«Директор угольных промыслов»: Н. А. Львов и институционализация угольного ведомства в России конца XVIII начала XIX века
Журнал: Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология @historyphilology
Рубрика: Российская история
Статья в выпуске: 8 т.25, 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена анализу процессов репрезентации угля как «полезного» ресурса и институционализации его добычи в Российской империи конца XVIII – начала XIX в. на примере деятельности первого «директора угольных промыслов» Н. А. Львова. Показано, каким образом идеи камерализма легитимировали каменный уголь в качестве ресурса, значимого для государства. На основе анализа источников выявляются противоречия между дискурсивной легитимацией угля и практическими результатами его апробации. Несмотря на экономическую нерентабельность боровичского угля, именно репрезентация его пользы сыграла ключевую роль в ранних попытках институционализации угольной отрасли и включения России в глобальные дискуссии о «пользе» угля и в процессы создания особых административных институтов управления минеральным топливом.
Короткий адрес: https://sciup.org/147255357
IDS: 147255357 | УДК: 94(47).071 | DOI: 10.25205/1818-7919-2026-25-8-57-67
“Director of the Coal Mines”: N. A. Lvov and the Institutionalization of the Coal Administration in Late 18th Early 19th Century Russia
The article explores how coal was portrayed as a “useful” resource and its early institutionalization in the Russian Empire at the turn of the 19th century. It highlights Nikolai A. Lvov, appointed in 1797 as “director of the coal mines,” responsible for exploring and utilizing mineral fuel. The study argues that coal’s administrative focus was driven more by discourses emphasizing utility, public benefit, fiscal responsibility, forest conservation, and rational utilization of domestic natural resources. Utilizing archival correspondence, official reports, project memoranda, legislative acts, and Lvov’s 1799 treatise, ‘On the Utility and Use of Russian Mineral Coal,’ the paper reconstructs how the discourse surrounding coal’s usefulness served to legitimize extraordinary authority, established Lvov’s expertise, and aimed to institutionalize the coal commission. A tension existed between discursive legitimation and practical outcomes, as experimental tests of the Borovichi deposits revealed limitations, such as cost, suitability, and competitiveness, despite their perceived value and potential to replace English coal. Yet, even when experiments failed, the administrative and symbolic importance persisted, exemplifying how natural resources can spur institutional change before becoming commercially essential. The article concludes that early Russian coal efforts were shaped by cameralist ideas, Enlightenment progress, expert authority, and the resource’s symbolic significance for state prosperity and public welfare.
Текст научной статьи «Директор угольных промыслов»: Н. А. Львов и институционализация угольного ведомства в России конца XVIII начала XIX века
,
,
В январе 1806 г. министр финансов А. В. Васильев в докладе Александру I 1 поставил под сомнение целесообразность дальнейшей разработки угля в Новгородской губернии и, в частности, выдвинул обвинения против неподконтрольной деятельности покойного Н. А. Львова (1753–1803), который был «непосредственным и неподчиненным начальником угольных кариер <…> управлял тем производством, не относяся ни к кому, ни о занятиях своих, ни о успехах, ни о расходе денег» 2. По высочайшему указу Павла I Н. А. Львову в сентябре 1797 г. была предоставлена должность «директора над всем угольным производством» 3 [ПСЗРИ-1, 1830, т. 24, № 18148, с. 738–741]. Этот пост давал ему формальные полномочия по разведке и добыче каменного угля и значимый символический капитал. Название должности свидетельствовало, что репрезентация пользы угля, помимо камеральных советов о рациональном управлении хозяйством [Tribe, 1988; Wakefield, 2009; Graber, 2016], давала возможность получить полномочия для реализации проектов. Случай Н. А. Львова ставит ряд вопросов: как в России формировалась репрезентация угля как полезного ресурса, какие политические, экономические и символические значения ему приписывались? Как этот дискурс пользы угля способствовал институционализации его добычи – созданию новых должностей, полномочий и форм управления – и как он позволял Н. А. Львову аккумулировать административное влияние и реализовывать проекты?
В литературе об истории добычи угля в Российской империи второй половины XVIII в. преобладают либо описания конкретных экспедиций [Зворыкин, 1949; Каплан, 1949; Шухардин, 1950], либо констатация сдерживающей роли крепостного права [Дьяконова, 1999; Миронов, 2014; Давыдов, 2023; Broadberry, Korchmina, 2024]. При этом вне поля зрения остается вопрос о репрезентации пользы угля и ее связи с практиками управления. Этот вопрос можно переосмыслить через рамку environmental history. Так, Э. Бруно подчеркивает, что физические свойства ресурсов и представления о них влияли на политические решения [Бруно, 2024]. Е. С. Кочеткова демонстрирует связь между ролью лесных ресурсов в политике СССР и созданием целой административной инфраструктуры [Kochetkova, 2024]. Е. М. Лупанова показывает, как дискуссии об истощении лесов формировали управленческие проекты [Лу-панова, 2022], а К. Джонс и О. Барак описывают уголь в XIX в. как драйвер создания «ландшафтов интенсификации» – комплексов управленческих и технологических практик, вовлекавших регионы в процессы рационализации управления природными ресурсами и их использования через создание специфической административной инфраструктуры в глобальном измерении [Jones, 2014; Barak, 2020].
При этом остается недостаточно изученным, как распространение британских практик добычи и импорта угля [Newman, 1985, p. 192–193, 214, 317–320; Захаров, 2005, с. 124–125] укрепляло позиционирование угля как полезного ресурса. Генезис дискурса полезного угля не анализировался в контексте взаимодействия камерализма и натуральной истории [Куприянов, 2005, с. 130–133; Бекасова, 2010; Klein, 2020, p. 226–227]. Между тем именно камеральная установка на рациональное управление, опиравшаяся на научное познание «внутренних свойств» ресурсов, в сочетании с просветительской идеей общественного блага легитимировала уголь как объект государственного интереса. В литературе о Н. А. Львове его угольные проекты рассматриваются преимущественно описательно как часть образа чело- века эпохи Просвещения [Никулина, 1952; Глумов, 1980; Милюгина, Строганов, 2008, с. 212–218].
В центре исследования – вопрос о роли дискурса полезного угля в конституировании управленческих практик природными ресурсами в России конца XVIII – начала XIX в. В статье мы показываем, как практики и высказывания, связанные с дискурсом «полезного» угля, способствовали концентрации исключительных административных полномочий в руках Н. А. Львова.
Исследовательская оптика исходит из агентности материального – свойства угля влияли на социальные и административные практики. Понятие «административного предпринимателя» позволяет рассматривать высказывания Н. А. Львова о пользе минерального горючего как попытку превратить «поручение» в устойчивое «учреждение» и закрепить за собой экспертный статус [Андриайнен, 2011; Федюкин, 2020].
Источниковую основу исследования составляют делопроизводственные материалы – отношения, письма, рапорты, проектные записки – из фонда Берг-коллегии РГАДА и фонда Горного департамента РГИА. Эти документы позволяют реконструировать процесс институционализации дирекции угольных промыслов Н. А. Львова, а также проследить, как в административной переписке обосновывались польза каменного угля, экспертный статус Львова и необходимость особых управленческих полномочий. Архивные материалы дополняются опубликованными источниками: трактатом Н. А. Львова «О пользе и употреблении русского земляного угля» 1799 г., журналами Совета при Высочайшем дворе Павла I, публикациями «Трудов Вольного экономического общества», а также законодательными актами из Полного собрания законов Российской империи. Эти источники позволяют выявить, как разные акторы позиционировали уголь в качестве полезного ресурса в административном и публичном пространстве России второй половины XVIII – начала XIX в.
Ключевым интеллектуальным контекстом, обусловившим восприятие угля как полезного государственного ресурса, выступал камерализм [Graber, 2016, p. 56; Bartlett, 2017, p. 65–66; Raskov, 2020; Петриков, 2024, с. 50–51]. Эта система представлений и управленческих практик, нацеленная на рационализацию использования населения, торговли и природных ресурсов для роста государственных доходов, позиционировала уголь как стратегически «полезный» ресурс. В трудах камералистов уголь рассматривался как инструмент демографической и экономической политики. Так, камералист И. Г. Г. Юсти утверждал, что использование угля при дефиците древесины способствовало бы «знатному размножению народа» [Юсти, 1772, с. 140], принесло бы «превеликую пользу» при отоплении зданий, на «разных заводах и варницах» [Там же, с. 167]. Таким образом, природные ресурсы становились объектами государственного интереса [Там же, с. 5–6, 168].
Схожее позиционирование угля осуществлялось и на страницах «Трудов Вольного экономического общества». В 1768 г. Якоб фон Штелин опубликовал статью «О приискании каменного уголья в Российской империи, а особливо в Новгородской губернии» [Труды Вольного экономического общества, 1768, с. 225], где он пытался убедить читателя в наличии трех глобальных тенденций: в постепенном истощении лесных ресурсов [Лупанова, 2022, с. 251–256, 273–275, 295–296], в широком употреблении каменного угля во всей Европе и в экономических выгодах перехода на минеральное топливо. Он отмечал, что в Великобритании при употреблении угля не только сберегался дорогой «дефицитный» лес [Аллен, 2014, с. 123–124], но и приумножалось богатство лендлордов, обеспечивались заработком рабочие, и пополнялась государственная казна за счет экспорта [Труды Вольного экономического общества, 1768, с. 224–225]. Швеция, земли Германии, владения Габсбургов, Польша и Швейцария приводились им как примеры государств, в которых уголь употреблялся «с великою пользой» для получения «бесчисленных» выгод [Там же, с. 225–226]. Добыча каменного угля должна была стать инструментом включенности России в «глобальные» явления «экономического века» [Петриков, 2024, с. 39, 48–50, 69].
В выпуске «Еженедельных известий» ВЭО в марте 1789 г. статья под названием «О каменных угольях, случайно в Симбирском Наместничестве найденных…» была полностью посвящена не описанию обнаруженных приисков каменного угля, а подробному перечислению советов по употреблению этого минерала в разных отраслях хозяйства [«Еженедельные известия Вольного экономического общества», 1789, № 212, с. 305–309]. В тексте подчеркивалось, что употребление угля в других странах привело к «великим успехам в пользу хозяйства», а акцент на опыте Англии и Германии позиционировал каменный уголь как ресурс, игравший важную роль в конструировании государственного блага, что должно было мотивировать к созданию собственной угольной отрасли.
Так, в 1787 г. подполковник и директор Симбирской экономии П. А. Макаров в сообщении к Симбирской казенной палате о необходимости разработки найденного угля и оказании финансовой помощи для этого подчеркивал, что употребление нового минерала принесло бы пользу «при ковке железа и при плавке» металла, пользу для винокуренных заводов 4. В письме к А. А. Безбородко в 1787 г. президент Коммерц-коллегии А. Р. Воронцов подчеркивал, что обнаруженный в 1786 г. Н. А. Львовым уголь в Новгородской губернии можно было «с великою удобностию и выгодою» употреблять для обжига кирпичей, готовки пищи, а также на винокуренных и сахарных заводах [АКВ, 1886, с. 493–496]. Характеризуя уголь как источник «ощутительных выгод» для экономического хозяйства, Воронцов отдельно акцентировал внимание на том, что предполагаемая стоимость доставки в 3,5 коп. за 1 пуд угля была бы гораздо дешевле импорта английского угля. Позднее Адмиралтейств-коллегия в отношении к президенту Берг-коллегии М. Ф. Соймонову 30 июля 1798 г. отметила, что покупка 1 пуда английского угля в 1796–1798 гг. обходилась в 20–23 коп. 5 Следовательно, представления об обладании дешевым каменным углем отражали идеи камералистов о максимизации эффектов рационального употребления собственных природных ресурсов.
Арифметические подсчеты с рассуждениями об экономических аспектах добычи становились результатом «хозяйственных» экспериментов с каменным углем. Это должно было убедить монархов и сановников в выгоде нового предприятия для казны. Например, в приложении к записке 1786 г. Н. А. Львов представил данные о соотношении между расходом угля и дров для обжига кирпича и денежных затрат на эту операцию [Зворыкин, 1949, с. 280– 281]. По его расчетам, стоимость обжига 1 000 ед. кирпича дровами обходилась в 3 руб. (30 000 руб. в год), а углем – в 1 руб. (10 000 руб. в год) [Там же]. Польза угля определялась и апробацией его химических свойств. В 1792 г. И. Георги признал присланный из Симбирского наместничества уголь «годным» к употреблению как хозяйственное топливо [Труды Вольного экономического общества, 1792, с. 308–309], а в 1794 г. Т. Ловиц сравнил калужский образец В. А. Левшина с «англинским лосковым» углем 6.
Берг-коллегия в 1789 г. представила записку, в которой арифметические данные дополнительно легитимировали представление о пользе каменного угля. Указывая, что казна ежегодно тратила на импорт английского каменного угля до 45 000 руб. по цене 8–12 коп. за пуд,
Берг-коллегия предлагала начать немедленную добычу собственного каменного угля для получения более дешевого отечественного топлива [Зворыкин, 1949, с. 282–283].
Таким образом, камералистская репрезентация пользы угля создавала поле, в котором формировались первые административные проекты его добычи. Проекты Н. А. Львова складывались в этом интеллектуальном и административном контексте, где цель достижения «общественного блага» сочеталась со стремлением отдельных акторов к обретению административных полномочий по управлению природным ресурсом.
Высочайшим указом от 21 августа 1797 г. Н. А. Львову вверялось «особое руководство» по разработке каменного угля и внедрению «сего полезного вещества» в хозяйственный оборот. Мотивировочная часть акта указывала на него как на главного «первооткрывателя» пригодного угля в 1786 г., что легитимировало и его статус эксперта [ПСЗРИ-1, 1830, т. 24, № 18104, с. 689–690]. Однако материалы Берг-коллегии свидетельствовали о скептических оценках специалистами качества представленных образцов. Так, еще в 1768–1771 гг. химики отмечали, что новгородский уголь по «доброте» и теплоотдаче уступал английскому и был пригоден лишь для узких нужд – производства серы и топления печей 7. Таким образом, польза угля для промышленности, официально подтвержденная Горным училищем в 1786 г., была не столько его объективным свойством, сколько ключевым ресурсом в конструировании административного статуса Львова.
Утвержденный указом Павла I в сентябре 1797 г. проект Н. А. Львова репрезентировал пользу каменного угля через риторику камерализма. Львов опирался на представления камералистов о рациональном хозяйствовании, экономии средств, сохранении лесных ресурсов и использовании «естественных» преимуществ империи, что обосновывалось данными о значительных расходах на импорт английского угля. Львов прямо ссылался на ведомости Коммерц-коллегии за 1793–1797 гг., согласно которым на импорт английского угля было потрачено до 282 102 руб. [ПСЗРИ-1, 1830, т. 24, № 18148, с. 738]. При этом деньги, «остающиеся в отечестве», послужили бы «обогащению края и рабочих людей» [Там же, с. 740]. Апелляции к увеличению ввоза угля и необходимости снижения его стоимости также становились аргументами для угольных проектов внутри России. Помимо этого ориентация на английский опыт в добыче угля включала эти проекты в общеевропейский контекст практик добычи и управления минеральным топливом. Н. А. Львов в 1786 г. указывал в письме к графу А. Р. Воронцову, что он пытался найти уголь, который бы сравнился по уровню «жаркости» с углем из Ньюкасла [АКВ, 1886, с. 504–506].
Тем самым проект закреплял за «директором угольных промыслов» право определять потенциал залежей и верифицировать пользу минерального топлива. Император фактически санкционировал полномочия Львова «…для распространения в Государстве пользы, от угольного потребления происходящей <…> под присмотром знающего человека» [ПСЗРИ-1, 1830, т. 24, № 18148, с. 739]. Это утверждение аргументировалось тем, что из-за народных предубеждений и отсутствия достаточных технических знаний новая угольная отрасль должна быть вверена одному эксперту [Там же], и отражало представления образованной элиты о просветительской роли благородного сословия 8.
Проект Н. А. Львова включал экономические расчеты и меры по поддержке угольной отрасли. Он утверждал, что использование угля снизит цену дров на 30 % и удешевит продукцию. Для привлечения частных лиц к промыслу Львов предлагал выдачу 20-летнего банковского займа или прямой ссуды – с предоставлением каждому предпринимателю («охотнику») от 10 до 12 казенных рабочих [ПСЗРИ-1, 1830, т. 24, № 18148, с. 739–741]. Трудности добычи также объяснялись физическими свойствами угля (хрупкость, особенности залегания) и отсутствием опытных рабочих, так как их неумение вело к порче угля и производству малоценной мелкой фракции [Там же, с. 739].
19 октября 1797 г. Советом при Высочайшем дворе была рассмотрена записка М. Ф. Соймонова с разъяснением пунктов сентябрьского проекта Н. А. Львова [АГС, 1888, с. 337–338]. В 14-м пункте о «границах» полномочий директора угольных промыслов от губернского начальства подтверждалось, что о «независимости от земского начальства <…> нужно от Правительствующего Сената сделать предписание» [Там же, с. 344–345]. Совет нашел разъяснения М. Ф. Соймонова «приличными» [Там же, с. 337] и рекомендовал ассигновать Львову дополнительные 20 000 руб., что было утверждено императором 2 ноября 1797 г. 9
Несмотря на благоволение императора и одобрение Совета, Н. А. Львов не сразу получил указ об учреждении угольного производства на постоянной основе, как и необходимые денежные средства. В письме М. Ф. Соймонову 14 декабря 1797 г. директор угольных промыслов утверждал, что он обладал сведениями о разных месторождениях каменного угля в империи, но из-за отсутствия решения по его всеподданнейшему отношению и дополнительных финансовых ресурсов он не мог «освидетельствовать» эти прииски 10. Весной 1798 г. шла активная переписка между М. Ф. Соймоновым и государственным казначеем А. И. Васильевым, приведшая к выделению денег Львову для разработки угля в Новгородской губернии 11. В итоге финансирование проекта Н. А. Львова составляло до 91 365 руб. 12
Летом 1798 г. Адмиралтейств-коллегия обратилась к директору угольных промыслов с запросом о возможности поставок каменного угля для маяков и Ижорских заводов 13. Н. А. Львов, подчеркивая экспериментальный характер угольной экспедиции в Новгородской губернии, сообщил о невозможности дать оценку расходов на поставку топлива, указав на потенциальную возможность поставки свыше 14 тысяч пудов угля 14. «Успешная» апробация угля открывала для Львова перспективы укрепления его административного положения и усиливала неопределенность его статуса. Н. А. Львов подготовил новый проект о разработке каменного угля, который должен был ввести «регулярность» в существование угольной экспедиции. Первым шагом стал рапорт Львова Соймонову от 4 июля 1798 г., в котором он подробно объяснял, какую пользу могла бы принести разработка и употребление каменного угля при наличии предписания о дальнейшем производстве «угольных работ в Государстве» [АГС, 1888, с. 353–354]. Львов указал, что он представлял образцы угля Павлу I из 8 открытых в империи приисков, а также уже поставил в столицу 54 450 пудов угля [Там же, с. 354]. Понимая, что изначальный проект, предлагавший учредить «постоянную» разработку каменного угля во всей империи, был невыполнимым из-за необходимости привлечения большого объема ресурсов и специалистов, Львов предлагал сократить расходы и ограничить географическую зону разработки: «правительство, ничего не теряя, могло бы в короткое время употреблением угля в Государстве открыть новую отрасль внутренней торговли» [Там же, с. 355].
Эта версия львовского проекта была одобрена на заседании Совета при Высочайшем дворе 15 июля 1798 г., а 5 августа вице-канцлер А. Б. Куракин вернул журнал заседания с объявлением «всемилостивейшего одобрения» всех «записанных положений Совета» 15. Напротив пункта Совета о согласии с мнением Львова о территориальном ограничении разработки каменного угля под его руководством император оставил карандашную резолюцию «Быть по мнению Львова» [Там же, с. 351].
Усилия Львова по созданию дирекции угольных промыслов в качестве «регулярного» института власти увенчались успехом. 24 августа 1798 г. был издан высочайший указ, который официально закреплял «начальство и управление Львова» над угольным производством для поставок угля в Москву и Петербург, и легитимировал его позиции как эксперта [ПСЗРИ-1, 1830, т. 25, № 18638, с. 356]. В то же время новый проект ограничивал действия Львова в разработке и добыче угля областью между Санкт-Петербургом и Москвой из-за острой потребности жителей в топливе [Лупанова, 2022, с. 251–257], хотя он и не лишался права «окончательного» удостоверения качества открытых в империи каменноугольных приисков.
Его книга «О пользе и употреблении русского земляного угля», в 1799 г. напечатанная по высочайшему повелению Павла I, также стала инструментом укрепления административных позиций [Львов, 1799]. Кратко перечисляя возможности употребления минерального топлива в разных технологических процессах для снижения расходов, директор угольных промыслов отдельно воспроизводил риторику о своей «незавидной» участи. Описывая свою роль первооткрывателя, показавшего разные выгоды от употребления минерального ресурса, Львов сетовал на то, что он терпел «всякого рода неудачи 10 лет», а его открытия подвергались осмеянию [Там же, с. 46]. В обезличенной форме он описывал, что «зачинатели» каких-либо проектов всегда подвергались строгому и пристрастному суду [Там же, с. 45]. Экономия казенных средств, открытие нового источника для производства серы, понижение цен на дрова и «обогащение края» с угольными месторождениями были главными причинами, которые « заставили меня искать уголь » [Там же, с. 47].
Институционализация угольного ведомства и закрепление нового административного статуса Н. А. Львова выявили отсутствие общего административного знания о правильных способах обращения с углем. Это вело к конфликтам между ведомствами и ставило под сомнение экспертный статус самого «директора». Один случай произошел в сентябре 1801 г. Чиновники Адмиралтейств-коллегии, получив боровичский уголь для употребления на маяках и на Ижорском заводе, заявили, что он «…ни к ковке, ни к плавке вещей <…> к употреблению не способен, а тем менее для маяков, где нужно пламя, которое он не имеет» [Федорова, 1999, с. 48–59]. Н. А. Львов в письме Н. С. Мордвинову попытался оспорить это утверждение, сделанное на основе записки И. П. Баллея [Там же, с. 55].
Разбирательство о каменноугольной добыче в Боровичах Новгородской губернии, начатое в 1804 г. после смерти Н. А. Львова, выявило противоречия в понимании способов оценки использования российского угля. В выпуске «Технологического журнала» в 1804 г. академик А. Волков отмечал, что «те угли» «не только к домашнему, но и к различному употреблению в заводах весьма полезны быть могут» [Технологический журнал, 1804, с. 94]. В сентябре 1806 г. каменный уголь был опробован управляющим Старорусским соляным заводом Ф. Канкриным, отметившим в рапорте министру финансов А. И. Васильеву, что нашел его «весьма хорошим и дающим <…> пыл гораздо более, нежели всех известных угольев» 16. Тем не менее дороговизна добычи и доставки угля к заводу делали его применение нерентабельным в сравнении с дровами 17. Позднее, 11 мая 1808 г., управляющий Кронштадтским чугунолитейным заводом А. А. Фуллон отмечал, что боровичский уголь был не способен к плавке чугуна и его можно было употреблять лишь вместе с английским для обжига железных деталей 18. Во всеподданнейшем докладе новый министр финансов Ф. А. Голубцов 26 августа 1808 г. утверждал, что дальнейшая разработка каменного угля «безнадежна» 19. Недолгий опыт практического применения боровичского угля показал, что, несмотря на отдельные положительные экспертные оценки его технологических свойств, определяющим фактором для государственной поддержки оказалась экономическая прагматика, что и привело к отказу от дальнейшей разработки угольных месторождений.
Таким образом, деятельность Н. А. Львова позволяет проследить механизмы включения угля в интеллектуальные представления эпохи и связанные с ними административные практики. Камералистская стратегия репрезентации пользы минерального топлива позволяла раз- ным чиновникам надеяться на получение полномочий для добычи топлива. Будучи экономически нерентабельным, минеральное топливо в конце XVIII столетия приобрело иные формы полезности. Оно работало как инструмент карьерного роста и укрепления статуса «административного предпринимателя». Дирекция угольных промыслов Н. А. Львова стала институциональным воплощением репрезентации пользы минерального топлива как важного государственного ресурса.