат доказыванию по делу [4, С. 3]? Из этого следует, что в процессе, для установления обстоятельств произошедшего должны быть решены следующие вопросы:

• 1.    Какие факты должны быть доказываемы?

• 2.    Какого рода доказательства могут быть представлены для подтверждения фактов, подлежащих доказыванию?

• 3.    Кем и в каком виде должны быть представляемы доказательства, которыми подтверждаются искомые факты [3, С. 80-81]?

Из вышесказанного видно, что в состязательном типе процесса четко определяются пределы доказывания; определяются правила о том, какие доказательства могут входить в пределы доказывания по делу; устанавливаются правила о том, кто может представлять касающиеся предмета доказывания факты, каким образом собирать, исследовать и оценивать эти сведения; отсутствуют положения о силе доказательств.

Для иллюстрации того, как принцип разделения функций трансформирует процедуру установления относимости, приведем конкретный пример. Так, в деле 1856 года, рассматривавшемся в Лестерском суде присяжных, перед ними был поставлен вопрос, заключавшийся в следующем: убил ли обвиняемый А. свою жертву В., выстрелив в него? Свидетель, находившийся в комнате с В., когда в него стреляли, видел человека с пистолетом в руке, выходящего через окно, и воскликнул: «Вот «мясник»!» (прозвище А.). Данные показания свидетель подтвердил в суде, однако на допросе, который проходил ранее в полицейском участке, этот свидетель говорил, что не мог видеть лицо стрелявшего, так как ставни окна были почти закрыты. Суд признал эти показания неотно-симыми к делу, посчитав, что свидетель давал их с целью произвести впечатление на присяжных, а не потому, что полагал, что человек, которого он видел в окне, был «мясником» [1, С. 4-5].

Из приведенного примера следует, что в состязательном типе процесса четко разграничиваются пределы доказывания по делу. Более того, доказательства, которые считаются относимыми к делу, должны обладать признаком последовательности при любых следственных действиях, исключать двойное толкование, не оказывать воздействия на кого-либо, отражать действительность сообщаемых сведений.

Эти критерии формируются благодаря фундаментальному принципу состязательности, который порождает две автономные стороны обвинения и защиты, четко разграничивая их функции, а выдвижение обвинения создает спор, требующий разрешения независимой третьей стороной, что формирует самостоятельную функцию правосудия, осуществляемую беспристрастным судом в роли арбитра [7, С. 129]. Процесс, таким образом, приобретает форму состязательной полемики сторон перед судом по вопросам оценки относимости доказательств (доказывание) и права [7, С. 131].

Таким образом, состязательный тип процесса преобразовал и формализовал оценку относимости доказательств, которая структурно про- 44

является в функциональном разграничении этой оценки между субъектами процесса. В отличие от инквизиционной монополии суда, относимость здесь формируется в процессе соревновательного взаимодействия автономных субъективных оценок стороны обвинения и стороны защиты, каждая из которых, исходя из собственной процессуальной функции и тактики, предлагает суду свою версию относимости доказательств предмету доказывания. Это противоборство частных оценок обеспечивает всесторонность исследования, выступая основным двигателем доказывания. Суд, выполняющий роль арбитра, осуществляет не первичную, а производную и итоговую оценку относимости. Его задача – не самостоятельный поиск доказательств, а разрешение спора сторон на основе представленных ими аргументов об относимости сведений предмету доказывания. Это придает судебной оценке объединяющий и легитимирующий характер: суд отбирает и закрепляет в качестве относимых те доказательства, чья связь с делом была обоснована в состязательной полемике и соответствует критериям законности и справедливости. Следовательно, состязательная модель не просто усовершенствовала критерии относимости, но и формализовала ее естественную природу, распределив ее между тремя сторонами по делу: обвинением (оценка с позиции изобличения), защитой (оценка с позиции опровержения обвинения) и судом (оценка с позиции установления истины по делу). Данный механизм превратил относимость из абстрактного логического свойства в динамичный процессуальный институт, где ее содержание определяется не догмой, а результатом, полученным в процессуальном состязании.

Сложившаяся в России система традиционно характеризуется как смешанный тип процесса, где досудебное производство лишено состязательного начала, а судебные стадии формально построены на его принципах [14, С. 83].

Согласно концепции Л. В. Головко, основная идея смешанного типа уголовного процесса заключается в компромиссном соединении инквизиционных и состязательных начал, где предварительное расследование строится на первых, а судебное разбирательство – на вторых [7, С. 138]. Для реализации этой модели потребовался синтез элементов: предоставление обвиняемому права на защитника на ранних стадиях процесса (состязательность) и сохранение активной роли суда в установлении истины (инквизици-онность) [7, С. 139]. Ключевым институтом для проведения такого следствия стал независимый профессиональный следователь, обладающий процессуальной автономией и контролируемый прокурором для обеспечения законности [5, С. 62].

Для подтверждения тезиса о детерминации оценки относимости доказательств смешанным типом процесса представляется логически обоснованным применить сравнительно-исторический анализ на основе отдельного уголовного дела [2, С. 344-347], рассмотренного присяжными заседателями суда г. Санкт-Петербурга 9 марта 1887 года: предварительное следствие обвиняло Васина в том, что он в состоянии опьянения убил свою сожительницу Афонасьеву. Во время преступления в комнате находился один из жильцов – Орлов, видевший умирающую Афонасьеву и уходившего Васина. Орлов позвал на помощь хозяина дома, который слышал шаги на лестнице человека, поднимающегося вверх (возможно второго жильца). Васина задержали дома, он был трезв и полностью отрицал вину, под лестницей его дома нашли окровавленный нож. Присяжные оправдали Васина, так как сочли, что предварительное следствие безосновательно посчитало не-относимыми к предмету доказывания сведения о наличии свидетеля произошедшего, о котором говорил хозяин дома. Несмотря на наличие обширной совокупности доказательств вины Васина, отсутствие на суде свидетеля, который мог видеть убийцу в лицо, для присяжных стало основным аргументом, который не позволил сложиться внутреннему убеждению в виновности Васина.

Анализ примера обнажает внутренние противоречия в оценке относимости доказательств, присущие смешанному типу процесса. В данном примере проблема заключается не в формальной недостаточности доказательств, поскольку следствие собрало обширную их совокупность (нож, показания, поведение обвиняемого). Ключевая ошибка состояла в неверной оценке предварительным следствием доказательственной ценности конкретного относимого доказательства – показаний возможного очевидца. Следователь, следуя инквизиционно-следственной логике, стремящейся построить формально стройную обвинительную систему, по сути, признал эти показания незначимыми и исключил их из предмета доказывания, создав внутренне непротиворечивую, но неполную конструкцию. Судебное следствие, применяя состязательно-судебную логику, ориентированную на всесторонность и включение всех значимых сведений, определило относимость этого доказательства как первостепенную. Для присяжных оно стало ключевым, так как напрямую затрагивало установление главно- го факта – личности исполнителя. Его отсутствие в совокупности привело к опровержению всей обвинительной версии. Таким образом, пример наглядно демонстрирует, что одно и то же доказательство получило противоположные оценки своей значимости на досудебной и судебной стадиях. Это показывает, что оценка относимости на предварительном следствии (инквизиционный процесс) и в суде (состязательный процесс) может приводить к взаимоисключающим выводам о круге относимых доказательств, а не только об их достаточности. Недостаточность же – это уже итоговый вывод суда о неспособности всей совокупности, включая или исключая критически важные доказательства, убедительно подтвердить вину.

Эта проблема порождена конфликтом нескольких различных субъективных центров оценки: инквизиционная логика предварительного следствия, стремящаяся сформировать внутренне непротиворечивую совокупность обвинительных доказательств на основе формальных критериев [6, С. 94]; обвинительная логика прокурора, направленная на максимальное подтверждение этой следственной конструкции и расширение круга относимых улик; логика стороны защиты, нацеленная на критику и сужение обвинительной версии, декларирующая относимость иных, оправдательных или порочащих доказательства обвинения обстоятельств; а также судебное следствие, основанное на состязательной логике, нацеленной на всестороннюю проверку относимости доказательств через спор сторон, где суд выступает арбитром. Однако попытка их синтеза для формирования «идеальной» совокупности относимых доказательств обречена, так как они представляют собой диалектические противоположности (тезис и антитезис) [8, С. 48]. Их взаимодействие – это не создание идеальной совокупности доказательств, касающихся предмета спора, а борьба, в которой каждый субъект оценивает относимость по собственным, зачастую взаимоисключающим критериям.

Наиболее перспективным, с точки зрения развития науки уголовного процесса во времени, будет отказ от инквизиционного типа предварительного следствия. В связи с этим представляется обоснованным мнение Н. Н. Розина о том, что в споре о следственном и обвинительном процессе, симпатии современного процессуалиста должны склоняться к состязательному процессу как наиболее отвечающему сущности судебной деятельности и ее задачам. Лишь состязательный процесс обеспечивает беспристрастность судьи, 45

истинное правосудие, охрану государственных интересов и гарантии прав личности. Если в применении норм современного права возникнут сомнения, то предпочтение должно быть отдано состязательному началу, как основному принципу реформирования процесса [12, С. 44].