Динамика внешней торговли российской империи в зеркале статистики. 1790–1822. Время потрясений

История внешней торговли Российской империи обеспечена регулярной статистикой лучше, чем у большинства других стран мира. Статистический ежегодник внешней торговли начал издаваться в Санкт-Петербурге с выпуска за 1802 г.; торговая статистика начала печататься раньше только в Великобритании (с 1699 г.) и в США (с 1799 г.). В каталогах библиотек этот ежегодник располагается обычно по своему названию в последние десятилетия: «Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границам», хотя в первой половине XIX в. он назывался по-другому1. Когда Россия присоединилась к континентальной блокаде, издание ежегодника приостановилось, но с 1812 г. уже снова увидело свет, и далее оно не прерывалось вплоть до 1917 г. Со временем ежегодник модифицировался [3], в 1884 г. он был дополнен ежемесячным журналом. Последним увидел свет уже в Петрограде в 1917 г. «Обзор внешней торговли» за 1915 г., но ежемесячный журнал, в декабре дававший сводку за год, продержался до 1918 г. и успел выпустить сведения за весь 1917 г., после чего почти без перерыва был продолжен уже изданиями РСФСР, поначалу сохранявшими ту же форму. В целом это богатый комплекс источников, позволяющий строить длинные ряды различной торговой статистики, и мы берем статистические данные в основном именно из этого источника.

Ежегодник внешней торговли России более чем на полвека опередил любые другие регулярные статистические издания империи: даже роспись статей государственного бюджета стала публичной только с 1866 г. Собственно, в большинстве стран регулярная статистика начинается с внешнеторговой, представляющей для правительства особый фискальный интерес [17, p. 2]. Для изучения же отечественной истории это означает, что в наличии есть набор статистических рядов, более или менее характеризующий отечественную экономику всего XIX в. Таможенная статистика, как и любая другая, вызывает немало вопросов, но в принципе является одной из наиболее достоверных, потому что собирается в небольшом количестве хорошо контролируемых пунктов грамотными чиновниками, причем ее сбор не накладывает на ее низовых сборщиков обременительных обязанностей, которые бы они могли считать ненужными, а естественно происходит при выполнении ими их основной работы.

Вместе с тем огромное количество накопленной за столетие статистики с трудом поддается обработке даже сейчас, в компьютерную эпоху, и представленные в ежегодниках цифры переходят в историческую литературу как есть, в терминах тех десятилетий, когда они записаны, и в той структуре, которая была принята во время публикации. Чем ближе к XX в., тем меньшую проблему это составляет, но динамика статистики внешней торговли всего XIX столетия все еще недостаточно изучена. Наиболее близкой к поставленной задаче является публикация сводной ретроспективной статистики, предпринятая статистическим отделением Департамента таможенных сборов Министерства финансов в 1902 г. под редакцией управляющего отделением В. И. Покровского, т. е. ровно теми людьми, которые занимались подготовкой ежегодников [11]. Историки часто ссылаются на сводные ряды этого сбор- ника. Они в самом деле весьма полезны, не говоря уже об историческом описании торговли, рассмотренной начиная прямо с Киевской Руси, но многое тогда осталось неразработанным. Это понятно даже из названия: сборник называется первым томом, но второго не последовало.

Конечно, вопросы внешней торговли Российской империи поднимались в огромном множестве работ, в том числе посвященных относительно долгому периоду. Кроме упомянутого сборника 1902 г., описание статистики внешней торговли сделал в 1835 и в 1850 гг. редактор «Коммерческой газеты» Г. П. Неболсин [7; 8], на более широком периоде (но и более поверхностно) движение российской торговли рассматривали другие авторы. Тарифная политика и вообще хронология распоряжений правительства по внешнеторговой части подробно изложены в ряде серьезных монографий [2; 6; 10; 12]. В литературе рассматривались вопросы торговли России отдельными товарами, с отдельными странами, по избранным направлениям в тот или иной период; специальные исследования посвящены вопросам организации внешней торговли России. Вместе с тем комплексное изучение торговой статистики до сих пор не проведено в надлежащей степени. Вопросы общей динамики внешней торговли и ее структуры остаются в значительной степени неразработанными.

Данная статья является первой в серии статей, в которых ставится задача описать движение внешней торговли за время «долгого XIX века» и по возможности представить ее общее направление и периодизацию на основе опубликованной статистики. Мы постараемся показать, какую серьезную эволюцию прошла внешняя торговля России в рассматриваемый период и почему она так изменялась по мере экономического развития как России, так и мирового рынка.

Первая статья серии посвящена времени правления Александра I, эпохе больших европейских войн и их последствий. Мы закончим этот период 1822 г., после которого в Российской империи вступил в действие новый таможенный тариф для европейской торговли. Так получилось, что тариф 1822 г. обозначил окончание эпохи нестабильности и перевел русскую торговлю в следующий период, о котором будет написано позднее.

Материалы и методы

В работе используется историко-сравнительный метод. Основное внимание сосредоточено на изучении динамики экспортной и импортной статистики, как она показана в регулярных ежегодниках отечественной внешней торговли.

Все денежные показатели по тексту для надлежащего сравнения пересчитываются в рубли 1840 г. В источниках они показаны в ассигнациях. Основанием для пересчета является новая динамика среднегодовых показателей курса ассигнаций к серебру на Санкт-Петербургской бирже, рассчитанная для выходящей в следующем году статьи2. При этом не учитывается, что для отношения серебряного рубля к ценности товаров тоже следовало бы применять какой-то дефлятор: в историографии до сих пор нет индекса цен на бóльшую часть XIX в.

Результаты исследования

Общая динамика внешней торговли России в рассматриваемый период определялась в первую очередь военно-политическими обстоятельствами, которые одно за другим приносили в эту область разнообразные ограничения и порой резко меняли правила. На этом фоне уже начались процессы перехода мировой экономики в новое состояние, обусловленное промышленным развитием европейских стран, прежде всего Англии, и подключением Америки к деятельной европейской торговле. В первой четверти XIX в. эти процессы еще мало сказывались на торговле России, глубоко погруженной в проблемы войны и мира.

Динамика объемов внешней торговли, как показано на рис. 1, была неровной. В начале периода торговля росла, особенно заметно - в первые годы правления Алексан- дра I, 1800–1803 гг., когда как экспорт, так и импорт поднялись в 1,5 раза. Одновременно заметно укрепился и курс ассигнационного рубля. Ассигнации потеряли в цене после Русско-турецкой войны 1787-1791 гг. и затем продолжали обесцениваться до 1800 г. Среднегодовой курс ассигнационного рубля в 1800 г. дошел до 65 коп. серебром, но в первой половине 1802 г. поднялся до 70 коп., а с декабря 1802 до августа 1805 г. держался на уровне 78–80 коп. серебром. Начало масштабных Наполеоновских войн (т. е. с войны против Третьей коалиции, которая началась летом 1805 г.), конечно, привело к дезорганизации европейской торговли, и торговля начала резко сокращаться. В 1808 г., в первый и наиболее тяжелый год присоединения России к континентальной блокаде Наполеона, экспорт упал вдвое по сравнению с 1805 г., до уровня, на котором не находился с 1791 г., а импорт сократился в 2,6 раза (он не был таким низким с 1785 г.). Вместе с тем динамика на рис. 1 наглядно показывает, что не только континентальная блокада (как часто говорится в историографии), а Наполеоновские войны в принципе оказали резко негативное воздействие на торговлю. Со снижением торговли резко упал и денежный курс; ему удалось стабилизироваться только в ноябре 1810 г. на уровне 25 коп. серебром. После победы над Наполеоном и нормализации торговых коммуникаций в Европе экспорт и импорт России быстро вернулись к старому тренду; при этом возникли резкие пики экспорта в 1816-1817 гг. (что было связано с повышенным спросом Европы на сельскохозяйственную продукцию, см. ниже) и импорта в 1820 г. (из-за действия фритредерского тарифа, также см. ниже).

Обсуждение

Динамика торговли всего XIX в. и особенно рассматриваемого периода сильно зависела от тарифной политики. Основным фактором, определявшим экономические связи Российской империи на европейской границе XVIII в., являлась военно-полити-

Рис. 1.

Динамика общей стоимости экспорта и импорта Российской империи в 1790–1825 гг., млн руб.

1840 г.*/ Fig. 1.

Dynamics of the Russian Empire exports and imports total value in 1790–1825 (in mln of the 1840 rubles)

* Источник данных в ассигнационных рублях: 1790–1797 гг. [19, s. 2]; 1797–1815 гг. [1, табл. III]; 1816–1825 гг.: Государственная внешняя торговля [1816– 1825] года в разных ея видах. СПб., [1817–1826].

ческая обстановка. Несмотря на существование общего торгового тарифа (1782 г.3), вплоть до окончания Наполеоновских войн большое значение имели отдельные указы, относившиеся к торговле с той или иной страной.

С 1793 г. Россия подключилась к противостоянию с Францией, и на французскую торговлю был наложен запрет4. Павел I, взойдя на трон, утвердил новый тариф5 и снял некоторые ограничения, но вступление России в войну в составе Второй коалиции привело к появлению в 1798 г. нового запрета: теперь аресту подлежали французские товары на кораблях любых наций6. После боевых действий 1799 г., выхода России из коалиции и заключения союза с Францией против Англии произошла смена курса: уже английские товары, которые находились в лавках, предписано было описать и запре- тить к продаже7. К концу 1800 г. постепенно запретили привозить в Россию целый ряд товаров: сначала стекло, затем фарфор, фаянс, сталь, любые европейские ткани (а они, прежде всего английские, составляли наибольшую импортную категорию). Иногда запреты сопровождались словами: «По достаточному количеству выделываемого в России», по сути, они имели антианглий-скую направленность8. Череда запретов дошла до того, что 11 марта 1801 г. император запретил торговлю сухопутную и на кораблях под любыми флагами без специального на то разрешения9. В следующую же ночь он был убит, и уже в первые дни наложенные ранее запреты были сняты10.

2 апреля вышел программный манифест нового царствования, который провозгласил курс на свободную торговлю с минимальными ограничениями11. Его старались сохранять в первые годы царствования Александра I, хотя говорить о полноценной торговле в условиях войн на европейском континенте, конечно, не приходится. Тем не менее торговля была весьма значительной: согласно официальным данным, за 1803 г. в балтийские порты России пришло 2 863 корабля (различных немецких, датских, шведских, английских), а ушло 2 906. В 1805 г., несмотря на присоединение России к Третьей антифранцузской коалиции, их количество увеличилось: пришло 3 818, ушло 3 529 кораблей12 (хотя общая стоимость товаров немного сократилась).

Заключение в июне 1807 г. Тильзитского мира серьезно повлияло на внешнеполитическое положение России, поскольку по условиям договора Россия присоединялась к континентальной блокаде, с помощью которой Наполеон планировал подорвать экономику Англии. Та же (напрямую или через посредников) являлась главным покупателем важнейших товаров российского экспорта, и для России это было невыгодно. Ситуация усугублялась тем, что главенствующий на море английский флот становился враждебным, а он мог блокировать морскую торговлю России. Несмотря на это, правительство сначала прилагало реальные усилия к соблюдению условий Тильзитского договора [4, с. 143–183].

Как мы видим на рис. 1, в годы блокады внешняя торговля ощутимо сократилась. Пострадал прежде всего балтийский экспорт: уже в 1806 г. он понизился с 40 до 36 млн руб. (из-за военных действий и блокады англичанами немецких торговых городов), а в 1807 г. – до 29 млн руб. (хотя декларация о разрыве мира с Англией и указ о наложении эмбарго на английские корабли были выпущены после завершения навигации). 1808 г. стал годом наиболее тяжелого падения торговли. В течение всей навигации 1808 г. шла война со Швецией, а английский флот действительно закрыл балтийскую торговлю для России: в Санкт-Петербург за год пришло всего 65 кораблей (всех наций) против 762 в 1807 г. [9, с. 251], балтийский экспорт упал по отношению к плохому 1807 г. в 4 раза, а импорт - в 5 раз, он составил 3,6 млн руб., причем его бо́льшая часть переместилась из Санкт-Петербурга в Ригу13. Суммарный экспорт 1808 г. сократился, по официальным данным, до 27,8 млн руб., импорт – до 16 млн руб. В 1809 г., с одной стороны, англичане заметно ослабили контроль на море, с другой – в торговле с Россией (особенно через Архангельск) стали участвовать корабли США (в 1808 г. у них действовал запрет на торговлю со всей Европой) [14, с. 200–201; 16, p. 100–191]. Торговые обороты России 1809 г. выросли и составили: экспорт -33,9 млн руб. (в ассигнационных рублях он превысил даже экспорт 1806 г.), импорт – 19,5 млн руб.

Мнение императора о необходимости строгого соблюдения условий блокады постепенно менялось, причем правительство больше беспокоилось о падении экспорта, чем импорта. В конце 1810 г. был принят новый таможенный тариф14. По-прежнему запрещался привоз многих готовых промышленных товаров (в том числе тканей), однако разрешался ввоз того, в чем была острая нужда у отечественных фабрик (пряжа, краски, шерсть и шелк, сахарный песок, оливковое масло, железные инструменты и др.). Запрет на торговлю с англичанами не снимался, но порядок проверки товарных документов упростили, а контроль за перевозчиками нейтральных стран ослабили. Начало Отечественной войны положило конец блокаде, резко снизились цены на импортные товары15. Рост торговли продолжился, но о заметном росте экспорта можно говорить только с 1814 г., импорта – с 1816 г.

По окончании Наполеоновских войн и в обществе, и в правительстве разгорелась дискуссия между сторонниками фритредерства и протекционизма. Первые, увлеченные идеями Адама Смита, выступали за максимальное ослабление пошлин и запретов. Их аргументация сводилась к тому, что ограничение на ввоз импортного товара ведет к его удорожанию для потребителей, к снижению пошлин и росту контрабанды. В условиях, когда отечественным промышленникам не приходится конкурировать с иностранными, им не нужно развивать производство, поскольку они и без того получают достаточную прибыль от завышенных цен. Немаловажным являлся аргумент об уроне, наносимом посреднической торговле России, т. е. перепродаже европейских товаров на азиатские рынки, прежде всего сукна в Китай.

Сторонники протекционизма же говорили, что свободный импорт иностранных мануфактурных товаров приведет к разорению отечественной промышленности, которая не готова еще выдерживать конкуренцию, и к отрицательному торговому балансу, причем иностранцы будут получать прибыль, переделывая русское сырье в готовые товары и продавая их в Россию. Особенно важным аргументом сторонников протекционизма было опасение утраты стратегической самостоятельности отечественной экономики в случае прекращения защиты собственных промышленных предприятий от более сильных иностранных конкурентов.

Европейская дипломатия после окончания Наполеоновских войн ратовала за наступление эпохи мира, сотрудничества и торговли, которую не будут стеснять запреты. Учитывая эти настроения, император склонился к идее о желательности ослаб-ления ограничительной системы.

Первым шагом на этом пути стал введенный в 1816 г. новый тариф16, оставивший запреты на многие виды тканей, железные изделия, фарфоровую и стеклянную посуду, но разрешивший ввоз части умеренно дорогих тканей, железных изделий, писчебумажного товара, готового платья и пр. Тариф 1816 г. был умеренно запретительным, но стал только первым шагом к снятию таможенных запретов, и это было вызвано не экономическими, а дипломатическими соображениями. Присоединив Царство Польское, Россия подписала обязательства о свободном доступе туда прусских и австрийских товаров, после чего встала перед выбором: либо установить таможенную границу между Россией и Польшей и без борьбы отдать немцам экономическое доминирование в данном регионе, либо открыть свободную торговлю по всей границе России, если она открыта на значительном участке через Польшу [10, с. 205–216]. Предпочтение сначала было отдано первому варианту.

Новый таможенный тариф 1819 г.17, единый для России и Царства Польского, снимал почти все ограничения на импорт и сильно опускал пошлины на некоторые промышленные товары [6, с. 187–190]. В результате российский рынок наполнился качественными промышленными товарами иностранного производства, запрещенными к ввозу ранее. Они пользовались спросом, а многие отечественные фабрики действительно не выдерживали конкуренции и не находили сбыта. Баланс внешней торговли стал отрицательным, а предприятия начали разоряться. Притом оказалось, что Пруссия и другие державы в той или иной степени продолжили политику протекционизма, стесняющую российский экспорт. Поэтому уже к концу 1821 г. правительство решило вернуться к протекционизму, и с начала 1823 г. вступил в силу новый таможенный тариф, защищающий

Рис. 2. Динамика структуры экспорта Российской империи, 1802– 1823 гг. (в процентах от общей стоимости экспорта) /

Fig. 2. Dynamics of the

Russian Empire exports structure, 1802–1823 (as a percentage of the total value of exports)

отечественную промышленность18, а Польша была вынесена за таможенную границу России19.

Обратимся теперь к рассмотрению структуры внешней торговли России.

К концу XVIII в. Российская империя стала страной, которая поставляла на европейский рынок значительное количество непродовольственного сырья и обработанной продукции20. Главными товарами европейского вывоза 1793–1795 гг. были пенька (19,6 % стоимости всего экспорта), полотно и холст (12,2), лен (12,2), железо (11,6), топленое сало (10,9), юфть и прочие выделанные кожи (6,6 %) [19, s. 34]. Россия вывозила и продовольствие, прежде всего хлеб в зерне и муке (всего 6,7 % от общей стоимости экспорта в указанный период), а также икру, топленое масло, рыбу, мясо, мед, но все это уже в относительно небольших объемах.

Для понимания роли экспорта в общем экономическом развитии страны лучше рассматривать динамику внешней торговли в процентном отношении по крупным группам. Если поделить экспорт на группы сы-

• ¹⁹    См.: ПСЗ-I. № 29149 от 01.08.1822.

• ²⁰    См.: О успехах коммерции. М., 1796. С. 48.

рья сельскохозяйственного происхождения, сырья добывающих отраслей (ископаемые, лесные ресурсы и т. д.), обработанных материалов этих групп, готовых изделий и реэкспортных товаров, то складывается картина, показанная на рис. 2.

Какой-нибудь особенной динамики структура экспорта первой четверти XIX в. не показывает. Мы видели, что абсолютные показатели вывоза в целом увеличивались, и получается, что различные составляющие вывоза росли примерно одинаково.

Основной (по стоимости) была группа сырой и обработанной продукции сельского хозяйства – 70–80 % от всего экспорта. Это и неудивительно: мы говорим об аграрной стране, в которой по итогам экономического развития XVIII в. были неплохо развиты некоторые отрасли промышленности, в особенности важные для армии и флота, но ориентировка преимущественно на государственные нужды, а не на рынок ограничивала это развитие. Вместе с тем в группе сельскохозяйственных товаров была не так уж мала доля обработанной продукции (в основном салотопенной, мас- лобойной и кожевенной отраслей): она составляла 20–30 % от всего экспорта. Далее, от 10 до 20 % экспорта приходилось на продукты добычи природных ресурсов природной добычи, из них половина - на уральские металлы: железо и медь. Доля товаров, именуемых в источнике «готовыми изделиями» (ткани, канаты, металлические и кожаные изделия, свечи, мыло и др.), была относительно небольшой – на уровне 10 % от всего экспорта. Из-за этого в историографии распространено мнение, укоренившееся даже в учебниках, что вывоз промышленной и кустарной продукции из России был как раз примерно таким21. С данным подходом трудно согласиться, потому что в любом описании экономического развития России не только в доиндустриальную эпоху, но и в более поздний период предприятия, на которых сырье проходит обработку невысокой степени передела, определенно учитываются в составе промышленности, пусть даже мелкой и кустарной. Почему, говоря о промышленном развитии страны, мы учитываем кожевенные, салотопенные, мукомольные, маслобойные и прочие предприятия и их рабочих в составе промышленности (не говоря уже о металлургических заводах), а их продукцию в экспорте не считаем промышленной?

Представляется, что причина состоит только в следовании за источником, который задал иную структуру, а еще в сложности пересчета статистических данных, но в наше время подход к определению промышленного экспорта требует корректировки. Если собрать вместе долю «готовых изделий» и обработанной продукции сельскохозяйственных и природных продуктов, то оказывается, что «промышленный» экспорт в первой четверти XIX в. составлял не 8-10 %, а 30-45 % всего вывоза по стоимости. В этом экспорте особенно много было топленого сала, которое все в больших количествах требовалось Европе для свечно- го и мыловаренного производства, а также как смазочный материал на флоте, в армии и для различных механизмов, начинавших занимать важное место в промышленности.

С другой стороны, развитие европейской промышленности и огромный рост непроизводительных затрат на войну приводили и к стабильному спросу на сырье. При этом спрос на сельскохозяйственное сырье тогда и в Западной Европе, и в России зависел от периодических неурожаев, связанных с погодными условиями и прочими природными обстоятельствами. Британия, как крупнейший импортер зерна, уже в XVIII в. привозила много муки и зерна из Америки, но в годы неурожая покупала немало и в России. Прежде всего этим объясняются пики роста доли сельскохозяйственного сырья в структуре русского экспорта в 1805 и в 1816–1817 гг. (см. рис. 2), равно как и рост общей стоимости экспорта в эти годы (см. рис. 1). По опубликованной статистике, цены на хлеб в Англии именно в это время – в 1805 и в 1817 гг. – испытывали пики роста, в 1,5 раза превышая таковые за два – три года до этого [18, p. 32].

В частности, в 1816-1818 гг. вывоз хлеба поднялся очень сильно: в 1817 г. продали в 3,7 раза больше пшеницы, чем в 1815 г., ячменя - в 3 раза, ржи - в 9 раз, и с учетом того, что еще и цены поднялись, общая стоимость хлебного вывоза увеличилась в 7 раз - до 36,7 млн руб. в 1817 г. против 5,4 млн руб. в 1815 г. Поскольку стоимость всего экспорта в 1815 г. составляла 52 млн руб., прибавка на хлебном экспорте в 30 млн руб. в 1817 г. привела к общему увеличению вывоза в 1,5 раза по сравнению с 1815 г., а еще через два года она вновь упала - на 19 млн руб. Рекордный для своего времени, превзойденный потом только в 1847 г., вывоз 1817 г. связан с тяжелыми неурожаями 1816 г. как во всей Европе, так и в Северной Америке, случившимися из-за рекордно холодного лета. (1816 г. в англий- ской историографии даже имеет особое название – «Год без лета»; ему посвящен довольно большой объем литературы. Считается, что причиной природных аномалий нескольких лет на всей планете было извержение вулкана Тамбора в Индонезии в 1815 г. В Европейской России, однако, похолодания практически не было, и урожаи были хорошими. Вопрос о том, каким образом могло так получиться, квалифицированно обсуждается в монографии, изданной Канадским музеем природы [20].)

Хлебный экспорт России был преимущественно зерновым; вывоз крупы, муки и сухарей составлял от 1 до 5 % суммарной стоимости хлеба. Главной вывозной хлебной культурой была пшеница (50–80 % от всей стоимости хлеба), за ней следовала рожь (20–50); вывоз ячменя и овса редко составлял более 10 % от всей стоимости хлеба. В начале периода, когда черноморский экспорт находился на этапе становления и производство хлеба в южной России на него почти не ориентировалось, а хлеб вывозился в значительном количестве через Балтику, периодически ржи вывозилось больше, чем пшеницы, но в последний раз такое случилось в 1814 г., а далее вывоз ржи снизился до 10–20 % от общей стоимости хлеба. Важно отметить, что хлеб в рас- сматриваемый период был хотя и важной статьей вывоза, но в основном, за исключением указанных лет, не главной. Это показывает табл. 1, в которой представлена доля в суммарном экспорте главных товарных категорий (превышающих 2,5 % вывоза каждая) по трехлетиям в начале и в конце первой четверти XIX в.

Обращает на себя внимание падение вывоза пеньки, которой в 1800-е гг. продавалось более 3 млн пудов ежегодно, а с наступлением мирного периода повсеместно стали строить и ремонтировать меньше кораблей, так что потребность в сырье для канатного производства повсеместно снизилась, и пеньки вывозилось не более 2,5 млн пудов в год. Несколько сократился и вывоз железа, обусловленный успехами английской железоделательной промышленности.

Из-за того что публикация торговой статистики прерывалась во время континентальной блокады, мы, к сожалению, не можем увидеть, насколько чувствительно сказалась блокада на структуре экспорта. Статистику вывоза наиболее важных товаров в динамике с учетом 1808–1811 гг. привел Г. П. Неболсин, который, как редактор официальной «Коммерческой газеты», имел доступ к неопубликованной статистике [7, ч. I, таблица]. К сожалению, она

Таблица 1

Доля важнейших товаров в русском экспорте в разные моменты (по стоимости, % к общему экспорту соответствующего времени) /

Table 1

The principal commodities share in Russian exports at different triennial periods (by values, as a percentage of total exports of the corresponding time)

1802–1804 гг.	1819–1821 гг.
Пенька / Hemp: 17,9 %	Сало / Tallow: 20,7 %
Хлеб / Cereals: 16,9 %	Хлеб / Cereals: 17,6 %
Сало / Tallow: 16,4 %	Лен / Flax: 11,9 %
Лен / Flax: 10,7 %	Пенька / Hemp: 10,9 %
Железо / Iron: 5,9 %	Семя масличное / Linseed & Hempseed: 5,4 %
Текстиль / Cloth: 5,9 %	Текстиль / Cloth: 4,6 %
Семя масличное / Linseed & Hempseed: 3,6 %	Медь / Copper: 4,4 %
Меха / Furs: 3,3 %	Меха / Furs: 2,9 %
Кожи выделанные / Leather: 3,0 %

Рис. 3. Динамика структуры импорта Российской империи, 1802– 1823 гг. (в процентах от общей стоимости импорта)

Fig. 3. Dynamics of the Russian Empire imports structure, 1802–1823 (as a percentage of the total value of imports)

так и осталась неопубликованной и вряд ли дошла до нашего времени, а он показал динамику торговли только в натуральных единицах, поэтому объемы вывезенного льна и сала трудно сопоставить друг с другом, хотя объемы продажи разных важных товаров за 1806-1810 гг. в натуральных единицах имеют интересную и различную динамику.

В 1812-1813 гг. неожиданно вдруг возникла большая экспортная перепродажа колониальных товаров. В 1812 г. при общем вывозе в 35,4 млн руб. (139 млн руб. ассигнациями 1812 г.) из России был вывезен кофе на 2 млн руб., сахар на 1,9 млн, хлопок на 1,6 млн, индиго на 273 тыс., колониальные пряности на 275 тыс. руб. (перец, гвоздика, мускат и корица). Этот реэкспорт, которого ранее не бывало, продолжился в меньших объемах в 1813 г., а потом обратно сошел на нет. Хотя нам не удалось найти подтверждений в источниках, представляется, что короткий всплеск экспорта колониальных товаров из России связан с временным переносом посреднической торговой деятельности из немецких (Ганзейских) городов, оккупированных Францией.

Импорт России, как это видно из рис. 2, в значительной части состоял из небольшого набора товаров.

Часть импорта первой четверти XIX в. приходилась на продовольствие (сахар, чай, вино, фрукты и орехи, соль, пряности, сельдь и т. д.). Доля этой категории на протяжении всего периода была стабильной (40-45 % от общей стоимости импорта), значительных изменений внутренней структуры «жизненных припасов» тоже не видно. Самым значительным в этой группе был привоз сахара, внутренних источников производства которого в России в то время не было. В 1800-1815 гг. сахара импортировалось на 3–5 млн руб., после 1816 г. – на 6-8, до 10 млн руб., и даже более чем на 12 млн руб. в 1820 г., в первый год действия фритредерского тарифа.

Сахар можно было привезти рафинированный, готовый к конечному потреблению («в головах»), и в виде сахарного песка – совсем не такого, к которому привыкли мы, а представлявшего собой кристаллизованный неочищенный сахарный сироп, сырье для рафинадных заводов. В 1802–1805 гг. привозили в основном рафинад, его по стоимости выходило в 10–15 раз больше, чем сахарного песка, вместе на 4–5 млн руб. Правительство приняло меры к развитию собственных рафинадных заводов, и в 1806–1807 гг. рафинада привезли больше уже только в 6–7 раз, чем песка, а в 1811 г. привоз рафинада по европейской границе был и вовсе запрещен. В 1816–1821 гг. рафинад снова разрешили к привозу, но его в импорте стало уже в 3–5 раз менее по стоимости, чем песка, а с 1822 г. опять запретили привозить, и импортировалось только сырье, в основном из Америки (преимущественно с Кубы, намного меньше из Бразилии) [7, ч. 2, с. 230]. Интересно, что рафинадные заводы размещались непосредственно рядом с пунктами привоза сырья (песок, патока и меласса), так что в начале XIX в. вся сахарная промышленность России была сосредоточена в Санкт-Петербурге, Риге и Архангельске.

Самой крупной непродовольственной категорией привоза были ткани всех сортов, в значительно меньшей степени - сырье для их производства, причем, например, хлопок привозили в основном в виде пряжи (машинной английской), а не сырца. Вообще импорт тканей шел по всем границам, в том числе из Персии (особенно по сухопутной кавказской границе на внутреннее потребление недавно присоединенных княжеств), из среднеазиатских ханств и Китая. Однако на фоне морского европейского привоза, преимущественно английского, азиатский импорт шерстяных и шелковых тканей составлял небольшую часть, 5–10 %. Хлопчатобумажные ткани тоже привозили наполовину из Европы, но столько же покупали в Азии: в 1800-е гг. больше в Китае, в 1810-е гг. - у ташкентских и бухарских купцов.

В целом рис. 3 показывает, что говорить о существенных сдвигах в структуре импорта в первой четверти XIX в. не приходится так же, как и в экспорте. Рассмотрим, как и для экспорта, долю важнейших товаров в общей стоимости импорта в начале и в конце периода (так же по трехлетиям, не менее 2,5 % общей стоимости трехлетнего импорта). Для табл. 1 (по экспорту) мы взяли период с 1819 по 1821 г., чтобы избежать влияния аномального вывоза хлеба, а для табл. 2 (по импорту) придется взять трехлетие 1817–1819 гг., чтобы не включать аномальное влияние тарифа 1819 г.

Табл. 2 также показывает нам, что картина импорта Российской империи за 15 лет изменилась мало, она имела ярко выраженный потребительский характер. В структуре привоза можно увидеть усиление позиций сырья для текстильного производства (хлопок, шелк, краски – преимущественно

Таблица 2

Доля важнейших товаров в русском импорте в разные моменты (по стоимости, % к общему импорту соответствующего времени) /

Table 2

The principal commodities share in Russian imports at different triennial periods (by values, as a percentage of total imports of the corresponding time)

1802–1804 гг.	1817–1819 гг.
Текстиль / Cloth: 30,7 %	Текстиль / Cloth: 22,8 %
Сахар / Sugar: 13,6 %	Сахар / Sugar: 16,3 %
Алкоголь / Alcohol: 7,6 %	Хлопок (с пряжей) / Cotton: 12,9 %
Краски / Dyes: 5,3 %	Алкоголь / Alcohol: 8,9 %
Шелк / Raw silk: 4,5 %	Краски / Dyes: 6,2 %
Чай / Tea: 4,4 %	Шелк / Raw silk: 3,7 %
Хлопок (с пряжей) / Cotton (raw & twisted): 4,2 %	Фрукты и орехи / Fruits and Nuts: 3,0 %
Фрукты и орехи / Fruits and Nuts: 4,1 %	Чай / Tea: 2,8 %
Соль / Salt: 3,0 %	Кофе / Coffee: 2,7 %
	Соль / Salt: 2,5 %

индиго, кошениль, крап и сандал). Однако пока уровень в 2,5 % импорта не могли еще преодолеть не только машины по отдельности (0,06 % импорта 1817–1819 гг.), но и все инструменты, приборы, металлические изделия вместе взятые – всего 2,2 % общего привоза 1817–1819 гг.

До 1827 г. статистика внешней торговли России не показывала разделения торговли по странам назначения товаров и их происхождения. Приводилось разделение торгового флота в портах по кораблям «разных наций», и с 1813 г. даже было показано, из каких стран корабли прибыли и в какие отправились, но принимать эти показатели за распределение торговли по странам можно только очень приблизительно, потому что статистика не показывает, какие товары привозили и увозили эти корабли, а регистрирует только их грузовой тоннаж. Скажем, однако, что доминирование английских кораблей в мирные годы было подавляющим, привоз из Англии и вывоз в Англию был тоже самым большим, но Англия в принципе была крупнейшим морским посредником в мире и во множестве перепродавала товары одних стран другим.

Таможенная статистика, однако, показывала распределение статистики по направлениям, и по ней мы можем увидеть значение азиатской торговли. Географическое положение России издавна делало важной прямую и посредническую торговлю с азиатскими странами, однако уже к началу XIX в. роль морской торговли в мире стала настолько существенной, что места для посреднической торговли России оставалось немного. Суммарный вывоз по азиатской таможенной границе составлял 7–12 % от общего вывоза России, привоз – 10–17 % от всего привоза. Азиатская торговля осуществлялась с теми регионами, до которых не могла достать морская торговля европейцев и американцев: с Кавказом и, через

Кавказ, – с северо-восточной Турцией, с прикаспийскими провинциями Персии, со Средней Азией, с Северным Китаем.

Русско-китайская торговля почти вся велась караванным путем через Кяхту, как и в XVIII в. Кяхтинская торговля была меновой, т. е. экспорт был строго равен импорту, а продажи на серебро не было ни с одной стороны. Статистика русско-китайской торговли известна, в том числе за годы отсутствия торгового ежегодника22. В первые годы XIX в. (до 1806 г.) стоимость этой торговли составляла 3–4 млн руб., т. е. 8–10 % всего торгового оборота России, в первые годы континентальной блокады – даже до 12 % оборота. За 1808–1812 гг. она сильно сократилась в абсолютном выражении из-за проблем с поставками транзитных европейских товаров (сукна) и потом находилась в пределах 1–2 млн руб. в год, 3–4 % общего торгового оборота России.

Во второй половине XVIII в. важнейшим предметом привоза из Китая были плотные хлопчатобумажные ткани (бязь, даба и китайка). Но уже к началу XIX в. важное значение приобрел также импорт чая. В 1802 г. на хлопчатые ткани приходилось 55 % общей стоимости импорта, на чай - 42 %. Однако импорт тканей быстро уменьшался, а импорт чая рос; они сравнялись уже в 1804 г., с 1813 г. на чай приходилось не менее 70 % всего китайского импорта, с 1820 г. - не менее 80 %. Импорт тканей в 1820-е гг. составлял уже менее 5 % от всей стоимости: в 1802 г. их было променяно на 1,75 млн руб., в 1812 г. – уже на 300 тыс. руб., в 1822 г. – менее чем на 230 тыс. руб. В очень небольшом количестве привозились также дорогие шелка. Чая же из Кяхты в 1792 г. было привезено 24,5 тыс. пудов23, в 1812 - 48 тыс., в 1822 г. - 115 тыс. пудов. Часть чая расходилась на местное потребление, но в основном чай везли через Иркутск на Нижего- родскую ярмарку, где купцы выменивали новые товары к отправке в Кяхту. Заметим, что значительная часть обмена приходилась на кирпичный чай, т. е. низшего сорта, частично из веток чайного куста, прессованный в «кирпичи» и популярный у кочевников. Кирпичный чай частично расходился между сибирскими народами, калмыками и башкирами российского подданства, а частично перепродавался в Среднюю Азию. В 1792 г. кирпичного чая в Кяхте было променяно 11,6 тыс. пудов, что составило 47 % всего чая по массе (но не по стоимости, потому что цена кирпичного чая существенно более низкая, чем байхового). В 1807 г. купили 33,7 тыс. пудов кирпичного чая (только 41 % от общей массы). После 1817 г. кирпичный чай составлял 25–35 % от всей массы [15, с. 83–84].

Вывоз из России в Китай в конце XVIII в. опирался в первую очередь на пушнину. Кяхтинская торговля имела большое значение для развития Российско-Американской компании, доходы которой происходили от добычи пушнины, которая частично отправлялась на кораблях в Санкт-Петербург, но в основном уходила в Кяхту. Постепенно, однако, роль мехов в кяхтинской торговле снижалась, а их место было занято транзитным сукном, привозимым из прусской Силезии и называемым по местам производства мизерицким, масловым и карновым. За 1815–1818 гг. суммарно в Китай было вывезено около 1 млн аршин как русского, так и иностранного сукна (из них 48 % русского) [5, с. 215–216]. Некоторую роль еще играл вывоз выделанных кож, юфти и сафьяна, так же высокий в XVIII в. и постепенно уменьшавшийся.

Значение черноморской торговли в первой четверти XIX в. было еще невысоким: в 1800-е гг. стоимость торгового оборота через Черное море даже в мирные годы составляла 6-7 % от общего внешнеторгового, а к началу 1820-х гг. дошла только до 9–10 %. Только в пиковые 1816–1817 гг. экспорт по Черному морю превысил 20 % от общего экспорта за счет вывоза пшени- цы, притом по высокой цене. Импорт через Одессу в эти годы оставался низким (за хлеб платили не товарами, а серебром). Однако в эти годы хорошо окупались усилия по налаживанию транспортировки зерна через Одессу, совсем еще тогда молодой порт. Кризис закончился, а налаженная транспортировка продолжила использоваться, и с этого момента объемы одесской торговли начали расти [13].

Заключение

Внешняя торговля России от начала XIX в. до конца первой его четверти мало изменилась как в абсолютном выражении, так и по структуре. При этом она испытала значительный провал в наполеоновскую эпоху 1805-1815 гг., в особенности в начале континентальной блокады. Почти на всем протяжении периода, в соответствии с официальной статистикой, экспорт превышал импорт (значительное превышение импорта было отмечено только в 1820 г., при расцвете действия фритредерского тарифа), но некоторое количество импорта определенно оставалось неучтенным из-за распространения контрабандного привоза.

Основным торговым партнером, особенно по экспорту, была Англия; на азиатскую границу приходилась примерно десятая часть всех оборотов.

По современным оценкам, обороты внешней торговли России составляли 6-8 % от мировой на протяжении всей первой четверти XIX в. (4-5 % во время присоединения к континентальной блокаде)24. Из-за того что российская торговая статистика в этот период была лучше, чем в среднем по миру, эти цифры, вероятно, завышены, но и глобальная торговля того времени представляется не настолько развитой, чтобы это завышение было заметным. Качественно эти цифры говорят о довольно высоком и стабильном тогда международном значении русской внешней торговли. В ближайшем будущем ей предстояло столкнуться с вызовами индустриального развития Европы.